疯了 (сборник)

♫ RAIGN - This World Of Ours

Клинок меча, впитавшего в себя всё немыслимое отчаяние своего хозяина, яростно впился в ствол многолетнего дерева. Оглушительный треск разразился по диаметру берёзовой рощи, а выпущенная на волю энергия ци всполошила низкорослую траву и кустарники. Этим вечером один молодой господин утерял последние горстки терпения. На берегу стояла спина. Точнее, виднелась лишь спина, лицо незнакомца было обращено к бескрайнему морю. Да, это определённо был незнакомец. С первого взгляда, возможно, могло показаться, что себя явил на свет живой Ли Ляньхуа. Но от образа хитрого лиса - разве что тёплая накидка и похожая манера собирать волосы. Надежда канула в бездну в тот момент, когда силуэт, секунду назад лелеющий несбыточные грёзы своим невероятным сходством, обернулся. На растерянных Добина и Ди Фэйшэна взирал незнакомый молодой человек, внешность которого не имела ничего общего с Ли Ляньхуа. Одного удара мало. И какая разница, что уже треть рощи была безжалостно порублена. Фан Добину этого было недостаточно. Недостаточно для того, чтобы унять пыл. Недостаточно для того, чтобы усмирить ураган эмоций, сметающий на своём пути всё разумное и толковое. Недостаточно для того, чтобы заглушить извергающийся вулкан боли и обиды. Выдернув вогнанный поперёк ствола меч, Добин сфокусировался на своих страданиях, пожирающих душу живьём, словно стервятники, набежавшие на гниющий труп, и в очередной раз замахнулся. Незнакомец был добр и учтив. Он представился, назвавшись каким-то чудным именем, которое, впрочем, Добин даже не потрудился запомнить, и спросил, как зовут двух спутников и собаку. А после, видимо, убедившись, что не ошибся, сообщил, что принёс весть. Этот мужчина был посмертным вестником. Его долг – передавать послание родным и близким от людей, уходящим на смерть. Обычно к нему обращаются воины, солдаты, путешественники в далекие страны, не собирающиеся возвращаться обратно. Каково же было его удивление увидеть на пороге своего жилища обычного больного человека, назвавшегося Ли Ляньхуа. Но долг – есть долг, деньги – жизненная необходимость. Отказываться вестник не стал и принял очередное задание. Ли Ляньхуа просил передать накидку и небольшую карту, на которой отмечены три места, где он, по его словам, оставил «посмертные дары». Один – для Добина, один – для Фэйшэна, и один – для них обоих. Рука, напряжённо сжимавшая рукоять меча, дрогнула в нервном импульсе, клинок сменил траекторию и столкнулся с веткой ребром, отчего соскочил, пустив неприятную вибрацию по всей длине оружия. Предплечье свело судорогой, молодой господин Фан чертыхнулся и выронил меч, зажав ноющую руку между ног. Мало того, что на душе кошки обгладывают кости, так ещё и это. Боль – она подобна яду. Маленькая капля – и вот ты уже весь горишь в агонии, задыхаешься, молишь о жизни и смерти, хочешь лишь одного – избавления. Послание – бесценно. Но грош ему цена, когда всё стало предельно ясно за один лишь диалог. Ли Ляньхуа ушёл. Не просто ушёл. Он действительно умер. Покинул этот мир, эгоистично, в одиночестве, отрешившись от прошлого и настоящего, отказавшись от будущего. Добин и Фэйшэн могли бы не верить словам незнакомца, да только вот большинство знакомых подтвердило, что тот человек с изощрённым именем – действительно посмертный вестник. Достопочтенный, сознательный, всегда с чистой совестью выполняет свой долг и не посмеет лгать. Мог ли Ляньхуа в очередной раз всех обмануть и разыграть свою смерть так трагично и театрально, что никто бы не усомнился? Мог. Но был нюанс. Человеку без гроша за душой, без крыши над головой и со смертельным ядом в жилах уже нечего терять. Отдав последнее, что у него было, Ляньхуа решил мирно уйти на покой. Надежда могла бы усмирить страх принятия горестной вести. Могла бы укротить отчаяние и