Быть им, или быть с ним?

— Сатоми, Мито ищет тебя. Усталый взгляд Хаширамы устремился на сестру, стоящую напротив большого деревянного стола, что был завален стопками бумаг. Девушка кивает, и поворачивается к выходу. — И ещё, — чуть тише добавляет Хаширама, откладывая в сторону кисть. — Ты подумала над моим предложением? Сатоми оборачивается, вновь встречаясь взглядами с братом. Хаширама теперь не видит в глазах юной химе ту искру, что была всегда, теперь ее глаза пустые и безэмоциональные. Она продолжает давить его взглядом, и едва заметно поджимает губы. — Твоя идея — полное дерьмо, брат. Она делает шаг навстречу, и упирается ладонями в край стола, не разрывая зрительного контакта. — Я никогда не стану чьей либо женой. Хаширама хмурится, когда чувствует холодок, пробежавший по спине, от ее голоса. — Ты должна понимать, что его смерть не должна лишать тебя полноценной жизни. Мужчина встаёт со стула, возвышаясь, тем самым вынуждая Сатоми поднять взгляд. — Моя жизнь не крутится вокруг замужества, запомни это, — шипит раздражённо она, выровнявшись. — И если ты думаешь, что сможешь меня заставить, пользуясь своим титулом — ты ошибаешься. Прекрати идти по старым правилам, Хаширама, мир меняется, — ухмылка на ее лице теперь виднеется отчетливо. — И да, я убью всех, кого ты решишь мне подсунуть. — Я слышу сейчас Мадару, а не мою сестру. Его слова задевают что-то, что Сатоми старалась спрятать внутри так глубоко и надёжно. Его имя все ещё вызывает в ней бурю, состоящую из скорби и любви – даже спустя шесть лет. Девушка молчит, прикрыв глаза. Глубокий вдох помогает держать себя в руках, и не поддаться воле эмоций. Контроль. Она выходит из кабинета, оставляя Хашираму обдумывать свой ответ, а сама направляется к клановому поместью Сенджу, где ее ждёт Мито. Сатоми с тоской осматривает улицы, успевшие преобразиться: теперь здесь красуются новые магазины, с пестрящими вывесками, что пришли на смену старым лавкам торговцев. Коноха стала больше. Улицы отныне стали шумными, но по-прежнему уютными. Сенджу сворачивает за угол, и, ускорив шаг, направляется к нужному дому. Мито ждёт ее у входа на территорию клана. Она, в окружении двух охранников и ребенка, увлечённо читает книгу, пока ребяческий шум доносится вокруг. Мальчишка, которому едва стукнуло три года, неумело повторяет движения одного из шиноби, приставленных к нему для охраны. Внимание мальчика сменяется на силуэт, в котором он видит свою тётку, и он, дважды упав, бежит к Сатоми с нескрываемыми криками радости, чем привлекает внимание не только Сатоми, но и Мито. Маленькие ручки обхватывают колено Сенджу, а радостный визг становится тише, когда ребенок утыкается носом в ногу Сатоми. Девушка улыбается, аккуратно взяв на руки наследника Хаширамы, пока тот продолжает ее обнимать. — Итама, когда же ты начнёшь меня слушаться?... — Мито устало улыбается, подходя ближе. — Он просто рад меня видеть. — Сатоми целует темную макушку, и опускает ребенка на землю. — Ты хотела меня видеть? Мито кивает, жестом приглашая Сатоми пройти в дом. — Итама, солнце, иди поиграй с дядей Тобирамой, — она заботливо погладила ребенка по голове, и махнула головой в сторону сада, где сидел Тобирама. Мито взяла Сатоми за руку и повела в дом. — Как твои успехи в фуиндзюцу? — Не скажу, что отлично, я научилась контролировать призыв, но с печатью особо успехов нет. Сатоми присаживается за стол, окидывая взглядом приготовленные пиалы, и задумчиво вздыхает. — На окраине деревни был построен храм клана Узумаки, который хранит в себе ценные свитки и маски различных Они, — не отвлекаясь от приготовления чая, начала Мито. — Мы пойдем с тобой туда сегодня ночью, возможно, там ты найдешь для себя нужную информацию. Сатоми на секунду переводит взгляд на подругу, удивлённо изогнув бровь. — Мито, ты всегда мне помогала, — приятное тепло внутри заставляет Сатоми улыбнуться. — Но я могу направиться туда сама, проведи время с семьёй. Мито хмурится, присаживаясь напротив, и наливая чай. Она поднимает взгляд на подругу, и Сатоми понимает, что та не послушается. — Мне больно смотреть на то, как ты умираешь внутри, Сатоми, — чуть тише шепчет Мито. — После его смерти ты отстранилась от семьи, стала пропадать на тренировках, искать силу. Ее пальцы чуть сжимаются, но темные глаза выдают печаль и беспокойство. — Моя обязанность защищать деревню, поэтому я должна стать сильнее. — отмахнулась девушка, пытаясь скрыть раздражение, внезапно возникшее от жалости, которую излучала подруга. Сатоми встала, поблагодарив ее за чай, и молча направилась к выходу из дома. Мито оставалось лишь тяжело вздохнуть, и смириться с новой реальностью, которую для себя создала Сатоми.

