Сборник глупеньких зарисовок с фелаями/достогоголями

      Знакомый до ужаса и любимый до боли старенький бревенчатый домик встретил Николая пробирающей до костей прохладой и звенящей тишиной. Всех его жителей уже давно не стало, кроме Гоголя, которому дом достался в наследство.              Здесь все как обычно, как много лет назад: ровные доски, окна, забор, покрашенный совсем недавно им самим. Просто хотелось сделать бабушке приятно.              Не успел.              Он сполна ощутил, как хрупка и коротка жизнь. Вот только так и не понял, почему о покойниках можно говорить только хорошее, к чему это лицемерие?..              Вещи придется собрать перед продажей и, может быть, отдать кому-то нуждающимся. Может и продать, конечно, но Коля был не против занять половину балкона в его квартире коробками со старым барахлом. Для него оно пока что имело какой-то смысл и нагоняло приятную ностальгическую тоску.              Ему помогали соседи, приезжали друзья, чтобы отвезти мешки с мусором на свалку. Чтобы побыть здесь одному, он приходил поздно вечером, курил на лавочке, любуясь закатом. Слонялся по опустевшим комнатам и чувствовал, как из него, из его груди ускользает что-то давно притупившееся.              Николай провел в этом доме почти все детство и юность, пока не уехал в город учиться. Потом повышение, переезд в столицу, командировки, путешествия. Неудачные отношения, развод, долги, авария и реанимация, реабилитация на другом конце земного шара. И тогда уже стало совсем не до родной деревни. Воспоминания отдавали жгучим стыдом таким, что защипало в носу и глазах, но Николай сглотнул это и проморгался.              Сейчас все это уже никак не вернуть, оно осталось чем-то недосягаемым далеко позади. Тогда Николай не знал, что случится в его жизни, кем он будет, где он будет жить, а сейчас, пройдя через все это, он знал, что мог где-то поступить иначе, приехать сюда, домой, хоть один раз.              Но теперь какая разница?              Пришлось вернуться к вещам, чтобы занять чем-то руки.              Там и подарочные фарфоровые сервизы были с красивыми фигурками, которые ему было запрещено трогать и которые так и не нашли применения, оставшись неподвижными памятниками чьей-то щедрости.              Были старые мягкие игрушки, самодельные, выцветшие, покрывшиеся плесенью от влаги, возвращающие Николая в раннее детство, когда игрушки бабушка шила сама, потому что денег не было.              На открытых стеллажах и на полу стопками порванные пожелтевшие книги, стоившие в то время копейки, на некоторых были библиотечные карточки. Николай сел на пол, полистал их от балды, думая, вдруг где-то есть заначка, разглядывал картинки, читал знакомые произведения отрывками, вспоминая, как оно было в школе, и с улыбкой водил носом по страницам как идиот, вдыхая ни с чем не сравнимый запах.              Из очередной книги, довольно толстой, с темно-коричневой обложкой и нечитаемыми буквами, выпал конверт.              Обычный белый почтовый конверт, явно старый. В нем лежало что-то, и Николай обрадовался уже, расплылся в довольной улыбке, ожидая увидеть денежные купюры.              А потом он его перевернул, взглянул на красивые марки в углу, на аккуратный почерк, выведенный синими чернилами перьевой ручки.              На свое имя и на имя отправителя — медленно, будто оттягивал момент как мог.                     «от кого: Федора Михайловича Достоевского».                     То чувство ностальгии и приятной печали, за которыми он и пришел в этот дом, растворилось ядовитым туманом, медленно распространяющимся по венам и артериям. Руки задрожали, конверт выпал, и Гоголь, ахнув, быстро схватил его снова, сполз на прохладный пол и подогнул ноги под себя. Задумчиво погладил пальцами каждую букву и каждый завиток, сжал, не в состоянии пошевелиться. Перечитывал два имени и адреса еще раз и еще, убедиться, не показалось ли.                     «кому: Николаю Васильевичу Гоголю».                     Он ведь хотел погрузиться в воспоминания о своей юности, поностальгировать над старым барахлом, пройтись по самым дальним закоулкам своей памяти, но он не ожидал увидеть здесь это. Не хотел.              Этого конверта не должно быть.              Откуда он здесь? Почему он был в книге?              Он ведь сжег все его письма, все до единого. Весь тот ворох исписанной аккуратным почерком бумаги. Все фотографии и подарки. Все чувства и переживания. Неужели забыл что-то? Пропустил?              Николай прикусил губу, сжал ладони в кулаки, чтобы не дать себе открыть его, прочитать, что там внутри. Потому что это ничем хорошим не закончится.              Это письмо должно было сгореть много лет назад. В камине, в ярком оранжевом пламени вместе с сотней таких же.              Но конверт даже не вскрыт, а по коже ледяные мурашки.              Почему? Откуда здесь это чертово письмо?              Стоит ли вообще его открывать? После стольких лет?              Гоголю следовало прямо сейчас отправить это письмо в топку. Ему следовало забыть, он половину жизни работал над тем, чтобы собрать свое разбитое сердце, забыть о Федоре, но сдался сам себе и своему любопытству, надорвал конверт в нужных местах, забывая, зачем он здесь. Забывая про вещи, про коробки, которые нужно собирать, за которыми завтра утром приедет грузовик. Забывая, что близится ночь и холодает, а он в одном спортивном костюме сидит прямо на полу.              Забывая, потому что из конверта сразу выпала фотография Федора. Того самого Федора, того, каким Николай его запомнил. С которым они прекратили общение… сколько? Лет пятнадцать назад?              Не прекратили. Это Федор прекратил. Это все он.              Гоголь сжал зубы от того, как сильно вдруг защипало в носу и глазах. Не этого он здесь искал.              Федор улыбался ему с фотографии, сверкая темно-фиолетовыми глазами и обнажая ряд ровных зубов. Сидел весь растрепанных от ветра в юкате на ступенях среди кучи таких же молодых людей, в черных как смоль волосах маленький светло-розовый цветочек сакуры.              Николай почувствовал это прямо сейчас как наяву: дуновение ветерка, приносящего приятные запахи цветов, темные отросшие волосы, мягкие и послушные под пальцами. С ними Коле было позволено делать что угодно. И глаза — будто живые смотрят с фотографии — глубокие, пробирающие до мурашек, но для Гоголя они всегда наполнялись нежностью. Только для него.              Коля давно не вспоминал о нем. Да и повода не было.              Он был тише. Федор. Умнее, сосредоточеннее и печальнее. Он всегда позволял Николаю быть рядом, занимать все пространство вокруг, окружать его своим теплом.              Спрятанные за слоем пыли, времени и самовнушения воспоминания всплывали против воли. Их знакомство, тысяча звонков, писем, редкие встречи, поцелуи и все в нарастающем с каждой секундой разрушительном урагане в груди, который Николай уже не мог остановить и подавить.              Гоголь гладил бледное лицо на фотографии, вглядываясь в легкую улыбку и не позволяя слезам вырваться наружу.              Ни одной капли, ни одного всхлипа, ни одного стона.              Они встретились в летнем лагере, когда им было по тринадцать, и с того момента они словно приклеились друг к другу. И с тех пор каждое лето они с Федором теряли интерес ко всему, что не касалось их двоих, запирались в их маленьком мирке и жили так, словно это лето — последнее.              Сначала это больше походило на одержимость, Коля думал о нем когда просыпался, когда чистил зубы, завтракал и шел в школу. У него впервые появилась мотивация остаться после девятого и поступить в Питер. Он спал и видел, как они с Федей живут хотя бы в одном городе, встречаются чаще чем раз в год. Чаще, чем лето, майские праздники и зимние каникулы, которые они иногда, если Николаю позволяли уехать в гости к «непонятному мальчику» в другую страну, проводили вместе, у Феди.              