подтолкнуть на дальнейшие поиски. Могла бы. Но не смогла. Ли Ляньхуа покинул всех. Жизнь Ли Ляньхуа подошла к концу. Накатывающий ком скорби поднимался всё выше, царапал гортань, нарушал и без того сбитое дыхание. Колющий спазм поднялся от горла к лицу, отчего защипало в носу. Неприятный зуд разнёсся по всей слизистой. Глаза горели, слёзы рвались наружу, требуя неминуемого освобождения. Добин зажмурился, не в силах больше держать в себе так много всего. Мокрые полосы разделили на три части лицо, а вскоре и на четыре, и на пять. Слёз было так много, сколько Добин за всю свою жизнь не выплакивал. Принятие неизбежного всегда проходит через пять стадий. И Добин сейчас находился на стадии гнева. Отрицание он уже прошёл и благополучно (неблагополучно, конечно же) столкнулся с бушующим нарастающим гневом. Гнев на Ли Ляньхуа за то, что так несправедливо поступил со своими товарищами, которые бились за его жизнь до последнего. Гнев на себя самого за то, что не способен принять и отпустить. Гнев на всё в этом мире, на беспощадную судьбу за то, что допустила такой исход. Слишком много накопилось: злобы, агрессии, самоистязания. Добин взвыл, словно раненный тигр, и принялся лупить бедную берёзу. Не мечом, так кулаками. До крови, до хруста, до исступления. Костяшки больно ударялись о ствол, щепки сухой коры впивались в кожу, оставляя бесчисленное количество заноз, пальцы омывались кровью, оставляя алые отпечатки на поверхности дерева. За что он так с бедной берёзой? В чём провинилось дерево? Да ни в чём. Нет здесь ничьей вины. От этого сердцу ещё тяжелее. Когда есть тот, на чьи плечи можно взвалить груз ответственности, кого можно осудить, признать виновным, проклинать, тогда перенести муки испытания гораздо проще. Добин был так поглощён попыткой наказать себя и дерево в придачу за неспособность совладать с горем, что не заметил, как в зоне досягаемости появился Ди Фэйшэн. Он грохнул по столу кувшином, как если бы вместо этого громко гаркнул «Хватит!». Сяобао, повинуясь наученному инстинкту самосохранения, опасливо замер и не смел шелохнуться. Лишь его грудь непослушно поднималась и опускалась от прерывистого бешеного ритма дыхания. Кисти рук ныли пронзительной болью, многочисленные ссадины зудели, тело протестующе билось в незримой истерике, моля о пощаде. За последнее время Добину несколько раз удалось узреть Лао Ди по-настоящему злым. Но злость эта была направлена на поисковый отряд, который частенько упускал детали или отклонялся от курса. И когда видишь такую эмоцию со стороны, не особо её осознаешь. Лишь пытаешься не попасть под горячую руку. Но сейчас злая аура была направлена в сторону младшего, и это настораживало. - Подойди, - холодно бросил Ди Фэйшэн. Всегда он так. Держит спину ровно, эмоции под контролем и разум в равнодушии. Напади он сейчас на Добина с целью покалечить за разнос, устроенный в чужой роще, было бы куда проще. Проще для самого Добина. Он не любил холод. Не любил бесстрастие и сдержанность. Спокойствие и непоколебимость дают преимущество перед врагом. Но не рядом с товарищем, у которого крыша знатно прохудилась после последних вестей. Такой уж Сяобао по натуре своей. Он не умел рыть под человека, в человека, не умел и не хотел. Мир он видел через призму эмоций и открытости. Так было заведено в его семье. Так он привык. И увиливания или же частичное сокрытие правды представлялись ему, как нечто зловещее, опасное, ведущее за собой разочарование и страх. - Подойди, пожалуйста, - повторил Лао Ди, но теперь гораздо мягче. Поймав настроение за хвост, надеясь, что настроение – не ящерица, часть себя не сбросит, Добин отстранился от обезображенной его стараниями берёзы и доковылял до старшего, оставшись стоять через стол от него. - Покажи руки, - это была не просьба, у Ди Фэйшэна отработанный приказной тон, который