***

Этот вечер не отличался ничем от предыдущих. В который раз ноги сами вели ее прочь из деревни. Шум шагов смешивался с мыслями, прохлада не помогала остудить их, но помогала дышать ровно. Спустя те двадцать минут пути, что казались Сатоми мгновением, она увидела перед собой знакомый надгробный камень. По привычке поставила свечу. Сложила печати. Тонкая струя огня зажгла фитиль, освещая выгравированную надпись на камне. «Учиха Мадара» Человек, сумевший показать Сатоми все грани эмоций. Человек, сумевший показать Сатоми ее силу. Человек, сумевший навсегда остаться частью ее души. Девушка села на колени, завороженно наблюдая за игрой небольшого огонька свечи. Ее пальцы мягко обвели каждую букву его имени, словно в них был запечатан сам Мадара. Воспоминания, которым она предавалась в эти моменты, лились рекой, они заставляли Сатоми чувствовать себя живой, нужной, важной. Каждый неровный бугорок надгробья она знала наизусть. Все шесть лет она приходила сюда вечером, разговаривала с ним, делилась успехами и провалами в жёстких тренировках, которые она придумала для себя. Желание вырвать из себя ту боль утраты заставило ее сделать тренировки такими, но голова упорно отказывалась забывать любимые черные глаза, смотрящие с присущей им властностью. Его запах все ещё мерещился в прохожих. Воспоминания снова поглощали, заставляли тонуть, но Сатоми не пыталась себя спасти. Его слова, что были сказаны накануне смерти, отпечатались в голове темным штампом. Все люди лгут — это нормально. Говоря комплименты, они лгут. Они лгут, приветствуя других с улыбкой. Лгут, благодаря за помощь. Желая доброго утра, или спокойной ночи. Они лгут, когда плачут. Когда крепко обнимают, или обеспокоенно стучат по столу. Когда меланхолически улыбаются, или навзрыд плачут в горечи. И он врал. Верить в слова, что молотом дробили каждую кость внутри, оказалось худшим наказанием, которое можно было получить. Говорят, слова ранят. Нет. Они вырывают из плоти голую душу, разбивают череп, давят мозг, превращая его в кашу. Они заливают сердце кровью до отказа, сплетают кишки в тугой узел, вырывают язык, дабы тот не смел больше отвечать. Та ночь стала для нее пламенным полем ада. Ее персональный дьявол наказал её своим существованием и своей кончиной. Две тысячи сто девяносто дней Сатоми жила со сраными мыслями о Мадаре. Несла в себе боль потери. Сделал бы он так же? Безусловно, нет. Но как же трудно принимать реальность не взаимных чувств, когда твой личный палач мертв. Она снова плачет. Слезы омывают осевшую могильную землю, пока вечер сменяется темной, безлунной ночью. Ветер, что практически никогда здесь, на этой могиле, не ласкал ее волосы, сегодня впервые, с шумом, развеял их. Сатоми встрепенулась. Интуитивно провела рукой по прядям, удивляясь погоде. Подняла покрасневшие глаза, уставившись на темный лес — застыла. Внутренняя тревога мучительной вязкой жидкостью расплылась по телу. Шум листьев, доносящийся из глубины, смешался с непонятным, тихим треском сухой ветки. Возможно, она подумала бы, что это олень, ищущий еду, или любое другое животное, если бы с новым потоком ветра не почуялся тонкий, едва уловимый запах пепла и жженной кожи. Сердце стало отбивать четкий ритм, пока слух обострился, а мышцы напряглись. Ее пальцы крепче сжали край надгробного камня, а вторая рука аккуратно потушила свечу. Сатоми медленно поднялась на ноги, пристально всматриваясь в темноту. Она не ощущала чакру вокруг, не слышала больше ничего, кроме шума деревьев, но чувствовала на себе пристальный взгляд. Впервые, ее тело пронзила легкая дрожь. Тихий шаг позволил закрыть собой могилу Мадары, пока мысленно она успокоила его, сказав, что не позволит никому осквернить его покой. Вокруг его могилы был густой лес, и небольшая пещера, где часто медитировала Сенджу. Деревня находилась в двух десятках километров, потому Сатоми обеспокоилась — ночью здесь не гуляют просто так. Тихим шагом она ступила на свежую траву, продолжая прислушиваться. Больше — ни единого звука, даже ветер снова утих. Девушка вздохнула, расслабившись. «Странная ночь» — подумалось ей, когда она вновь коснулась волос, вспоминая тот резкий поток ветра и странный запах. Она бросила взгляд на могилу Мадары, грустно уллыбнувшись. — Мы с тобой ещё обязательно встретимся, сенсей. Уверенным шагом Сатоми направилась в сторону Конохи. Вокруг тишина. Мужчина, стоящий у одного из деревьев, лишь прикрыл глаза, услышав отделяющиеся шаги Сенджу.