Пока он не заявил, что уедет учиться в Японию. Они стали переписываться все чаще и чаще, будто пытаясь заранее наверстать предстоящую разлуку, почтальон в их доме стал как родной. Николай получал письмо и, закипая от нетерпения, запирался у себя в комнате, зачитывал до дыр, слова отпечатывались у него на сетчатке.              Но это было так давно, что в памяти остались лишь вспышки, отрывистые и не такие яркие, почти прозрачные, будто рисунок акварели на стекле. И там были они вдвоем, пока их не разлучили города, а затем и страны. Они вели переписку несколько счастливых, наполненных чувствами лет, пока Николай вдруг не получил ответа.              Он ведь думал, что Федор бросил его. Просто перестал ему писать, отвернулся и забыл после переезда в Японию. Может, нашел себе там друзей получше. Более осязаемых и близких. Не таких, с которым общаешься дай бог раз в неделю, не видя даже лица, кроме как на фотографии, вложенной в конверт и подписанной глупыми стихами собственного сочинения.              И Федино последнее письмо, выученное наизусть:              «Я напишу тебе сразу как приеду. Не уверен пока, где буду жить, поэтому дождись моего письма, ладно? Люблю».              Вот Гоголь сидел и ждал, месяц, два, три. Написал ему пару раз на старый адрес, в надежде, что кто-то из его родни увидит и свяжется с Федей. Скажет ему, что Коля все еще ждет, хотя бы какой-нибудь маленькой весточки было бы достаточно, чтобы Гоголь не сошел с ума.              Но в ответ тишина. Достоевский уехал в другую страну и замолчал.              Коля тогда лежал и думал, может, Федино письмо потерялось среди тысяч таких же, может, во всем виновата почта, которая не смогла доставить письмо до адресата, он думал что угодно, лишь бы не признавать, что он Достоевскому больше не нужен.                     Потом Гоголь злился. Так сильно злился, что чуть не разрушил сам себя.              Был готов разорвать Достоевского в клочья, чтобы он почувствовал хоть каплю того, что заставил Николая пережить.              И себя потом разорвать.              Вынашивал эту травмирующую ненависть и обиду, пока не устал, пока не закончились слезы и не осталась одна лишь пустота, глубокая, темная и невосполнимая. Начал все заново, собрал себя по кусочкам. Старался.              Коля не знал даже, жив ли Федя. А позвонить так и не решился. Это ведь было почти пятнадцать лет назад… Когда у него появился интернет, он порывался найти Федю, спросить как он и где он, но рука не поднималась. Слишком гордый был. И все еще обиженный.                            А теперь в его руках письмо, от которого внутри все дрожит и немеет. Всплывает осколками из самой глубины и режет острыми краями сердце и глотку.              И по дате на конверте Коле сразу все стало ясно.              Федор писал ему, оказывается. Как и обещал. А Николай ждал и ждал, гадая, зачем он так с ним поступил. Почему он его бросил.              А он его не бросал, он прислал письмо, просто Коля его почему-то не получил.              Кто-то просто спрятал это письмо от него среди старых книг, спрятал тихо и жестоко. Думая, что так будет правильно, но как обычно сильно заблуждаясь.                            Он вдохнул поглубже, затаил дыхание, развернул сложенный пополам листок бумаги, и глаза сами забегали по строчкам, по красивым буквам, так сильно, оказывается, соскучившись по ним.              Забытое чувство, которое зажигалось когда-то давно от ощущения плотной бумаги в пальцах.              Предвкушение.              Федор всегда интересно писал, красиво, рассказывал о своей жизни иногда на два и три больших листа. Николай раздумывал тогда, о чем будет его следующее письмо. Говорил, что ему нужно стать писателем.              Кем же он стал?                     