он использует в крайних случаях. Ну не побьёт же он побитого (собственными стараниями), увидев увечья? Посчитав, что стыдливо прятать результат собственного эмоционального срыва – ещё больший стыд, Добин нерешительно вытянул руки перед собой. Бросив на младшего укоризненный взгляд, полный осуждения и чего-то, схожего с негодованием, Лао Ди подхватил кисти его рук и рассмотрел с разных сторон. - У тебя же есть меч, - его причитания звучали привычно. - Зачем так уродовать руки? Думаешь, через физическую боль проще справиться с душевной? Добин как открыл рот, так и закрыл его, не проронив ни слова. Он вообще не думал, когда перешёл на кулаки. Просто действовал на импульсе. Не дождавшись ответа, Лао Ди раздражённо прицыкнул, достал из-под ремня крохотную ёмкость с заживляющим лекарством и платок и принялся обрабатывать незначительные, но весьма досадные повреждения. Добин сконфузился, вжав голову в плечи. Прежде Ди Фэйшэн частенько помогал ему устранять последствия чрезмерной усердности, особенно последние три месяца, когда Добин без продыху носился по не самым безопасным местам в поисках Ляньхуа. И в то время подобные действия от главы Ди воспринимались, как нечто обыденное, само собой разумеющееся, чисто как доля необходимости в полевых условиях. Сейчас же Сяобао не мог описать, как ощущалась атмосфера вокруг, пока Фэйшэн протирал его раны. Это что, забота? Он всегда так делал? Ну, то есть, всегда с такой бережливостью, как когда он натирает свой меч? Что-то непонятное стеснилось в груди, хотелось прокашляться, но гадкое жжение поверхностных ссадин от соприкосновения с лекарством перебивало раздражение гортани. Закончив, Ди Фэйшэн закупорил ёмкость и поставил её на стол, положив рядом настрадавшийся платок. Все настрадались сегодня. И платок, и берёза, и Фан, и Ди. Чувствуя необъяснимое смятение, Добин желал лишь одного – скорее испариться в пространстве, чтобы не маячить перед глазами изрядно уставшего старшего. Он уже даже подался вперёд, стремясь скрыться поскорее в тереме, но Лао Ди преградил ему путь рукой. - Сядь, - Фэйшэн кивнул на табурет, находящийся прямо у ног Добина. Будь в их взаимоотношениях иная форма правления, допускающая свободу выбора, Добин ни за что бы не послушался. Но зная Ди Фэйшэна, как человека настойчивого, добивающегося целей любым путём, он не смел перечить. Поэтому молча опустился на табурет, скоромно скрестив лодыжки. Ди Фэйшэн, будто бы являясь живым шкафом (во всех смыслах), изъял из-за пазухи две винных чаши и с сопутствующим звоном поставил их перед Добином. Именно в тот момент младший пожалел о решении выставить стол на улицу, чтобы принимать пищу на свежем воздухе, когда это позволяет погода. Лао Ди сел напротив. - День был изнуряющим, - голос подтверждал его слова, - было бы неплохо испить немного вина. Добин любил распивать вино, особенно хорошо выдержанное, особенно то, что приносил Ди Фэйшэн. Но в текущих обстоятельствах, когда внутренний буран утих лишь на миг присутствия старшего, пить совсем не хотелось. Ни вино, ни воду. Про еду вообще можно было не упоминать, от одного запаха воротило. - У меня все руки в ссадинах. Алкоголь может спровоцировать кровотечение. Пусть незначительное, но не хотелось бы, чтобы все твои старания прошли зря. Ди Фэйшэн чуть скривил лицо и неожиданно ударил младшего ладонью в грудь. Сяобао резко вдохнул и мгновенно осознал, для чего всё это было. Фэйшэн влил немного своей ци в тело Добина, эта энергия бессовестно разливалась по венам и особенно сосредоточилась в руках. - Теперь кровотечение тебе точно не грозит, - ухмыльнувшись, Ди сел ровно, принявшись разливать вино. Добину оставалось лишь наблюдать за тем, как маленькие чаши наполняются до краёв. Вероятно, Ди Фэйшэн лишь пытался отвлечь младшего и себя самого от произошедшего. Но самому Сяобао