Сборник глупеньких зарисовок с фелаями/достогоголями

      Он весь будто светится.              Федор наблюдает за ним со своей последней парты, задумчиво подперев щеку ладонью. Не сводит глаз, впитывает в себя каждое его движение, каждый вздох, каждую улыбку, пока тот не поднимает свои светло-голубые глаза с солнечными морщинками в уголках и не смотрит прямо на него.              У Федора бабочки в животе.              На светлые волосы красиво падает луч январского солнца, отчего они блестят, как снег за окном. Мужчина садится на преподавательский стул, и Достоевского выводит из зачарованного оцепенения повернувшаяся к нему одноклассница с тестом на листочке.              Он проводит по бумаге своими некрасивыми, погрызенными пальцами и тихо улыбается, снова забывая обо всем на несколько минут. Пальцы обклеены детскими розовыми пластырями с утятами, потому что в его кабинете есть только такие.              Чья-то рука ложится на темную макушку, заставляя Достоевского вздрогнуть и испугаться. Вторая рука поправляет листочек с появившимися на нем узорами и с тихим стуком кладет рядом ручку. В нос тут же врезается ставший родным за два года запах парфюма, но Федя лишь слегка качает головой, сгоняя ладонь, и, вздыхая, берется за листок.              Очередной психологический тест.              Он долго пялится на задания, не понимая даже, что там написано. Поднимает возбужденный взгляд на место учителя, все еще ощущая на макушке теплую ладонь. Эти глаза, такие чудесные и добрые, смотрят на него поверх очков, и в этом взгляде столько принятия и нежности, что Федор уже чувствует, как задыхается в его объятиях. Чужие губы трогает улыбка, и Федя резко наклоняется над листком, судорожно ставя галочки наугад, чтобы побыстрее его сдать.              На сегодня уроки кончились. Кто-то спешит на дополнительные занятия или секции, а Федя направляется в другой корпус почти бегом, обгоняя уставших школьников. Замирает перед дверью и шарится по карманам в поиске ключа. Табличка на двери гладкая и аккуратная, потому что прошлую, покоцанную, Федя нагло отодрал, вынудив школу повесить новую и красивую.              Школьный психолог       Н. В. Гоголь              И после щелчка замка он сразу чувствует сладковатый запах этого места. Здесь прохладно и уютно. Федор вдыхает поглубже и закрывает глаза, с горечью понимая, что ему осталось здесь находиться не больше пяти месяцев.              За два класса это место стало таким приятным сердцу, что отпускать его было больно. Здесь ведь все поменяется, будут приходить другие школьники, а потом еще раз другие, и еще, пока Федор будет учиться в университете где-то совсем в другом мире.              Он сможет вернуться лишь в то, что уже не будет принадлежать ему, не в воспоминания, а в реальность.              Он так боится, что о нем забудут…              Что о нем забудет Николай.              Развалившись на диване, он включает тихую музыку для медитаций и неоновую подсветку. Он часто засыпал тут, вынуждая его психолога задерживаться на работе. Точнее, нагло притворялся, чтобы побыть рядом с Николаем чуть дольше.              Для Феди просто посидеть с ним в одной комнате в приятной темноте было намного лучше, чем сто психотерапий одновременно.              — Солнце, что за романтическую обстановку ты тут устроил? — Гоголь тихо смеется, своим голосом пробирая до костей. Достоевский жмурится от этого прозвища, чувствуя, что еще немного, и он действительно начнет излучать свет.              Федя знает, что он больше никого так не зовет.              Придя к нему в кабинет впервые два года назад, Федор брыкался и проверял его на прочность, но Николай все его проверки прошел, сломав Федину защитную скорлупу.              Федя много плакал здесь, смеялся, ныл о своих проблемах в школе и в семье, но, кажется, он больше нигде так много хорошего не чувствовал, как в этих четырех стенах. И рядом с этим человеком.              — Николай Васильевич, — он нарочно жалобно хнычет, вызывая неизменную улыбку, — я хочу полежать тут, можно?              — Посидеть с тобой? — слишком устало вздыхает Николай Васильевич, и Феде почти стыдно. Он стелет рядом с диваном мягкий коврик, с тихим кряхтением садится на пол и откидывается спиной назад. На его коленях, как всегда, ноутбук, он умудряется проверять свои тесты в темноте, что-то печатает, сосредоточенно поправляя очки.              В неоновых огоньках его волосы переливаются всеми цветами радуги, и Федя не может устоять, чтобы не коснуться длинной растрепанной косы. Проводит по ней пальцами, играет с кончиком, стягивает резинку, чтобы освободить волнистые пряди.              Рука Феди сама ложится на плечо невесомо и со слабой дрожью, но Николай лишь едва заметно поворачивает голову в немом вопросе. В такой расслабленной обстановке, все казалось нереальным, и было сложно контролировать свои действия.              Так хотелось прижаться ближе к нему, обнять, повиснуть на нем, уткнуться носом в одежду, ключицы, шею, стиснуть поперек талии, лечь на него целиком, забраться под свитер, под кожу.              Пальцы касаются коротких прядей волос у виска медленно и нежно. Федор мог бы обхватить его за шею и обнять, но он лишь перемещается ближе и видит, как дыхание Гоголя сбивается, когда он проводит пальцами по ушной раковине.              Федору кружит голову тот факт, что он видит это, чувствует, что он с ним делает, но ничего не говорит и не отталкивает.              Гоголь вдруг поворачивается полубоком, поднимает голову, вопросительно выгибая бровь. Достоевский в миллионный раз вглядывается в его точеный профиль: длинный острый нос с поблескивающей оправой очков, ресницы, подсвеченные неоном, растрепанные им же волосы и легкую снисходительную улыбку.              Достоевский так ужасно будет по этому скучать. Он не может поверить, что однажды все это станет чьим-то, но не его.              Ладонью Федор невесомо гладит его щеку ледяными от волнения пальцами, умоляя богов, чтобы Николай позволил ему и это тоже. Сползает ниже, наклоняется к нему, тянет с его длинного носа очки медленно, будто пытается быть незаметным. Он так хочет оставить хоть какой-то след, признаться Гоголю, и в этом полумраке он не может думать больше ни о чем другом, кроме своих чувств к нему.              Его тонкие обветренные губы находят чужие, касаясь в невинном поцелуе. Федя ждет ответный шаг, слова, удар — что угодно. Но Николай только смотрит на него ошарашенно, и его глаза в этом свете такие яркие, что кажутся ненастоящими.              Их лица так близко, что Федор может рассмотреть каждую его ресничку.              Гоголь медлит, и Федя мысленно прощается со всеми, ожидая самого худшего. Но тот хмыкает, кривит губы и тупит взгляд. Федор понятия не имеет, что это значит.              — Я так и знал, — выдыхает он, отчего по телу Феди бегут ледяные мурашки.              В этих неоновых огнях ему мерещится насмешка в голубых глазах, неприязнь и даже ненависть. Он хочет отвернуться, отодвинуться, но не может, будто примерз к этому несчастному дивану.              — Я ужасный человек, — качает он головой, бегает глазами по комнате, кусает губы, решаясь на что-то, может, даже на удар.              — Что? Нет… — взволнованно шепчет Федор в ответ, замирая на месте снова, но уже от горячей ладони на своей щеке.              — Да, Федя, — он с серьезным видом берет его за лицо, тянет вниз к себе, утягивая в поцелуй.              Невозможно открыть глаза. Теплые губы Николая сминают его, игриво лижут и бессовестно кусают. Федор только и может, что бесконечно счастливо улыбаться, отвечать ему, цепляться за его руки, которые гладят его щеки и шею, и пытаться не упасть на него с дивана.              Музыка льется уже не из колонок, а из груди, из самого сердца.              Он целует так чувственно и отчаянно, будто Федор вот-вот исчезнет и это их самый последний поцелуй. Тот прекрасно понимает его, тянет на себя, заставляя залезть к нему на диван и нависнуть сверху, тихо хихикает, когда Николай с улыбкой смотрит ему в глаза.              — Поцелуете меня еще? — застенчиво просит Федя, отводя взгляд в сторону.              — Конечно, — горячо шепчет он ему в губы, прижимаясь к его лбу своим, — конечно, солнце мое.