      Здравствуй, мой дорогой Коля.

                    В голове вдруг его голос — тихий и выразительный, обволакивающий. Таким он читал вслух, пока Гоголь тонул в нем и в чувствах к нему, прижимаясь под бок, таким он его запомнил. Николай вел по буквам дальше, кончики пальцев покалывали от наваждения. Он будто вернулся в прошлое, и все как тогда: ему семнадцать, он влюблен.              Но сейчас что осталось от этой любви? Только притупившаяся боль и затянувшиеся шрамы на запястьях. Николай потратил столько лет, чтобы вытравить ее, ходил к психологу, переехал подальше, даже женился, правда, понял потом свою ошибку.              Почему же тогда так тянет в груди, что невозможно вдохнуть? Почему пальцы так дрожат, сжимают листок норовя его помять или вовсе порвать?              

      

      Спасибо за слова поддержки, это очень важно для меня. Погода сегодня ужасная, но мне нравится. В такие моменты вспоминаю, как мы промокли под дождем насквозь, а потом лежали с температурой как придурки.

Мне бы хотелось снова вот так промокнуть с тобой. Или просто попрыгать по лужам босиком, помнишь? Или просто смотреть из окна и считать секунды между вспышкой молнией и громом.

Все время теперь так делаю и вспоминаю майские. У меня после того, как ты уехал, еще неделю засосы не сходили.

                           Это случилось в одну из поездок к Федору в гости, которую еле еле одобрила бабушка. Они провели целую неделю вместе, если бы она знала, чем они занимались, она бы запретила им общаться.              Интересно, она — ну конечно она, кто же еще — спрятала письмо, потому что знала? Догадывалась? Читала украдкой? Почему не сожгла тогда?              Совестно было?              Николай отложил письмо и с нажимом потер лицо ладонями, пряча мокрые глаза от самого себя. Каково это — жить во лжи много лет? Не выдержал, потянулся во внутренний карман куртки к пачке сигарет. Лампочка под потолком моргнула, и он только сейчас заметил, что за окном тьма.              — Лучше бы ты его сожгла, ба, — пробормотал он себе под нос, утирая лицо рукавом. Глубокое размеренное дыхание не приносило никакой пользы, он сделал глубокую затяжку, закашлялся, выдыхая горький дым. С каждой Фединой строчкой, с каждым словом ломались стены у него в душе, так больно, будто это кости.                     

      Я так скучаю, что просто невыносимо.

                           И все это было в Гоголе, что бы он ни говорил себе, как бы он ни отрицал и не старался забыть. Оно все еще было тут, под сердцем, оказывается.              А в голове бесконечным роем: «как так вышло?» «как же так получилось?» «почему все так?»              «Помнит ли он меня вообще?»       

      Я уже нашел более менее постоянное жилье в Йокогаме, укрепился, так сказать, так что пиши мне теперь на новый адрес, он с обратной стороны письма.

                           Гоголь мгновенно перевернул лист, вчитываясь в буквы и цифры, которые упрямо расплывались перед глазами. Он не почувствовал как по щекам потекли слезы. Отчаянные, беспомощные, казалось бы давно отжившие свое, давно выплаканные.              «Помнит ли он меня…?»              Это был идея Федора писать письма, и Николай подхватил. В этом было что-то завораживающее, их маленький ритуал: выплеснуть на бумагу все свои чувства, все мысли, забавные, печальные, пошлые и запечатать их. Отправить на почту и затем гадать, когда письмо дойдет. На этой неделе? Или на следующей. Почта всегда работала довольно быстро. Коля жил от письма к письму.                     

      Не знаю, как быстро здесь работает почта, но я буду ждать твоего ответа. Надеюсь письмо не потеряется где-нибудь по пути. Приезжай в гости, у нас скоро зацветет сакура, тебе понравится!

                           Каждое слово словно выстрел в трепещущее сердце и кинжалом под ребра. Гоголь задыхался, пряча слезы и тихие всхлипы в промокшем рукаве толстовки. Продолжал сжимать губы, вести себя как можно тише, хотя прятаться здесь было не от кого. Он здесь совсем один, и это письмо, мягкий голос в голове, проговаривающий слова, делает его одиночество почти осязаемым, заполняющим все пространство вокруг.              