это сейчас не требовалось. Ему жизненно необходимо выпустить всю дичь, накопившуюся внутри, на свободу, причём в самом агрессивном проявлении. И желательно, чтобы поблизости не было никого. Да, Добину просто хотелось остаться наедине со своим личным горем. Он должен пройти все четыре стадии, чтобы добраться до принятия. - Я знаю, о чём ты сейчас думаешь, - Лао Ди подвинул одну чашу ближе к Добину, вторую обхватил пальцами и приподнял над столом. – Только вот, позволь сказать непрошенное. Жалея себя, ты не сможешь двигаться вперёд. - Я не жалею себя, - Добин непроизвольно огрызнулся, пряча глаза от чужого настырного взгляда. – Мне просто нужно время, чтобы обвыкнуться. - Нам всем нужно время. Тебе, мне, госпоже Цяо, всем. Для многих эта новость стала ударом. Никто не ожидал, что обманувший смерть однажды, так скоро прильнёт к её ногам. К смерти нельзя быть готовым, ни к своей, ни к чужой. Сяобао и так всё понимал. Понимал, но не воспринимал. Смириться с тем, что упущен шанс, что выздоровление сердечного друга было в шаге от успеха, но с крахом провалилось, просто невозможно. Непостижимо. - Что ты предлагаешь? - Предлагаю сыграть в игру. Заявление Лао Ди было настолько неуместным и выбивающимся из рациональной цепочки разговора, что Добин невольно уставился на старшего с таким искренним недоумением, словно у того на лице выросло ещё одно лицо. - Какую ещё игру? – вышло как будто с претензией. - Из всех только мы вдвоём приняли удар сердцем, а не головой, - Фэйшэн любил говорить загадками. – Мы вдвоём поистине сокрушаемся. Тому есть свои причины. И, возможно, наши причины в чём-то совпадают. - К чему ты клонишь? - Нам стоит раскрыться друг перед другом. Откровенничать без весомой причины трудно. Поэтому предлагаю формат игры. Каждый из нас по очереди говорит фразу, связанную с Ли Ляньхуа. Это может быть, что угодно, какое-то личное знание о нём или случай, напрямую касающийся его. Если сказанное знакомо обоим, мы оба опустошаем свои чаши. Если же нет, пьёт только говорящий. Игра закончится, когда опустеет весь кувшин. Победит тот, кто выпьет больше всего. - Я не совсем понимаю, - Добин задумчиво нахмурился. – Ты предлагаешь помериться тем, кто лучше знает Ляньхуа, и кто был к нему ближе? - Я предлагаю найти точки соприкосновения. Нечто общее между всеми нами тремя. Мы с тобой остались вдвоём. Наши пути пересеклись только из-за него. На нём свет не стоит, но только так мы с тобой можем понять, что делать дальше. Час от часу не легче. Сяобао смутно представлял себе подобную игру, да и до сих пор казалось, что это состязание больше похоже на издевательство. Уж не тронулся ли умом сам Лао Ди на фоне переживаний? - Давай я начну, - Фэйшэн, заметив смятение младшего, принял инициативу на себя. – Я видел искренние слёзы Ли Ляньхуа. И тут же опрокинул в себя содержимое чаши. Добин застыл. Прокрутив в голове озвученные секундой ранее правила игры, он пришёл к умозаключению, что имеет право испить вино только в том случае, если его события совпадают со сказанным. И тут он крепко призадумался. А видел ли Сяобао когда-либо в глазах Ляньхуа хотя бы слезинку? Ляньхуа каким только перед ним не предстал: и весёлым, и больным, и сильным, и слабым, даже придурковатым. Грустным и рассерженным тоже был. А вот что насчёт слёз? Воспоминания водопадом обрушились на голову Добина, ещё секунда – и очередного срыва не миновать. Однако память у младшего отменная. Она вовремя подкинула нужный эпизод. Победно улыбнувшись, Добин в мгновенье ока осушил свою чашу. На что Ди Фэйшэн лишь вопросительно изогнул бровь. - Когда мы нашли якобы тело Шань Гудао, - поспешил пояснить Добин. – Пусть я не видел, как он плачет, но всё же, я заметил его раскрасневшиеся глаза, полные слёз. Старший негромко усмехнулся. Без злобы, скорее даже раззадорено. - Хорошо. Твоя