***

Клан Узумаки всегда был силен. Их историю Сатоми часто рассказывал отец, ведь Сенджу были давними союзниками. Их дружеские отношения для Конохи были важны, потому Хаширама всегда приглашал главу клана на праздники деревни, советовался, ища пути решения в разных ситуациях. Ашина проявлял уважение к Конохе, сделав подарок, в виде храма клана Узумаки, что был построен практически в первый год основания деревни. Раньше Сатоми никогда не интересовалась им — она искала ответы в свитках, написанных людьми Сенджу. Поскольку отец всегда твердил о том, что их клан самый умный и сильный, то ею это воспринималось взаправду до восемнадцати лет. После его смерти она долго придерживалась нарративов, которые умело были взращены в юной голове, но каждый раз, когда ей открывался новый мир, полный различных кланов, Сатоми сумела искоренить в себе остатки отцовского воспитания, и стала больше изучать техники, ранее неведомые ей. Последние шесть лет она углубилась в изучение фуиндзюцу, и ей помогала в этом Мито. Конечно, остальные навыки она не растеряла — их она продолжала тренировать с большей жёсткостью и истязанием собственного тела. Первые два года пришлось несладко: ночами мучали кошмары, Сатоми постоянно видела в них Мадару, а по утрам бежала на тренировочную площадку, чтобы выбить из себя всю боль и тоску. Ломала ноги, руки, но не прекращала бить деревянные манекены, и вскоре сумела выдрессировать в себе неплохую закалку. Хаширама это заметил. Позволил сестре брать миссии, в которых Сатоми выпускала весь пар. Шесть лет назад бой стал для нее наркотиком — адреналин, возбуждение от вида крови и смертей вызывали опасную зависимость. Она полюбила запах сожженных трупов, приторно-сладкий запах приближающейся кончины, и полюбила опустевшие от смерти глаза. Однако нельзя сказать, что ее сила была равна силе братьев. Сатоми упорно тренировалась в многих дзюцу, но не смогла открыть в себе особую силу, которая могла бы ей стать одного уровня с братьями. Потому девушка упорно продолжала изучать новые направления, чтобы найти то, что сделает ее особенной, необычайно сильной, и достойной куноичи. Сейчас, после странного шума на могиле Учихи, она все ещё не могла успокоить стук сердца. Ее шаги стали смелее, когда она вошла в ворота деревни. Кое где ещё доносился шум тех, кто жил свою жизнь в ночное время суток. Ветер снова утих. Ночная прохлада отрезвляла и помогала не терять бдительность. Чем ближе она была к храму, о котором сказала Мито, тем спокойнее становилось внутри — сюда точно никто не посмеет войти, разве что, смертник. Стоило ей открыть дверь, как перед глазами жутко потемнело. Она схватилась за ручку двери, сгорбившись, и зажмурилась, скривившись. Глаза горели огнем, их будто прижигали раскаленным металом. Сатоми стиснула зубы, сдерживая стон, и попыталась выровняться. Не открывая век, шла на ощупь. Тревога снова откликнулась неприятным комом в груди и учащенным сердцебиением. «Черт, Мито не предупредила, что на храм наложена печать» Ей пришлось кое-как добраться до выхода в главный зал, где на каменной стене висели маски различных демонов. Чем ближе она подходила, тем хуже себя чувствовала. Ее ноги дрожали, тело обдало по́том, а глаза продолжали неистово гореть. Сквозь сильную боль девушка понимала, что должна оставаться под контролем своего рассудка, и не поддаться панике, которую чья-то сильная печать пытается ей навязать. Она вспомнила те дни, когда Учиха тренировал ее огнем: он зажигал целый лес, дабы Сатоми было некуда бежать, и применял на ней разные огненные техники, пару раз даже спалив ей часть волос и кожи на плече. Он использовал несколько сотен кунаев и сюрикенов, что были раскалены, бросал их с невероятной точностью, и требовал уворачиваться. Тогда боль казалась невыносимой. Но когда Мадара опускал ее едва живое тело в прохладную реку, и придерживал, Сатоми воскресла, а боль казалась такой бессмысленной и малозначимой, ведь в те моменты, его руки касались ее шрамов, смывая остатки пепла и прилипшей одежды, вызывая в ней желание жить. В другой такой раз, он применял на ней гендзюцу, где сжигал ее плоть почти до остатка, при этом заставляя Сатоми выбраться из этого ада самостоятельно. Его тренировки были невыносимой болью, но имели отличный эффект — Сенджу стала практически невосприимчива к ударам, пыткам, разного рода увечьям. Она стала выносливее, спокойнее. Научилась анализировать противника и выстраивать план боя, даже если противник думал, что он ведёт его. И спустя много лет, она, все таки, поняла, зачем он это делал. Внешний мир оказался сраным дерьмом, с не менее дерьмовым людьми, которые ради выгоды и победы давят, мучают, истязают всему мыслимыми и немыслимыми способами. Сатоми сжала кулаки. Открыть глаза было тяжело, больно, но реально. Как только ее рука зажгла три факела, стоящие на стенах, девушка тут же двинулась к маскам ближе. Внизу лежал свиток, привлекая внимание, потому первым делом она открыла его. Сквозь слезы сфокусироваться было нелегко. Бегло прочитав о том, что маски клана Узумаки — весьма сильное оружие, которое раскрывает свою истинную силу лишь в руках прямых потомков Индры и Ашуры. Хриплый девчачий смех залил зал. То, что она искала полжизни. Сатоми подняла взгляд на маски, рассматривая. Потянулась рукой к одной вычурной — синекожый демон, с рогами, белыми волосами, и ужасающей улыбкой. Он, почему-то показался ей весьма привлекательным. Касание к ней вызвало разряд, Сатоми почувствовала что-то темное, безумно опасное и ужасающее. «Будешь моим.» Достав из подсумка небольшой свиток, принадлежащий некогда самой Мито, девушка сложила печати, тем самым начав процесс заключения контракта. Что было после — не помнила. Очнулась утром, обнаружив в себе странную струю чакры, начинающуюся в животе, и преходящую в руки. Черные печати, точно вырезанные, теперь стали частью ее тела. Они покрывали те места, через которые проходила та самая новая чакра. Перед тем, как покинуть храм, она заметила, что больше не чувствует боль — значит, печать, приняла ее за свою. Та маска, которую она присмотрела ночью, теперь была не такой яркой, не такой живой. Сатоми криво ухмыльнулась, мысленно поблагодарив Мито за помощь, и пошла прочь.

