«Второе место для тебя, или как я научился любить»

Глава 11. Ловушка из тепла. Комната была погружена в полумрак. Только уличные огни, преломляясь в стекле, ложились мягкими бликами на стены. Феликс лежал на кровати, не двигаясь, глядя в потолок. В голове шумело — не от усталости, а от мыслей, которые, как назло, не умолкали. Перед глазами стоял Хёнджин — спокойный, собранный, будто ничего не случилось. Феликс сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Как он смеет так смотреть? Этот его ровный голос, эта мягкость — будто он и вправду думает, что всё можно вернуть, что одно “прости” способно вычеркнуть всё. Он закрыл глаза, но перед ним снова вспыхнула сцена: Хёнджин, стоящий в его квартире, ставящий на стол тарелку риса. “Еда не виновата, покушай хотя бы.” Феликс стиснул зубы. В этот момент мысль вспыхнула внезапно, почти как электрический разряд. Чёткая, точная. Почти изящная в своей жестокости. Он вернулся к столу, включил ноутбук. Слабое голубое свечение залило комнату. Пальцы скользнули по клавиатуре.  “Разморозить публикацию.” Отправлено. — Если ты хочешь играть в “начнём сначала”, — тихо произнёс он, глядя на экран, где бегущие строки подтверждали его решение, — давай сыграем. Он усмехнулся — почти устало, но в уголках губ мелькнуло что-то новое, тёмное. Ты снова влюбишься в меня, Хёнджин. И я сам выбью из тебя это чувство, когда ты будешь умолять, чтобы я остался. На следующий день он вошёл в офис так, будто ничего не случилось. Холодная уверенность на лице, костюм идеально сидит, волосы чуть растрёпаны — ровно настолько, чтобы выглядеть небрежно и привлекательно. Сотрудники переглядывались — слух о том, что Ли Феликс снова взялся за работу с компанией Хёнджина, разошёлся быстро. Но он не обращал внимания. Когда Хёнджин зашёл в переговорную, Феликс уже сидел у окна, пролистывая документы. Он поднял глаза, спокойно, почти дружелюбно. — Присаживайся, — сказал он, ровно, без колкости. Хёнджин замер на секунду, будто не поверил. — Ты… нормально себя чувствуешь? — Лучше, чем вчера. Думаю, стоит всё-таки закончить проект. Это “всё-таки” прозвучало буднично, но в глазах Хёнджина промелькнула радость — тихая, осторожная, почти детская. — Я рад, — произнёс он. — Правда рад. Феликс ответил короткой улыбкой. Внутри — пусто. Только лёгкое удовлетворение. Всё шло по плану. ⸻ Следующие дни текли странно ровно. Феликс стал мягче — в словах, в жестах. Позволял Хёнджину помогать, даже иногда шутил. Иногда его смех звучал почти искренне, и в эти моменты в груди что-то едва заметно дрогнуло — но он тут же давил это чувство, будто тушил искру на сухом листе. Хёнджин же начал сиять с каждым днём. Он приходил раньше, приносил кофе — “сладкий, как ты любишь”. Оставлял на столе бумажные пакеты с едой, даже когда Феликс забывал поесть. Однажды, в самый обычный день, он тихо положил рядом с ноутбуком маленький ананасовый “Чупа-Чупс”. — Нашёл случайно в магазине, — сказал он, смущённо усмехнувшись. — Думал, тебе всё ещё нравится.  А о том, что он его разыскивал в пачке среди других разных вкусов, знать необязательно. Феликс поднял взгляд. Этот жест — такой простой, детский — будто ударил сильнее любых слов. Он взял леденец, покрутил его в пальцах, потом просто сказал: — Спасибо. Без улыбки. Без злости. Просто спокойно. И именно это спокойствие заставило Хёнджина насторожиться. И однажды вечером, когда Джейк зашёл в его кабинет, всё стало окончательно ясно. — Ты серьёзно? — Джейк сложил руки на груди, глядя на него. — Ты снова общаешься с ним. Ликс, ты что, реально собираешься простить этого человека? Феликс поднял взгляд от бумаг. На лице — спокойствие. Только глаза чуть