Феникс с Райского острова

      Едкий больничный запах антисептика щекотал ноздри, не давая спокойно лежать, слишком уж раздражающе он въедался в слизистую, как назойливый и нежеланный гость, ломившийся на порог. Леви поморщился: этот аромат уже успел набить оскомину, и он точно не планировал снова ощущать его, валяясь на жёсткой койке. Голова трещала по швам, в ушах стоял какой-то приглушённый шум, и, дотронувшись до затылка, Леви нащупал бинты. Опять. Сколько ж уже можно. Он открыл глаза и ожидаемо увидел знакомый желтоватый потолок, правда, в этот раз находился он не в своей старой палате: помещение было куда более просторным, но его койку от остальных закрывала занавеска, лишая Леви возможности оглядеть палату целиком.       Он сел в кровати, ощущая дурноту, всегда сопровождавшую старое доброе сотрясение, и на него нахлынули воспоминания о последних событиях, тут же отогнав все другие мысли прочь. Сильвия. Райнер. Фудзивара. Где они? Живы? Леви откинул тонкое одеяло и уже собрался встать с кровати, чтобы найти хоть кого-нибудь. Похоже, времени прошло всего ничего: он всё ещё был в своей одежде, разве что пиджак и обувь с него сняли, а значит, он провалялся в отключке совсем недолго, но тут из-за занавески показался Армин.       — Леви! Вы как?       — Всё нормально, — отмахнулся он, нашаривая на полу ботинки. — Что я пропустил? Где все остальные? Живы?       — Живы. Да погодите вы, — поспешил успокоить его Армин, и, положив руку на плечо Леви, уже успевшего обуться, удержал его на месте. — Ситуация не такая простая.       Леви не стал сопротивляться: он сам понимал, что всё пошло наперекосяк и, судя по виду Арлерта, даже слишком. Что ж, объяснения сейчас были более чем уместны. Армин, убедившись, что спорить с ним не будут, пододвинул стул к кровати и сел, уперевшись локтями в колени. На соседних койках лежали военные, пострадавшие от взрыва куда больше Аккермана, и раз их тихий разговор им подслушать не удастся, то можно было обсудить кое-что и здесь.       — С Райнером и доктором Фернандес всё в порядке, как и с госпожой Фудзиварой. Но почти все военные, которые находились в здании, погибли. Те, кого вам удалось схватить, тоже. Оставшиеся на улице отделались травмами, погибших пока нет. Но…       — Что «но»? — нетерпеливо спросил Леви, когда Армин замялся.       — Петерсон арестовал доктора Фернандес. Она сейчас под стражей.       — Какого… Что? На каком основании? — опешил Леви, хоть и был уверен, что теперь Петерсон от Сильвии точно не отстанет, но чтобы арест?       — В переулке были трое убитых мужчин. У всех трёх было перерезано горло. Были свидетели, которые видели, как она с ними дралась.       — Они были живы, когда мы шли к складу. Я сам видел. Как и Райнер, он разве этого не сообщил?       — Сообщил. Петерсон ему не поверил.       — С чего вдруг?       — Судя по всему, из-за вас. И вашей дружбы с Фернандес. Решил, что вы её покрываете. Но я не уверен, что дело только в этом, — осторожно произнёс Армин, внимательно вглядываясь в лицо Аккермана.       Леви застыл. Чего этот говнюк Петерсон добивается? Прямой конфронтации? Их необдуманных действий? Или правда решил, что Сильвия как-то причастна к этому бардаку? Желание ломануться в штаб и сказать генералу пару ласковых стало почти неодолимым. Но Леви остался сидеть на месте. Райнеру Петерсон не поверил. А это значило недоверие к ним всем. Элдийцам. Какая «неожиданность». И кстати об этом…       — Я видел, как бросили взрывчатку, — тихо сказал Леви, и Армин придвинулся ближе. — Поганец пользовался УПМ.       