***

Жизнь, в принципе, дарит нам что-то, обязательно потребовав соизмеримую плату за свой подарок. Пути, которые выбирает для себя каждый, имеют одну общую черту: мы все чего-то жаждем. Будь то сила, или желание защитить. Спокойная жизнь или вечная, чистая любовь. Все желания разные, но именно их жажда становится общей чертой человечества. Пропаганда добиваться целей развязывает нам руки, позволяя делать разные вещи: хорошие и дерьмовые. Этот путь у каждого разный. Путь Сатоми Сенджу был не обделён жестокостью, ложью и предательством, но именно это позволило ей двигаться дальше. Семь лет ей довелось отдавать дань страданиям и боли, дабы в двадцать пять лет получить силу, которая способна забирать чью-то жизнь. Была ли Сатоми счастлива? Безусловно. Ее сила была использована лишь один раз, именно благодаря этому деревня начала признавать нового сильного шиноби. Однако, счастье — понятие растяжимое. Смерть идёт за нами по пятам, лишь отсчитывая секунды до своего выхода. Сатоми Сенджу научилась быть внимательной ко многим вещам, но все же, осталась доверчивой. Она доверила себя тому, кого впустила в свое тело в храме Узумаки, позабыв о банальной осторожности. Так, в одном бою, во времена первой мировой войны Сатоми оплошала, позволив двум вражеским шиноби успеть пронзить ее сердце раньше, чем она сложила последний элемент печати. Ее путь закончился в двадцать пять, и Сатоми Сенджу жалела только об одном — о том, что она не умерла раньше, чтобы наконец-то увидеть Учиха Мадару. Она была похоронена около храма клана Узумаки с почестями, достойными химе Сенджу. И, быть может, ей хотелось, чтобы тело гнило рядом с любимым, но после смерти мы больше не вольны принимать решения. Смерть дарит свободу, о которой мы мечтаем при жизни. Сатоми Сенджу верила, что Мадара освободился. Умирая, она ждала свободы для себя. Верила, что мир цикличен, и она обязательно найдет его в следующей жизни.