дрогнули. — Простить? — он усмехнулся. — Нет. Я просто даю ему то, чего он хочет. — И что это значит? — Надежду. — Он чуть откинулся на спинку кресла. — Пусть думает, что всё можно вернуть. Пусть верит. А потом я просто… заберу это. — Ты правда собираешься… — Джейк не договорил, покачал головой. — Ликс, ты ведь не такой. Феликс посмотрел прямо ему в глаза. — Я был не таким. До него. Он сказал это тихо, но каждое слово будто врезалось в воздух. Хёнджин стоял за дверью, едва дыша. Сердце глухо стучало в груди. Он слышал всё. Каждое слово. И, наверное, должен был разозлиться. Но вместо этого — только пустота. Пустота и какое-то тихое, разрывающее сожаление. Он продолжал приносить кофе. Он всё так же оставлял на столе еду. Он всё так же улыбался, хоть глаза уже не светились, а голос стал тише. Феликс иногда поднимал глаза, кивал. Улыбался едва заметно. И каждый раз это резало Хёнджину сердце чуть сильнее. Только когда он уходил вечером — в его взгляде отражалась боль, которую никто не должен был видеть. Ключ повернулся в замке — тихо, почти не слышно. Квартира встретила его густой тьмой и запахом краски. Свет лампы выхватил из полумрака мольберт — старый, с потёками акрила. Но взгляд Хёнджина остановился не на нём. По стенам, по полу, даже на подоконнике — всюду стояли холсты. Они тянулись цепью воспоминаний, как хронология его чувств. Феликс — в каждом из них. Улыбающийся мальчишка с фото из университета. Феликс в тёплом солнечном свете, смеющийся, в компании друзей. Феликс, смотрящий куда-то вдаль — взглядом, который Хёнджин до сих пор не мог забыть. Даже старые, выцветшие холсты, написанные тогда, когда всё только начиналось, — он не смог выбросить. Каждая картина — как застывшая сцена из прошлого, которое он не перестал любить. Он снял пиджак, прошёл к мольберту. Холст стоял чистый — белый, пустой. Хёнджин смотрел на него долго, как будто пытался вспомнить, с чего начать. Кисть легла в руку сама. Первый мазок — резкий, как выдох. Второй — дрожащий, будто слово, застрявшее в горле. Он писал не думая — с силой, со злостью, со всей болью, что не находила выхода. Яркие тона сталкивались с мрачными, линии ломались, смешивались, расплывались. Через какое-то время очертания начали складываться — два силуэта. Один — почти прозрачный, как отражение. Второй — отвернут, с опущенной головой. Между ними — тонкая белая черта, незавершённая, будто кто-то вырвал часть истории. Он отступил, тяжело дыша. На лице — тень, в глазах — буря. Он провёл пальцем по свежей краске — оставил размытую полосу, похожую на след слезы. Потом опустился на пол, прислонился к стене, чувствуя, как где-то внутри пустота становится громче. Мир за окном шёл своим чередом, а он сидел посреди этой галереи из любви и боли, понимая, что, сколько бы ни писал, всё равно продолжает рисовать только его. Он поднял взгляд. Перед ним — холст, где Феликс смеётся, глаза сияют, а уголки губ приподняты чуть неуверенно, будто он застенчиво радуется. Эта картина была написана ещё в университете. Тогда он думал, что счастье — это навсегда. Сейчас — это напоминание о том, что он всё разрушил сам. Он встал. Пальцы дрожали, когда он дотронулся до рамки. — Прости… — выдохнул он, почти беззвучно. Но комната не отвечала. Только слабое эхо шагов, и где-то за окном — звук далёких машин. Он подошёл к столу, достал из ящика маленькую фляжку — подарок от друга-художника, когда тот ещё смеялся и говорил: «На случай вдохновения». Хёнджин усмехнулся — вдохновения теперь хватало, а радости не осталось. Он сделал первый глоток. Потом второй. Жгло. Горло, грудь, мысли. Через несколько минут фляжка опустела. Он накинул пальто, даже не посмотрев в