очередь. На ум пришло нечто, совсем неожиданное. - Ляньхуа назвал меня лучшим другом. Итак, игра пошла своим ходом. Товарищи по несчастью перекидывались фразами и неустанно пили. Что-то из услышанного было для каждого в новинку, в некоторых вещах всё же они совпадали. Когда чаши снова наполнились, а кувшин слабо булькнул, сообщая о том, что следующая пара – последняя, была очередь Ди Фэйшэна. Сяобао, успевший налакаться вдоволь, совсем сбился со счёта. У кого больше, у кого меньше, – он не считал. Не исключено, что Лао Ди также не вёл счёт. Ведь изначальная цель игры – узнать друг друга получше через упоминания общего знакомого. - Давай уже, - язык заплетался, но Добин старался изобразить трезвость. – Валяй. - Я тебя сейчас сам поваляю, - слова эти были сказаны не всерьёз, чувствовалась в них дружеская улыбка. - Пфф, напугал. Лао Ди обвел изучающим взглядом почти обрушившегося на стол младшего. - Я целовался с Ляньхуа. Порция вина отправилась в его рот. А у Добина перехватило дыхание. Что? Что-что? Они целовались? Ляньхуа и Ди Фэйшэн целов… Челюсть заклинило, слова застряли где-то на этапе превращения из мысли в речь. Да в смысле??? Они не могли, они просто не… Или могли? Добин кинул на старшего перепуганный взгляд и не заметил ни тени стыда во взрослом лице. И шуткой здесь не пахло. Младшего Фана затрясло. Рука до побеления костяшек сжала чашу. Обида. Какая-то непомерно страстная обида обуяла сознание. И… ревность? Непростительная, детская, но до глубины души. Так, что аж затошнило. - Какого дьявола? – прорычал Добин, стиснув зубы. - Что? – Фэйшэн тем временем сохранял невозмутимость, наполняя свою чашу снова. – Если не было, то изреки уже что-нибудь. Самообладание – не то, что свойственно молодому горячему сердцу. Вспыльчивость – вот, что входит в состав личности Сяобао. И он находился на грани взрыва. - Не можешь сам, давай я за тебя скажу, - Лао Ди выдержал недолгую паузу. – Я был влюблен в Ли Ляньхуа. Но пить не стал. Лишь непозволительно дерзко взирал на младшего. Гадство. Какое же гадство, а не игра. Эмоции перемешались в котле души, Добин так сильно стиснул многострадальную чашу, что она треснула, не выдержав натиска. Треснул и самоконтроль. - Да ты совсем сдурел что ли? – Добин швырнул куда-то в сгущающуюся тьму наступающей ночи крохотную посудину, пролив остатки вина на себя. - Дуреешь тут сейчас ты, - совершенно спокойно изрёк Фэйшэн. - Ты не в своём уме! – продолжал неистовствовать младший. – Кто тут вообще влюблен?! - Ты. - За себя говори! Чушь какая! Терпение Лао Ди тоже имеет предел. Он вдруг подался вперед, схватил Добина за затылок и силком влил в его рот вино из своей чаши. Добин поперхнулся и закашлялся, рефлекторно отталкивая от себя старшего. - Ты! – пришлось наспех вытирать заплеванный подбородок. – Рехнулся! Чего руки распускаешь?! В отличие от вставшего на дыбы младшего, Ди Фэйшэн выглядел достойно, держал каменное выражение лица, словно порицая взбунтовавшегося товарища. - Чья правда – тот и пьёт. Я лишь сделал одолжение. - Одолжение? – Добин подскочил с места, его плечи встали колесом, а ладони сомкнулись в кулаки. – Какое ещё одолжение?! Я не влюблен! Я не… Резко охрипнув, Сяобао вновь закашлялся, не в состоянии справиться с приступом острой боли в глотке и возмущением. Он был не согласен. Он бы никогда не посмел допустить подобных чувств к Ляньхуа! Он бы не посмел! Он бы не… Или посмел? Сердце колотилось бешено, в душе кипела ярость. Добин завёлся с пол-оборота. - Всё сказал? – Лао Ди окинул его снисходительным взглядом. Он ещё и дразнится! Совсем попутал! Пусть Добин во многом уступал ему, пусть был менее опытным, всё же не собирался терпеть уничижительное отношение к себе. Не для того он воспитывал себя, как воина. - Нет, не всё! – он вытянул руку и, собрав столько ци, сколько мог, притянул