I. Smile

Я всегда знала, что моя жизнь лучше, чем у большинства. Новый Лексингтон — один из немногих еще живых городов на этом проклятом куске земли — держался благодаря толстым бетонным стенам, буровым скважинам и бессердечности тех, кто им управлял. Среди них был и мой отец — Рикард Хейл. Имя Хейлов что-то значило здесь. Оно открывало двери, приносило лучшие плоды с оазисных садов, лучшие платья из привозных тканей, лучшие винтовки для охраны. Мне не приходилось ни защищать себя, ни зарабатывать себе на хлеб. Я могла прожить всю жизнь за этими стенами, не зная страха перед бандами головорезов, мутировавшими тварями пустошей и песчаными бурями, которые могли сдуть плоть неосторожного путника до костей за считаные минуты. Я думала, что так будет всегда. Я думала, что стены Нового Лексингтона защитят меня от всего. Наивная идиотка.

***

Я сидела на краю длинного мраморного стола, болтая ногой в тяжелом сапоге, и смотрела на отца, как на чужого. Свет через роскошные витражи бил в комнату полосами, подчеркивая, как хорошо здесь было жить. Богатые ковры на полу. Холодная чистая вода в стеклянных кувшинах. Оружие — лучшее из того, что можно достать в этом разорённом мире. Еда. Настоящая еда, а не засохшие крошки, какие жрали за стенами. У меня было всё. Шрамы обходили моё тело стороной. Кожа — белая, целая, нежная. Волосы — чистые, длинные, густые. Ногти — ухоженные. В мире, где половина людей одевалась в обрывки и старые тряпки, на мне была новая куртка из воловьей кожи, мягкие штаны, легкие браслеты на запястьях, которые стоили целое состояние. Отец дал мне эту жизнь. И собирался теперь продать её за какой-то долбаный союз. — Я не поеду. Я старалась, чтобы мой голос звучал спокойно, вежливо, но внутри все клокотало. Отец — высокий, седой, с рублеными чертами лица — поднял на меня тяжелые глаза. Лицо его было резким, властным. Не терпящим возражений. — Поедешь, Райна, — сказал он устало. — Всё уже решено. Я спасаю твое будущее. — Ты спасаешь свой гребаный город! — взорвалась я, соскальзывая со стола. — Свою задницу! Ты всегда думаешь только о нём, только о своем кресле и своих чёртовых переговорах! — Райна... — Я — не товар! Не лошадь, чтобы меня продавать за мешок зерна и бочку топлива! Рикард устало сжал переносицу, сдерживая раздражение. В его глазах была не злость. Хуже. В них была пустота. Я не дочь. Я — сделка. — Пойми же ты, — медленно сказал отец, будто вбивая в голову упрямой скотине, — там, за стенами, мир хочет тебя убить. Изнасиловать. Сожрать заживо. Я даю тебе шанс жить. В безопасности. В достатке. Это не наказание. Это гребаный дар! Я истерично рассмеялась. — Дар? Вышагивать рядом с жалким сынком Уитмора, улыбаться ему, раздвигать ноги по приказу? — я склонила голову чуть набок, раздувая ноздри от ярости. — Нет, отец. Это клетка. А я не птица. Он выдержал паузу. Затем махнул рукой, словно посылая меня нахрен. — Завтра утром. Ты отправишься с караваном в Дестрейвен. В охране лучшие бойцы. Всё будет хорошо. Он отвернулся. Для него этот разговор был окончен. А я стояла посреди роскошного зала, полного шелка, мрамора и оружия, сжимая кулаки, и чувствовала, как зажигается внутри что-то чёрное, дикое, рвущееся наружу. Я тогда ещё не знала, что эта дорога действительно выведет меня к свободе. Кровавой, безумной свободе, о которой я не смела даже мечтать.