зеркало. Он не помнил, как добрался до дома Феликса. Только холодный воздух трезвил кожу, а ноги не слушались. Он стоял у его двери, опираясь лбом о стену, и думал, что, может, просто сядет здесь, у порога. Просто посидит рядом. Но потом послышались шаги — Феликс возвращался. Хёнджин поднял глаза. Он выглядел растерянно — в одной руке ключи, в другой телефон. — Что ты тут делаешь? — голос его был сух, устал. — Я занят. Он попытался пройти, но Хёнджин схватил его за руку. Пальцы сжали крепко, отчаянно. — Подожди… пожалуйста. — Отпусти, — Феликс дёрнулся, но Хёнджин не отпускал. Глаза — красные, дыхание неровное, от него пахло алкоголем и краской. Он резко потянул его ближе, почти силой затащил в квартиру. Дверь за ними закрылась, хлопнув. Феликс вырвался, отшатнулся — в глазах злость, смешанная с тревогой. — Ты с ума сошёл?! Но Хёнджин уже не слышал. Он шагнул к нему — решительно, близко. Тень от его силуэта упала на лицо Феликса, тот инстинктивно отступил, пока не упёрся в край дивана. И в эту секунду — на лице Хёнджина не было ни гнева, ни страсти. Только боль, бесконечная и усталая.  Он опустил голову, их лбы почти соприкоснулись. Голос дрогнул: — Я не могу больше притворяться, что ничего не знаю… Он схватил его лицо, пальцы скользнули по коже, цепляясь за каждую линию напряжения. Феликс откинулся на диван, пытаясь оттолкнуться, но Хёнджин был слишком близко. Он наклонился и попытался поцеловать Феликса, губы жадно ищущие контакт, но Феликс резко отвернулся, отталкивая его руками. — Хёнджин… хватит, — выдохнул он, голос сорвался. Слёзы начали блестеть в уголках глаз, но он не отпускал руки, не давал Хёнджину прорваться к его губам. Сердце колотилось, смешанное с болью и обидой, воспоминания жгли изнутри. Хёнджин замер, почти касаясь его губ, затем наклонился и поцеловал его, резко и страстно, с силой, от которой Феликс буквально дернулся, не в силах сопротивляться. Хёнджин сжал его голову обеими руками, прижимая к себе, целуя с непреодолимой настойчивостью. Руки Хёнджина скользнули по шее и плечам Феликса, мягко удерживая его голову и направляя ближе. Каждое движение было уверенным, каждое прикосновение резонировало с прошлым, с теми потерянными моментами, которые они не прожили вместе. Феликс пытался сопротивляться, чувствуя одновременно страх и желание, ощущая боль и притяжение в одном мгновении. Но сопротивление медленно таяло, словно растворялось в жарких губах Хёнджина. _____________ Утро оказалось слишком ярким. Сквозь занавески пробивался резкий солнечный свет, полосами ложась на диван. Хёнджин приподнялся, зажмурившись. Голова гудела. На нём — только смятая рубашка, с расстегнутыми пуговицами снизу, оголяя торс, и одеяло, сползшее на пол. Пахло кофе. Феликс стоял в дверях кухни, уже одетый, собранный, словно ночь стерлась из памяти. Его голос был ровным, почти чужим: — Одевайся. И уходи. Хёнджин поднял взгляд, хотел что-то сказать — оправдаться, объяснить, но слова застряли. В этот момент дверь за его спиной распахнулась, и в комнату вошёл мужчина. Отец Феликса. Холодный взгляд, идеально выглаженный костюм, рука всё ещё лежит на ручке двери. В комнате мгновенно стало тесно. — Что ты тут делаешь? — голос отца был низкий, уверенный, будто это место принадлежало только ему. — Мы ведь договаривались, Хёнджин. Феликс будто не сразу понял, что услышал. Мир на секунду потерял звук — только биение сердца, искажённое эхо внутри черепа. — Что? — выдохнул он. — Договаривались?.. Хёнджин обернулся к нему. В глазах — растерянность, вина, всё сразу. Он хотел что-то сказать, но отец сделал шаг вперёд, обрывая его, даже не посмотрев на сына. — Ты нарушил своё слово, — холодно