Арлерт открыл рот, поражённый неприятной новостью, но тут же его закрыл, а лицо стало каменным. Если об этом прознают военные, их сотрудничеству может настать бесславный конец, и товарищей по несчастью у доктора Фернандес в тюрьме прибавится. Он кивнул, давая понять, что суть проблемы ему более чем ясна, но комментариев давать не стал: пусть соседи Леви по палате и валялись в отключке, да и расслышать его тихий голос мог только сам Армин, развивать эту тему дальше здесь было опасно.       — Райнер и госпожа Фудзивара сейчас в штабе, их допрашивают. Вас тоже будут: за дверью караулят двое военных, им приказано сообщить, когда вы придёте в себя. Я могу сказать, что вы ещё спите.       — Нет нужды. Я не собираюсь тут валяться даже до утра, — заявил Леви, потянувшись за пиджаком. — Поедем в штаб, я буду говорить с Петерсоном лично.       — Но ваша голова… — попытался возразить Армин, но тут же сник под решительным взглядом Аккермана. — Хорошо, я понял. Но, прошу вас, ради бога, следите за словами хотя бы сегодня. Мне нужно немного времени, чтобы все обдумать, — попросил Армин с почти умоляющим лицом. Леви нахмурился: ему и так это было понятно, зачем Арлерт усугубляет и так неприглядное положение? И вообще, выглядел он, откровенно говоря, плохо. Лицо серое, движения стали дёрганными, а глаза бегали туда-сюда, что бывало с Армином, когда он не мог сразу найти такой нужный ему сейчас ответ. И что-то подсказывало Леви, что дело было не только в проблемах, вызванных этим происшествием. И тут он вспомнил, почему вообще тот был в больнице.       — Что с Энни? — спросил Леви, в котором шевельнулось неприятное сосущее чувство в области живота.       Армин нервно хмыкнул, сцепив на коленях пальцы, и опустил голову.       — Врачи сказали, что это токсикоз на первом триместре. Угрозы для жизни нет, ей уже лучше, но пока нужно остаться под наблюдением.       Леви вздохнул, положил ногу на ногу и задумался. Новость, которая могла бы обрадовать ещё несколько часов назад, на глазах превращалась в ещё одну проблему, которая связывала руки Леонхарт, Арлерту и им всем вместе взятым.       — Если ты решишь, что мне стоит остаться здесь до утра, то я переживу, — сказал Леви, поумерив свой пыл. Армин был прав: если теперь дела обстоят так, то ему стоило быть ещё более осторожным.       — Спасибо, — выдохнул Армин, всё ещё сверля взглядом свои руки. — Мне правда нужно немного времени. Простите.       — Арлерт, успокойся. Нам сейчас нужны твои дееспособные мозги. Грызть себя будешь, когда со всем разберёмся, я в этом даже поучаствую, мне тоже есть, от чего побеситься.       Армин усмехнулся и наконец поднял голову, взглянув на Леви с тенью благодарности.       — Вы правы, капитан, — едва заметно улыбнулся он и, словно вспомнив о чём-то, полез в карман пиджака, достав оттуда листок бумаги, сложенный в маленький конвертик. — Доктор Фернандес была здесь, перед тем, как её забрали, она просила вам передать.       Леви молча взял конверт, в котором было что-то завёрнуто, и уставился на него с двояким ощущением желания открыть тут же и не открывать его вообще одновременно.       — Я пойду, зайду за вами утром, и поедем в штаб. Домой я всё равно уже возвращаться не буду, — сказал Армин, тактично давая Леви возможность прочесть записку без свидетелей. Он тихо вышел, беззвучно прикрыв дверь, и Леви развернул листок, из которого ему на колени тут же выпал небольшой ключ. Он поднёс его к глазу и присмотрелся: у него в кармане пиджака лежал почти такой же, от его собственной квартиры. Глаза вернулись к знакомым косым строчкам, которые гласили:       «Я не делала того, в чём меня обвиняют, но кто знает, чем это всё кончится и когда я вернусь домой. В спальне стоит жасмин и фикус, будь другом, не дай им помереть. Передай Габи мои извинения, что не смогу пока с ней увидеться, ниже список книг, которые я ей обещала, все они в гостиной. Отдохни нормально, не вскакивай с кровати как только очнёшься, пожалей себя хоть раз. За меня не переживай, я в такой жопе не впервые.»       Ниже были приписаны три наименования книг по медицине и ещё одно странное название, не совсем укладывающееся в этот список, но откуда Леви было знать, о чём они с Габи успели договориться. Леви сжал листок в здоровой ладони: «не переживай», «отдохни», «не впервые». Как будто у них выезд на пикник накрылся, честное слово. Сильвия вообще понимает, что происходит? Или ей тоже кирпичом по голове прилетело? Хорошо, что Армин дал ему эту записку сейчас, а не в начале их разговора.       Леви был зол. Зол на Сильвию, которая то ли не осознавала серьёзности своего положения, то ли опасалась за него, не желая для Леви лишних неприятностей, что было ещё хуже. Зол на Петерсона, который явно копал не туда, и зол больше всего был на себя самого. Если бы он заметил раньше, если бы успел увернуться… Если бы… Как обычно, если бы. Вся его жизнь состояла из этого вечного «Если бы». Что он вообще смог? Кого он вообще смог защитить? На какой хрен ему вообще нужна была вся его хвалёная аккерманская сила, если люди, на которых ему не плевать, продолжают страдать, советуя ему «пожалеть себя»? Что он может сейчас сделать для Сильвии? Для Армина, который теперь барахтается в бешеной тревоге за Энни и ребёнка? Что? Хотелось ломать, крушить и орать как невменяемому, но Леви лишь скинул ботинки и лёг обратно на грубые льняные простыни. Если он мог помочь хоть кому-то, проведя здесь ещё несколько часов, то так и быть. Наступать на горло своим желаниям для него тоже было «не впервые».

***

      Сильвия сидела на жёсткой, совершенно негостеприимной лавке в отдельной камере и думала. Сюр вокруг перерос уже все вообразимые рамки. И хоть она написала Леви, чтобы тот не переживал, и ей не первый раз приходится торчать взаперти за самовол, до такого маразма ещё не доходило. Что Петерсон вообще творит? Почему он проигнорировал показания Райнера? Почему так вцепился в неё? Нет, почему — она понимала. Но не настолько же. Сильвия не имела никаких идей по поводу того, что происходит, и Петерсон таким образом просто зря тратил ценное время. Ещё и этот взрыв, уничтоживший всех подозреваемых, добытых ими с таким трудом, усугубив ситуацию до предела. А также, те трое убитых в переулке, из-за которых она тут и которым оборвали жизнь по той же причине: замести следы. Правда, кое-что Сильвия поняла точно. В этом всём явно замешаны выжившие дельцы из Логова. Плечо, которое ей наспех успели зашить в госпитале, заныло, словно напоминая о том убийце, с которым она не справилась. И вряд ли бы смогла, даже не будь она уже настолько уставшей. Он её узнал. С тех пор, как Сильвия сбежала из трущоб, она ни разу не встречала того, кто мог бы понять, кто она такая. Никого.       «Да неужели? Ты и есть та соплячка, которую обучал Рид? Хреново он тебя научил, девочка»       Это были его единственные слова, которые он сказал Сильвии, но этого было достаточно. Откуда? Откуда он знал? Кто из тех, с кем Сильвия имела дело в Логове, был жив? Вопросы вертелись в голове, не находя ответов. Но тревога била набат: кто-то из этих ублюдков помнил о её существовании. А значит, и был в курсе, при каких обстоятельствах она сбежала. Что, если… А что, если это всё и правда не просто так? Она, наверное, умом тронулась, когда, написав Леви, упомянула про ту книгу. Это было бредом, в ней ничего, совсем ничего особенного не было, но всё же… Он, конечно, не догадается, на что нужно обратить внимание, но если поймёт, что это может быть важно, то хотя бы заберёт её из квартиры и сохранит. А Леви Аккерман поймёт. Лишь бы только сам не делал глупостей, вроде той, которую уже сотворил, спасши её жизнь дважды.       Сильвия содрогнулась, вспомнив, как проморгала удар, и, если бы не Аккерман, нож из её рёбер выковыривал бы уже сотрудник морга. Как и там, на улице, перед складом… Она даже ничего не успела заметить и пришла в себя, лишь когда взрыв отгремел, а Леви лежал на ней ничком, приняв удар на себя. Слава богу, черепушка у него была крепкой, и отделался он лишь сотрясением.       «А стоило ли оно того, Леви?» — мысленно спросила Сильвия. На её взгляд, нет. Его жизнь точно не стоила её собственной, чтобы так рисковать. Зачем вообще он это сделал? Почему пришёл ей на помощь? Сильвия покачала головой, отгоняя воспоминание о том его странном взгляде, тогда, на лестничной площадке, когда Леви пытался остановить кровь на её лице. Что это было вообще? Почему ей показалось, что он хочет… Чего? Бог знает, как ей удалось удержаться от ответного прикосновения, которому было совершенно не место и не время. Как и сейчас этим мыслям, от которых сердце начинало неровно биться.       Сильвия глянула на глухую, забранную решёткой дверь: Петерсон так и не удостоил её визитом с тех пор, как заявился в больницу и объявил об аресте. И это было ещё более странно, хотя вряд ли у него сейчас тихий час. Видимо, занят сейчас допросом Райнера и Аки. Сильвия лишь надеялась, что хотя бы Аки долго мучить не будут, она ведь даже в этот чёртов переулок без военных не заходила. И на то, что Леви не выйдет из себя и не сцепится с Петерсоном. Да, Сильвия была права изначально: ничего хорошего в его жизнь она не принесёт. Но… Так не хотелось, чтобы он из неё пропадал. Вот и подержалась подальше. Ага. Куда там.       — Эгоистка ты, Сильвия. Вот ты кто, — пробормотала она и улеглась на лавку, закутавшись в куртку поплотнее: ни подушки, ни даже тоненького покрывала ей не дали, оставили прям как скотину в загоне. Хоть туалет за перегородкой, и на том спасибо. Голова гудела: от последствий взрыва, от мыслей, догадок и опасений, которые всё никак не могли обрести какой-то смысл и последовательность. Но делать было нечего, Сильвии только и оставалось, что коротать эти часы в сыром и тревожном одиночестве.       Она даже смогла провалиться в прерывистый сон, наполненный мелькавшими картинками прошлого. Того самого, далёкого, которое не хотелось вытаскивать на поверхность лишний раз. Но всё, что произошло сегодня, так и тянуло её назад, отматывая год за годом, пока сознание окончательно не потонуло в мешанине из старых, давно забытых воспоминаний.