      Приезжай хотя бы для того, чтобы забрать свои трусы. :)

Нашел их сегодня в моих вещах, случайно в чемодан попали. Мои все были в стирке, так что я надел твои. Ты же не против? А еще я решился проявить те фотографии на пленке… так стыдно мне еще никогда не было. Бабуля в японском магазине, которая мне их выдала, сказала что-то непонятное, но, наверное, это означало что-то типа «понаехали» Присылать не буду, стыдоба ужасная, вдруг кто-то увидит, но могу отдать лично. Вот и еще один повод тебе приехать.

      Билеты готов тебе купить хоть прямо сейчас. Покажу тебе достопримечательности, познакомлю с друзьями, они хорошие. А потом будем целоваться бесконечное количество раз, смотреть фильмы, гулять за руку. Тут не страшно.

                           Так много воспоминаний сразу, что перед глазами темнеет. Тех самых воспоминаний, которых он тщательно хоронил глубоко-глубоко, разрываясь от болезненной обиды и обещая себе, что больше никогда не воскресит их.              

      Жду ответа изо всех сил. И тебя самого жду. Всегда буду ждать, ты же знаешь? Всегда! Одевайся потеплее, не болей и хорошо кушай.

      

      Я тебя люблю.

      

      Навсегда твой

      Федор Д.

                    — Боже, Федя, — выдохнул он, чувствуя, как голос дрогнул, будто натянутая струна, — я не знал…              Слеза капнула прямо на «я тебя люблю», размывая чернила. Он не заметил, как его прорвало водопадом.              Ему стыдно до ужаса за свою ненависть. За все слова, которыми он называл Федю, за ту месть, которую он выдумывал, в которой растворялся, забывая обо всем. Так было проще и лучше, не так больно и как будто это помогало ему. Исцелиться.              Достоевский был не больше чем воспоминанием, покрытым пылью из застарелой неприязни, приглушенного за долгие годы гнева, хронической обиды. Воспоминанием, которое теперь снова захватило его. Он винил не того. Не виноват ни он, ни Коля, а только те, кто лишил их друг друга.              Коля сгорбился еще сильнее, оперся локтями о разведенные колени и уронил голову на руки, зажмурился до вспышек под веками и потер их пальцами, надавил, словно пытаясь выжать все эти картины, сцены, складывающиеся в кадры сентиментального воображаемого диафильма.              Все могло быть по-другому. Только эта мысль в голове звучит более-менее отчетливо.              Все могло быть по-другому.              Они бы не прекратили общение, Коля закончил бы университет, переехал к Феде, они бы жили вместе. И были вместе.              Гоголь соврал бы, если бы не почувствовал на мгновение непреодолимую потребность, жизненную необходимость сделать хоть что-то. Сказать что-то, написать, чтобы исправить. Он вскочил на ноги, оглянулся так, будто он только что проснулся от долгого сна. Начал расхаживать по комнате туда-сюда, заламывая руки, ругая судьбу, бабушку, себя. Пока не наткнулся на свое отражение в зеркале.              Теперь столько воды утекло. Вернуться бы в тот день, найти это письмо, может, сходить на почту самому и забрать. Но кто же знал…              Он теперь другой. Николай. Уже не такой сумасбродный и самоуверенный, он давно не любит комиксы, не стрижет волосы, а над глазом — шрам после аварии. У него давно своя жизнь, такая, где человеку из давнего прошлого, кажется, нет места.              Но Гоголь не понимает сам, он хочет это место вернуть, потому что у них двоих еще может быть шанс, или потому что ему стыдно за свою озлобленность и проклятия, которые тот не заслужил?              Явно не первое.              Федору ведь, как и Николаю тридцать шесть сейчас, наверняка у него свои друзья, семья и дети. Ему, наверное, не до Гоголя вообще. Вот если бы…              Если бы. Можно перебирать в голове сотни и тысячи решений, миллионы «если бы», рассуждая о том, что не было сделано, но могло бы. Но письмо было предназначено другому Коле, от которого сейчас почти ничего не осталось. Из которого Гоголь давно вырос. Если бы он отыскал письмо раньше, если бы он прочел его вовремя, когда еще не было так поздно, его судьба сложилась бы иначе, он в этом был абсолютно уверен.              Но теперь это уже не имеет значения.