к себе меч, покоившийся всё это время недалеко от берёзы. – Если есть претензии, давай всё выясним по-мужски! - Это у меня-то претензии? – Фэйшэн покосился на блеснувший в сиянии луны клинок. – Видится мне, что это ты чем-то недоволен. - Да, я недоволен! – молодой Фан даже не планировать оспаривать скоропостижный вывод. – Ты приписал мне свои собственные слова, как будто это моя правда! Но это не так! Может это ты там воздыхал о Ли Ляньхуа, или, точнее, Ли Сянъи. Я к этому отношения не имею! Даже если бы имел, при текущих обстоятельствах не осмелился бы согласиться и признать. Слишком большой риск упасть в грязь лицом, признай он существование подобных чувств. Это как оголить перед кем-то смертельную рану. Продемонстрировать собственную слабость перед врагом. И, пускай, Ди Фэйшэн – не враг вовсе, а чувства – не такая уж слабость, Добин не мог. Просто не способен так раскрываться перед кем-то. Особенно когда это касается ушедшего на покой человека. Это разрушит его. Ранит. Изничтожит. Проще думать, что тебя покинул друг, чем возлюбленный. - Хочешь, значит, силой помериться? – Лао Ди притворно закатил глаза и встал из-за стола, мигом обнажив свой меч. – Ну, давай. Дерзай. В этот несчастный момент Добину думалось, что за счёт потенциала собственного гнева он сумеет и горы снести, и реки осушить. Но как же он ошибался. Гнев – не сила. Гнев превращается в слабость, как только пропадает стимул сражения. Стимул, способный поднять на ноги, даже если повержен на смерть. Стимул, дающий преимущество перед тем, кто бьётся только для того, чтобы биться. Стимул, превращающийся в неприкосновенную цель, что не сломить. Гнев может стать непобедимым оружием только тогда, когда есть кого или что защищать. А что или кого защищал сейчас Добин? Не себя, не Ляньхуа, не даже этот грёбаный мир. Он только нападал и рьяно размахивал мечом. Без цели, без истины, без смысла. И, конечно же, он был повержен. Пока его душа билась в истерике, что мешало сосредоточиться на ударах, Ди Фэйшэн держал ум в холоде и сражался без всяких усилий. Как итог, Добина впечатало в ту самую изувеченную им же берёзу спиной. К горлу его прижималось ледяное лезвие меча, без напора, но угрожающе. Глаза старшего напротив сжигали дотла. Во взгляде не было ни толики злобы, но таилось в нём нечто пугающее, мрачное и клеймящее. Да, Сяобао на миг показалось, что от меча останется не только еле заметный порез, но и клеймо позора и приговора. Приговор ясен без слов: нельзя распускать себя и руки. Нельзя возносить меч над каждым, кто привиделся в плохом свете. Нельзя уничтожать себя и всё вокруг, когда на душе паршиво. Следует обратится к разуму и приструнить сердце. - Ты так и не понял, почему я заставил тебя выпить эту чашу? – изрёк, наконец, непроницаемый Лао Ди. - Потому что из нас двоих по-настоящему обречён именно ты. Добину было сложно сфокусировать внимание на разговоре, когда шея находилась под давлением чужого меча. - Что ты имеешь в виду? - Во-первых, ты заметил, что предложение было обращено к прошлому? Я сказал, я был влюблён в Ли Ляньхуа. На слове «был» Фэйшэн сделал такой громкий акцент, что Сяобао невольно залился краской. Действительно, а важное-то он упустил. Речи о «сейчас» вообще не было, а он среагировал так, будто ему приписывали влюблённость на текущий момент. Вот позорище! Тем временем старший продолжал: - Во-вторых, я не выпил, потому что меня больше касалась личность Ли Сянъи, нежели Ляньхуа. И всё же, как ты можешь заметить, я не отрицаю своих прошлых чувств. Я на самом деле испытывал нечто подобное к Ли Сянъи когда-то. Встретив же его с новой личностью, я подумал, что ничего не изменилось. Но нет, изменилось. Я привязан к нему, как к Ли Сянъи. Но сам Ляньхуа знать не желал себя таким, каким был когда-то. Он отказался от прошлого, а я не посмел ему