***

      Сильвия стояла возле мутного окна, через которое было видно лишь кусочек улицы, погрязшей в серой хмари, и сквозь готовые прорваться слёзы смотрела на последний увядший листик чайного куста в горшке на щербатом подоконнике, который окончательно и бесповоротно погиб. Она не знала, как толком за ним ухаживать, и с тех пор, как месяц назад не стало мамы, завял и кустик, бывший единственным украшением убогой комнаты, заваленной книгами, лишённой даже кровати. Девочка сорвала пожухлый лист и, отыскав среди книг свою любимую, с цветными картинками, положила его в середину тома, в надежде, что тот хоть как-то сохранится. Плакать хотелось до невозможности, но будить отца, спавшего на соломенной подстилке у стены, Сильвии не хотелось. Он всегда терялся, когда видел её слезы, не зная, как утешить, и по итогу расстраивался ещё больше, чем его семилетняя дочь. Вот у мамы хорошо получалось успокаивать. Но мамы больше не было.       Как больше не было горячего супа на обед, красивых затейливых косичек, которые та ей плела, напевая забавные песенки на своём родном языке, и хоть какого-то порядка. И если с уборкой и обычной косой Сильвия ещё с грехом пополам справлялась, то готовить у неё получалось лишь что-то совсем простое, вроде перловки, хотя, кроме неё и хлеба, еды дома больше не водилось. Отец болел так же, как и мама, но пока ещё держался. Сильвию пугало слово «пока», то и дело всплывавшее в голове. На врача, да даже на самого обычного аптекаря, денег уже не осталось, все ушли на попытки вылечить Ясмин Ринальди, но безуспешно. Отец больше не мог работать, странная болячка, которая то и дело вызывала лихорадку, совсем скосила его за этот месяц, и даже те жалкие медяки, что он когда-то приносил домой, были им теперь недоступны.       Девочка тихонько пошарила по полкам, надеясь отыскать хоть немного крупы, хотя прекрасно знала, что последняя кончилась ещё вчера. Желудок давно сводило от голода, да и отцу обязательно нужно было есть, иначе и его тоже… не станет. Словно в подтверждение её мыслей, его скрутило в приступе кашля, и Сильвия замерла в страхе, не зная, что ей делать. Она помнила, что ещё когда болела мама, приходила женщина врач, которая сказала девочке держаться подальше от родителей, особенно когда им так плохо. А лучше вообще появляться дома пореже. Но как она могла уйти и оставить отца одного? А с другой стороны, что она могла сделать? Чем Сильвия могла ему помочь?       Она так и не рискнула приблизиться. Сильвия осела на пол возле пустого ящика в закутке, отведённом под кухню, и, прижав колени к груди, в конце концов, не сумев больше сдерживать слезы, разревелась, утыкаясь лицом в подол заношенного платья, чтобы не издавать лишнего шума. Впрочем, слезами горю не поможешь. Отцу нужна была еда, лучше всего наваристый бульон вместо жалкой перловой каши, его-то девочка сварить могла, но было не из чего. Денег не было даже на хлеб. Нужно было их где-то раздобыть, но где? Сильвия ничего не умела делать, кроме как читать, писать и быстро бегать. И тут в памяти снова всплыла та женщина, цепким взглядом оглядывавшая их жалкое обиталище в тот давний весенний день.       «Вот эту книжицу я бы взяла вместо платы. Но не хотите — как хотите, дело ваше»       Да, Сильвия помнила, что тогда отец отказался отдавать какую-то старую книгу, он дорожил каждой, ценя знания выше денег. И пусть Сильвия их тоже любила, даже те, в которых не было картинок, но книги нельзя было съесть. И лечить они не могли. И умирать за них было бы глупо. Она встала и принялась искать увесистый том с обложкой из коричневой кожи, который так приглянулся гостье. Если она согласится его купить, то хотя бы на пару дней у них появится еда.       