произнёс он. — Мы ведь решили, что ты не приблизишься к нему. Феликс будто ударили током. Он медленно поднял голову — сначала на отца, потом на Хёнджина. Молчание длилось секунды, но в них поместилось пять лет непонимания, надежд, лжи. Он вдруг рассмеялся. Негромко, глухо, но от этого только страшнее. — Значит… всё это время вы оба… — голос дрогнул, потом стал ледяным. — Вы решили за меня, как и всегда. Хёнджин сделал шаг к нему. — Феликс, послушай, это было не так, — начал он, но Феликс резко поднял руку, заставляя его замолчать. — Не смей, — процедил он. — Не смей называть моё имя, после того как ты… Ты правда думал, что всё можешь решить в одиночку? Или думал, что я не серьёзен и не поддержу тебя в противодействии с моим отцом? Хёнджин стоял молча. Феликс повернулся к отцу. — А ты… — голос сорвался. — Ты хоть раз позволял мне самому решать, кого любить, кого прощать, с кем быть?! Хоть раз, отец?! Я с самого детства делал всё, что ты хотел, те же кружки по математике, высокие оценки, ты хоть раз спросил меня, хочу ли я всё это? Мужчина чуть прищурился, удерживая самообладание, но в голосе появилась настороженность: — Сынок, подожди. Это всё было ради твоего блага. Феликс резко шагнул назад, к двери, будто защищая себя. — Ради моего блага? — он усмехнулся, но в глазах стояли слёзы. — Ты просто боялся, что я буду счастлив не по твоему сценарию! Он бросил взгляд на Хёнджина, и тот понял — там больше нет даже ненависти, только боль. — Вы оба… — Феликс медленно качнул головой. — Проваливайте из моего дома! Он стоял, пока они не вышли. Дверь захлопнулась, и комната наполнилась звенящей тишиной. Феликс опустился на пол, закрыв лицо руками. Всё, во что он верил, оказалось сплетено ложью.  ___________ Хёнджин остался стоять на тротуаре, рассеянно застёгивая пуговицы на рубашке. Виски гудело, в голове всё смешалось — и запах Феликса, и его слова, и голос отца, прорезающий тишину. Рядом стоял мистер Ли. Безупречно собранный, но с напряжённой линией рта. — Что, довольны? — тихо бросил Хёнджин, не глядя на него. — Всё пошло к чёрту, как вы и хотели. — Я хотел, чтобы он не узнал, — резко ответил тот. — Но, видимо, тебе трудно удержаться от глупостей. Хёнджин вскинул голову, глаза сверкнули. — Глупостей? Вы называете “глупостью” то, что я пришёл поговорить с ним? После всего, что вы сделали? — Я сделал то, чего ты не смог, — отрезал отец. — Защитил его. — От чего? — Хёнджин почти рассмеялся, но в голосе звенела боль. — От любви? От меня? — От разрушения, — сухо произнёс мужчина. — Ты думаешь, я не видел, к чему всё шло? Он был ребёнком, Хёнджин. А ты — амбициозный, самоуверенный парень, который не знал, чего хочет. — Я знал, чего хотел! — сорвался тот. — Я хотел его. И готов был ждать, если бы вы не вмешались. Отец на секунду замолчал, будто что-то взвешивая. Потом бросил: — Если бы ты хотел — ты бы не оказался у него дома полураздетым, нарушая данное слово. И тогда я бы не проговорился.. _______________ Бар был почти пуст. В воздухе стоял тяжёлый запах виски и дыма, а мягкий свет ламп делал лица людей тусклыми, будто выцветшими. Хёнджин сидел у стойки, опершись локтями о полированное дерево. Перед ним — наполовину пустой стакан, и ледяные кубики медленно таяли, издавая редкий хруст. Отец Феликса сел рядом, не спрашивая разрешения. И их спор, который начался на улице продолжился: — Ты понимаешь, что натворил? Из-за тебя он узнал то, что не должен был знать. Хёнджин не поднял взгляд. — Может, так и должно было быть. — Не неси чушь, — я дал тебе время, — спокойно сказал мужчина, хотя пальцы на стакане, который он держал, дрожали. — Думал, за эти годы ты построишь карьеру, докажешь, что