***

Жар стоял уже с самого утра. Воздух был тяжелым, пыльным, словно город сам пытался задушить своих жителей, прежде чем это сделает пустошь. Я стояла у ворот, скрестив руки на груди, одетая так, чтобы отец подавился желчью: плотные кожаные штаны, грубая рубашка, наполовину заправленная за потертый ремень, старая куртка, обтягивающая фигуру. Волосы — заплетены в две толстые косы, чтобы не мешались. Ни лоскута шелка. Ни грамма жемчуга. Пусть смотрит на то, что он продаёт. Пусть гордится. Караван был готов ещё до рассвета. Отец, конечно, позаботился обо всём. Это был, наверное, самый защищённый караван из всех, что я видела за свою жизнь. Бронированные грузовики с обшитыми железом кабинами и укрепленными колесами. Пикапы с турелями на крышах. Боевая охрана — по обе стороны колонны — в касках, с автоматами и дробовиками, на мотобайках и в бронемашинах. Не удивительно. Путь через пустоши всегда был игрой со смертью. За стенами города никто не мог чувствовать себя в безопасности. В любую минуту могли подняться бури — огромные песчаные стены, возвышающиеся на десятки метров, стирая с лица земли целые отряды, заживо закапывая машины в зыбучих ямах. Мутировавшие твари — из тех, что жрали всё живое, что не могло убежать. Впрочем, эти обычно держались подальше от караванов. Они чувствовали силу, чуяли запах металла и бензина, и старались не лезть на рожон. Чаще всего опасность приходила от людей. Головорезы, для которых караваны были передвижными сундуками с сокровищами. Они нападали на колонны, как стаи голодных шакалов, не зная ни жалости, ни страха. Их не останавливали ни пулемёты, ни мины. Они прорывались через огонь, теряя десятки своих, только чтобы захватить грузовик с едой или пару бочек бензина. Банды были жестокими. Иногда караваны находили потом — если находили вообще — изувеченные, с изрубленными телами и сожжёнными машинами. Иногда говорили, что тех, кого не убивали сразу, ждали вещи похуже смерти. Я всё это знала — и все равно ехала. Потому что как будто у меня был чертов выбор! В этом мире, даже в лучших его уголках, жизнь не принадлежит тебе. Дестрейвен. Крупнейший из городов юга. Богаче нас. Сильнее. Грязнее. Большая удача для отца, что они согласились на союз. Мы везли им фрукты, деликатесы, боеприпасы, бензин. И женщин. Кроме меня — еще десяток. Некоторые из хороших семей, например, Кэрис Доннелл — дочь торговца водой, и Оливия Грант — прелестная блондинка, дочь генерала Гранта, защищающего наши стены. Обе нарядные — в длинных платьях с прическами, благоухающие как цветочные кусты — как будто нам не предстоит несколько дней трястись по гребаным пустошам, обливаясь потом. Остальные попроще — но тоже товар. В нашем мире быть женщиной — означает, что все решают за тебя. Если ты не достаточно сильна, чтобы защитить себя самостоятельно, то будешь принадлежать тем, кто может это сделать. И это жгло меня изнутри, как кислота. Нас как скот загрузили в бронированный фургон ближе к центру колонны, где было больше всего охраны. Ворота заскрипели. Механизм рывком потащил тяжелые створки вверх. За ними — бесконечные, иссохшие земли, покрытые трещинами и чёрным песком. Фургон завёлся с тяжёлым рыком мотора. Пол под ногами дернулся, когда колонна начала движение. Предстояло провести в пути несколько дней, если не случится беды. Если не налетит буря. Если не накинутся твари или шакалы в человеческом обличье. Гусеницы грузовиков заскрежетали по камням. Мотоциклы ревели, проносясь вдоль колонны. Солнце било в глаза острыми иглами. Я сидела у маленького зарешечённого окна, злая как черт, вцепившись пальцами в раму, и смотрела, как серые бетонные стены Нового Лексингтона остаются позади. Караван увозил меня в Дестрейвен. Увозил мою злость. Мою свободу. И всё, что я знала о себе.