Сильвия долго петляла по грязным улицам, бережно прижимая к груди книгу, завёрнутую в старую простынь, не дай бог, запачкается или ещё хуже — украдут. В трущобах Паучьего Логова такое происходило постоянно: не смог сберечь своё добро — сам виноват. Выживает тот, кто сильнее, быстрее и удачливее. Хотя книги тут даром никому были не нужны. Как и услуги её отца, бывшего когда-то учителем. И всё, чем мог тут заниматься Теодор Ринальди, — это подрабатывать переводчиком в порту и иногда помогать мелким торговцам с документами. Учёба в этих жалких трущобах никого не интересовала. Но никто не обращал внимания на мелкую девчонку в затасканных обносках, таких тут было столько же, сколько и крыс, снующих по подворотням.       Спустя не один час скитаний по запутанному лабиринту переулков в попытке вспомнить, где же именно живёт та женщина, Сильвия наконец стояла на крыльце перед нужной ей дверью, выкрашенной в тусклый зелёный цвет, успевший выгореть на солнце. Руки дрожали — ей было страшно. В этот район Сильвия почти не заходила, тут жили куда более состоятельные и влиятельные люди. А в Паучьем Логове это всегда означало одно — здешние обитатели занимались куда более опасными и приносящими денег вещами, не чета обычным воришкам из трущоб. Но делать было нечего, и Сильвия стала стучать в дверь кулаком со всей силы, так как до металлической ручки, специально для этого предназначенной, не дотягивалась. Она колотила в дверь несколько минут, пока за ней не послышались тяжёлые шаги и на пороге не показался высокий мужчина с проседью в длинных русых волосах, убранных в хвост, с сигаретой, дымившей так, что Сильвия с непривычки закашлялась.       — А я то думал, сюда кошка скребётся. Тебе чего, мелюзга? — спросил он, разглядывая Сильвию через клубы дыма.       — Простите за беспокойство, — пискнула Сильвия, мужчина пугал её, но она сюда пришла с довольно чёткой и определённой целью. — Мне нужна женщина врач, что живёт здесь. У меня есть то, что может её заинтересовать.       Мужчина поглядел на Сильвию еще несколько секунд и вдруг рассмеялся хриплым и надтреснутым голосом.       — Ну надо же! Какая мелкая, а уже деловая. А стелешь-то как вежливо, ей-богу, — пробасил он, давясь от смеха и кашля, и, обернувшись в сторону тёмной прихожей, крикнул: — Триша! Тащи свою костлявую задницу сюда, к нам гости! Заходи, мелочь.       Сильвия сглотнула и негнущимися ногами перешагнула высокий порог. Вообще, делать так было опасно. Родители давно её предупреждали никогда не заходить в дома к незнакомцам, не разговаривать и ничего от них не принимать. Но отчаянные времена - отчаянные меры. Помощи всё равно просить было не у кого. Сильвия переминалась в прихожей, не зная, что ей делать дальше: мужчина стоял рядом и посмеивался в усы, продолжая курить. Спрашивать дальше девочка пока не решалась, но вот лестница заскрипела, и со второго этажа спустилась та самая женщина, что пару месяцев назад была у них дома. На взгляд Сильвии, та была уже откровенно пожилой: в когда-то каштановых волосах серебрилась седина, вокруг внимательных серых глаз тонкой сеточкой разбежались морщины, а углы неулыбчивого рта были опущены вниз, делая и так худое острое лицо ещё старше. Женщина выглядела куда менее дружелюбной, чем здоровяк, открывший ей дверь, но всё же какое-то внутреннее чутье подсказывало Сильвии, что бояться, скорее, стоило больше его.       — Рид, что я говорила по поводу пепла на полу? Ещё раз увижу, ты его своим вонючим языком будешь вылизывать.       — Как в спальне, так мой язык ты называешь по другому, — ухмыльнулся мужчина, но сигарету всё же затушил о пепельницу, стоявшую рядом на комоде. Сильвия не поняла эту шутку, впрочем, она так нервничала, что уже вообще мало что соображала.       — Кто это? С каких пор ты оборванцев на порог пускаешь? — спросила женщина, оглядывая Сильвию своим цепким хищным взглядом.       — Меня зовут Сильвия Ринальди. Вы были у нас два месяца назад, приходили к моей маме, — выпалила девочка, решившая, что пора брать инициативу в свои руки. Женщина хмыкнула и склонила голову, Сильвии скорее всего показалось, но в её лице будто промелькнул интерес.       — Допустим, я тебя вспомнила. Зачем пришла? Если снова нужен осмотр, то плати. Благотворительностью не занимаюсь.       — Мне нечем платить, госпожа, но я тут не за этим. Я помню, как вы говорили об этой книге, — сказала Сильвия прежде, чем её выкинули бы за порог после слов об отсутствии денег. — Она вам понравилась. Ваш осмотр стоил четыре золотых, но вы были согласны взять вместо платы её. Раз книга вам приглянулась, то могу продать. За четыре золотых.       В прихожей повисла тишина, но через пару мгновений её нарушил очередной приступ лающего хохота господина Рида, что, впрочем, никак не разряжало обстановку: Сильвия решила вывалить всё сразу и теперь понятия не имела, смеются над ней, её предложением, или господин Рид просто любил нервировать неуместным поведением окружающих. Женщина же даже не улыбнулась, но теперь, без сомнений, Сильвия видела, что ей стало интересно. Она скептически глянула на ботинки Сильвии, запачканные в грязи, и, поморщившись, сказала:       — Иди за мной. Только разуйся, крысиное дерьмо мне на полу тоже не нужно.       Девочка тут же скинула обувь, державшуюся уже на одном честном слове, и засеменила вслед за женщиной, ушедшей дальше по коридору. Она не оборачивалась, но слышала за спиной уже знакомые тяжёлые шаги, господин Рид шёл позади, словно отрезая путь к отступлению. Впрочем, убегать Сильвия и так не собиралась. Они зашли в просторную и шикарную комнату, которых она никогда ещё видела: все стены были заставлены полками, ломящимися от книг, стол из красного дерева у большого чистого окна, бархатные шторы, диван возле камина и восхитительный ковёр с причудливыми узорами, на который Сильвия даже босиком боялась ступить. Она была настолько поражена доселе невиданной роскошью, что даже на мгновение забыла, зачем пришла.       — Давай, показывай, что притащила, — сказала женщина, взяв со стола очки и нацепив их на острый нос, отчего стала напоминать какую-то хищную птицу. Сильвия развязала узел из простыни и передала женщине свою ценную ношу. И когда цепкие пальцы забрали том у неё из рук, Сильвия вдруг поняла, что, если уж на то пошло, с чего она вообще взяла, что ей заплатят? Господин Рид просто выбросит её за дверь, как котёнка, и ей ничего не останется, кроме как уйти восвояси. О чём она вообще думала, поступив так простодушно? Руки снова задрожали, но что было делать.       Женщина тем временем внимательно рассмотрела обложку и аккуратно пролистала страницы, словно убеждаясь в подлинности. Но по её лицу сложно было понять, довольна она или нет. Впрочем, томиться долго не пришлось:       — Хорошо. Четыре золотых, так четыре золотых. Но могу осмотреть и твоего отца вместо этого, если хочешь.       — Откуда вы знаете? — опешила Сильвия и от того, как быстро согласились на её условия, и от осведомлённости женщины.       — Судя по тому, что я видела, он тоже болен. А твоя мать вряд ли ещё жива. Шансов у нее не было, — просто ответила женщина, не придав своему голосу ни единой эмоции. Сильвия сглотнула, перебарывая подступившие слезы: плакать сейчас точно не стоило. Врач предлагала ей свои услуги вместо платы, но…       — Нет, мне нужны деньги. Вы написали назначения для мамы, они сохранились. Папа болеет почти так же, значит, и ему подойдут. Если я соглашусь, мне не на что будет даже хлеб купить, и тогда папа точно умрёт, — выдала Сильвия свои умозаключения и твёрдо, как могла, посмотрела на женщину. Та лишь пожала плечами, достала кошелёк из кармана и отсчитала горку медяков.       — Держи. Золотыми не дам, иначе у тебя их быстро отберут, если увидят. Не люблю тратить деньги впустую.       Сильвия взяла мешочек, в который женщина положила монеты, и, не удержавшись, быстро пересчитала. Сумма была верной до последнего медяка. Этого было более чем достаточно, чтобы купить еды на месяц. И даже недорогое мясо.       — Спасибо, — пробормотала она. — Спасибо вам больше, госпожа… — тут Сильвия замялась, она только сейчас поняла, что не знает, как к ней обращаться. Не звать же её просто по имени «Триша».       — Хардинг. Зови меня госпожа Хардинг. Бери деньги и ступай. Если в вашем клоповнике найдётся ещё что-то такое же занятное, можешь принести, — ответила она и махнула рукой, давая понять, что Сильвии уже пора.       — Пойдём, мелочь, — сказал Рид и вывел Сильвию из кабинета. Триша Хардинг не посмотрела девочке вслед: обернувшись, Сильвия увидела, как она тут же погрузилась в чтение новообретённого фолианта. Теперь, когда её миссия была выполнена, Сильвия хотела убраться из этого дома поскорее. Хотя всё-таки, было бы интересно посмотреть, что там есть, в этом кабинете. Однозначно, там должны были быть книжки с картинками…       Она уже вышла за порог, как Рид окликнул её:       — Слуш, мелочь, поищи всё же ещё что-нибудь. Ты старухе Хардинг понравилась, а это редкость. И в следующий раз не тарабань так в дверь. Тут есть звонок, — сказал он напоследок и указал пальцем на болтающийся возле двери шнур, назначение которого Сильвия изначально не поняла. Дверь закрылась, и Сильвия без лишних разговоров со всех ног побежала домой. Сегодня их с отцом ждёт самый шикарный ужин из всех, что девочка могла припомнить за свою совсем короткую пока жизнь.

***

      Сильвия вздрогнула и проснулась. В камере все еще царил полумрак, но свет уже начал проникать через решетчатое окно, заливая пол и стены предрассветным заревом. Она села, потирая затёкшие конечности. Судя по всему, она проспала так несколько часов, и сон этот никакого облегчения не принёс. Сильвия усмехнулась: надо же, какую древность вытащил из недр памяти её контуженный мозг. Давненько она это не вспоминала. И так реалистично: в руках словно до сих пор был тот мешочек с медяками, стоимостью в четыре золотых. О, она помнила свою радость тогда, считала, что выиграла в лотерею. Правда, чуть позже Сильвия узнала, что то редкое собрание сочинений Аттикуса Багрового стоило как минимум пятьдесят. Старуха Хардинг (хотя той и не было шестидесяти, все вокруг называли её именно так) и правда никогда не любила тратить денег зря. И обманула её тогда в первый, но далеко не последний раз.       С ней вечно было так: секрет за секретом, обман за обманом, под двойным дном ещё парочка. И совесть никогда её не мучила. Расчётливая карга. Хотя, если припомнить, было то, о чём она сожалела. Однажды, сидя в своём кабинете и хлестая херес, пока Сильвия пыталась учить очередной заданный ей урок, старуха всё-таки рассказала ей ту историю. Наверное, это был единственный проступок, вызывавший в ней чувство вины.       «Это мой грех» — говорила она.       — Грех… — эхом повторила Сильвия вслух. И осознание пришло слишком неожиданно и ярко. Этот разговор произошёл, когда она была ещё совсем ребёнком, и его детали стёрлись из памяти, но сейчас… — Ты просто старая полоумная сука, Хардинг, — прошептала Сильвия, в ужасе от того, что поняла только спустя двадцать лет.       Всё: гул в голове, боль в плече, арест и убийства — всё померкло, мысли завертелись в бешеном вихре, выстраивая одну цепочку за другой. Они почти сложились во что-то внятное, но времени Сильвии больше не дали. В двери брякнул замок, и в проёме появился молодой офицер, один из подручных Петерсона.       — Сильвия Фернандес, на выход! — коротко рявкнул он, и Сильвии ничего не оставалось, как последовать его приказу.