способен на большее. Тогда, может, я бы и подумал, что ты достоин моего сына. — Но на деле вы просто надеялись, что время сделает за вас всю работу, что он встретит кого-то другого, — устало усмехнулся Хёнджин. — Что забудет обо мне. — Я надеялся, что он женится. Что у него будет нормальная жизнь, семья, дети, — отрезал отец. — А не всё это… — он неопределённо махнул рукой, словно само упоминание Хёнджина было пятном. Хёнджин на мгновение замер. Его дыхание стало медленным, ровным. Он наклонился чуть ближе. — Так вот как вы это видите? Вы решали за него, кого ему любить? — А ты разве поступил иначе? — холодно парировал отец. — Ты хоть понял, что сделал с ним тогда, в Канаде?  Хёнджин нахмурился, непонимающе. — В Канаде?.. Что вы несёте? Мужчина усмехнулся — коротко, безрадостно. — Ты ведь тогда был там, верно? Он поехал туда к тебе спустя год, после твоего отъезда. Хотел сделать сюрприз. Хёнджин чуть приподнялся, глядя прямо в него. — Что? — Он видел тебя, — отец произнёс это почти шёпотом, но каждое слово било точно в грудь. — С молодой иностранкой.  Тишина легла между ними, густая, вязкая. Шум бара вокруг будто исчез. Хёнджин медленно опустил взгляд. — Это… неправда, — выдохнул он, но голос прозвучал неуверенно.  Долгая пауза. Хёнджин отвёл взгляд, глядя куда-то в сторону окон. Глаза стекленели, губы дрожали, и всё, что оставалось в его голосе, — хриплая усталость: — И всё это время он… думал, что я его предал. — Да, — тихо сказал отец. — Он долго страдал и ненавидел тебя за это. И, возможно, продолжает. Хёнджин встал, бросив на стойку купюры, и добавил тихо, почти устало: — Если хотите поступить правильно — благословите нас. А если нет… всё равно не мешайте. Потому что на этот раз я не сдамся. Он ушёл, и дверь бара закрылась с едва слышным щелчком. А отец Феликса остался сидеть в тишине, со стаканом в руке и ощущением, что впервые за долгие годы он, возможно, проиграл — не спор, а собственную уверенность, что знает, как будет правильно. _______\_______ Феликс сидел на полу у кровати, прислонившись к стене. Глаза усталые, щеки чуть побледнели — он выглядел не столько больным, сколько выгоревшим. На столике рядом остывал чай, к которому он даже не притронулся. Дверной звонок прозвенел негромко, но отчётливо. Он не хотел вставать, но дверь открылась сама — тихо, без стука. На пороге стоял Хёнджин. Феликс хотел было что-то сказать, но слова застряли в горле: тот выглядел решительно — не тем растерянным мужчиной, которого он видел ранее, а человеком, пришедшим, чтобы всё расставить по местам. — Что ты… — начал Феликс, но осёкся, когда Хёнджин подошёл ближе и положил ладонь ему на лоб. Тепло. Слишком тепло. — У тебя жар, — спокойно сказал он. — Тебе нужно лечь. — Не трогай… — Феликс хотел отстраниться, но сил не было. Хёнджин не слушал. Он легко, почти бережно поднял его на руки. Пальцы Феликса вцепились в ткань его рубашки, будто в опору, хотя он и не хотел в этом признаваться. Комната наполнилась тихим дыханием, шагами по деревянному полу. Он опустил Феликса на кровать, аккуратно поправил подушку, и в тот момент на его шее блеснул знакомый серебряный кулон. Феликс замер. Сердце дрогнуло. — Ты… всё это время носил его? Хёнджин посмотрел на него, глаза мягкие, чуть уставшие. — Я никогда его не снимал.  Феликс отвернулся, потом едва слышно сказал: — В шкафу, внизу… возьми, там коробка. Хёнджин послушно открыл дверцу, достал небольшую деревянную коробку и поставил на кровать. Крышка щёлкнула — и в тусклом свете ночника блеснул второй кулон. Тот, который Феликс когда-то швырнул в мусор. — Ты… — Хёнджин не успел закончить. — Я не смог выкинуть. Тогда думал, что выкинул, но… — Феликс провёл пальцем по металлической поверхности. — Просто спрятал. Не смог смотреть. Повисла пауза.  Хёнджин тихо сел рядом. — Феликс, тогда, в Канаде… та женщина и ребёнок — это была не моя семья. Это сестра отчима и её сын. Мама была беременна моей сестрёнкой, и я остался помочь. А потом всё затянулось… и я вернулся слишком поздно. Феликс слушал молча, взгляд стеклянный, дыхание сбивчивое. — Когда я приехал, — продолжил Хёнджин, — меня нашёл твой отец. Он сказал, что если я тебя действительно люблю, то должен доказать, что могу тебе что-то дать. Что не разрушу твое будущее, не потяну вниз. Он дал мне время… но я понял потом, что это была просто вежливая форма отказа. Он опустил глаза, пальцы сжались в замок. — И всё это время я думал, что, наверное, и правда не достоин быть рядом с тобой. Феликс закрыл глаза, и тишину прорезал его глухой голос: — Дурак… Хёнджин поднял взгляд. Феликс смотрел на него, глаза блестели от слёз, голос дрожал, но в нём уже не было злости. — Как ты мог подумать, что я хотел чего-то другого, кроме тебя? Я злился, да. Я ненавидел. Но не потому что перестал любить, а потому что поверил, что всё закончилось. Он взял кулон и сжал в ладони. — Прости, что не верил в нас. В твои слова, в ту самую “бесконечность”. Я думал, что это просто красивое обещание. Хёнджин осторожно взял его за руку. — Я был трусом. Решил за нас обоих. Но, Ликс… — он едва улыбнулся, — если ты всё ещё веришь хотя бы на чуть-чуть, я готов снова доказать тебе, что это не просто слова. — Надень его. — Что? — тихо переспросил Хёнджин. — Как тогда. — Феликс кивнул, пальцы едва заметно дрогнули. — Как в тот день, когда ты подарил мне его. Хёнджин откинул с его шеи несколько прядей, кончики пальцев едва касались кожи — осторожно, как будто боялся обжечь. Серебряная цепочка чуть звякнула, когда он замкнул замочек на затылке. Феликс закрыл глаза. На груди снова оказалось то самое сердце в форме крыльев — внутри, за крошечным стеклом, их старая фотография: двое мальчишек, смеющихся под солнцем. Тогда они верили, что ничего не сможет их разлучить. Сердце сжалось от воспоминаний. Он открыл глаза, и в них стояли слёзы. — Ты ведь тогда сказал, что это не просто украшение. Что крылья — это мы. Что если одна половина улетит, вторая всё равно будет ждать… — голос дрогнул. — Я не верил тебе. Хёнджин не дал ему договорить. Он просто обнял его — крепко, с отчаянной нежностью, как будто боялся, что если отпустит, всё исчезнет. Феликс сначала застыл, но потом руки сами нашли путь ему на спину, пальцы вцепились в рубашку, дыхание сбилось. И в этой тесноте, в этом живом тепле вдруг исчезло всё — боль, обиды, долгие годы тишины. Феликс почувствовал, как Хёнджин дрожит. — Я так скучал, — прошептал тот, уткнувшись носом в его плечо. — Каждый день. Все эти годы. Прости, что не вернулся раньше… Слёзы текли по щекам Феликса — горячие, как будто наконец прорвало плотину, что держалась слишком долго. Он выдохнул, тихо, почти неслышно: — Только больше не исчезай. Ни на день. Хёнджин чуть отстранился, чтобы посмотреть ему в глаза. — Я больше не исчезну. Даже если весь мир будет против. И он снова притянул его к себе — прижимая к груди, где бьётся сердце, живое и хрупкое. А потом, не разжимая объятий, Феликс слегка потянул его за собой назад. Их тела мягко опустились на подушки, он оказался сверху, прижатый к груди Хёнджина. Хёнджин одной рукой гладил его по голове, другой держал за плечо — крепко, но бережно. Феликс слушал его дыхание, ровное, тёплое, и с каждой секундой всё сильнее ощущал, как уходит тяжесть из груди. Он закрыл глаза, позволяя себе впервые за много лет снова почувствовать себя дома.