перечить, хотя, как ты мог заметить, пытался. Для меня Ли Ляньхуа – лишь хороший товарищ. Вот так признание. Неожиданное, спонтанное, но… отчасти усмирившее разгоряченный дух младшего. - И всё же, - осмелился заговорить Добин, - почему я обречён? Лао Ди, наконец, опустил меч и с громким лязгом вогнал его в ножны, позволяя проигравшему вздохнуть с облегчением. - Для сравнения. Я справился со своими чувствами ещё при жизни Ляньхуа. Смирился и отпустил. И когда узнал о его смерти, также отпустил его, как друга. Знаешь почему? - Почему? – Добин озадаченно потёр шею, продолжая стоять, прилипнув к берёзе. - Потому что понимаю и принимаю его решение уйти молча. Сам посуди, Ляньхуа изрядно настрадался в обоих своих жизнях. Второй раз обманывать судьбу и пытаться выжить, находясь на краю бездны, крайне сложно. Процент выздоровления едва ли равнялся тридцати. Даже в случае успеха, он был бы полностью лишён своих сил. Пусть он и избрал мирную жизнь обычного смертного, всё же, нельзя отрицать тот факт, что полное бессилие его бы добило. Неожиданно в сознании Добина всё прояснилось. Воистину, Ляньхуа и так нёс непосильное бремя. Что бы с ним стало, будь он сейчас здоров, но лишённый накопленных за долгие годы способностей? Пора признать, Ли Ляньхуа попросту устал. Ему всё осточертело до изнеможения. Он просто хотел покоя. Он его получил. - Что же насчёт тебя, - Ди Фэйшэн вдруг подошёл ближе и, опираясь рукой о ствол дерева над головой Добина, склонился над ним, нависая как грозовая туча, - ты сам, вероятно, уже осознал. Ты не только не можешь отпустить свои чувства к человеку даже после его смерти. Ты не способен признать, что они когда-то были и теперь застряли где-то между сердцем и головой. Поэтому всё выливается в гнев, самоистязания и непринятие. Слова – просты, но достигли души. Добин в изумлении таращился на старшего, слегка приоткрыв рот. Нет, он не собирался говорить что-то в ответ. Просто был сражен наповал проникновенной речью Лао Ди. А ещё испытывал что-то между благодарностью и неукротимым желанием наброситься на старшего с объятьями. Но держался из последних сил. - Разберись с собой. Когда разберёшься, отправимся в путь за посмертными дарами. - Фэйшэн вдруг опустил руку, которой опирался о дерево, и легонько потрепал волосы младшего. Как если бы перед ним был несносный ребёнок, которого после наставлений надо было подбодрить. Сяобао запутался в собственных ощущениях от происходящего. С одной стороны, его сейчас поругали, отчитали и хорошенько поколотили. С другой стороны, произошла внезапная смена декораций настроения, и Фэйшэн уже не выглядел таким суровым и грозным, как некоторое время назад. Напротив, на его лице мелькнула добрая улыбка, тепло которой можно было почувствовать даже без прикосновений. Это что ещё за новый подход? - Лао Ди? – Добин вопросительно склонил голову в бок, совсем не подумав о своих действиях, и в итоге получилось так, словно он специально упирался макушкой в чужую ладонь, выпрашивая больше ласки. Смутились оба. Вновь залился краской лишь Добин. Ди Фэйшэн же отвлеченно прочистил горло, отстранился и, повернувшись к Сяобао спиной, как ни в чём не бывало, сообщил: - Под моим табуретом стоит ещё один кувшин вина. - А? – Добин, не пришедший в себя после неловкой ситуации, глупо уставился на старшего. - Напейся сегодня. Напейся, как никогда раньше. Позови кого-нибудь, кому можешь довериться, чтобы выпотрошить из себя все мысли о Ляньхуа. А потом ложись спать. На утро проснись уже новым человеком. Тем, кто сумел отпустить свои чувства. Тем, кто смог отпустить Ли Ляньхуа. Договорив, Фэйшэн поспешил прочь. Добин безмолвно наблюдал за удаляющейся крепкой спиной Лао Ди и совсем не представлял, кого звать на свою пьянку. С кем, кроме старшего, он мог открыто и без зазрения совести распыляться на тему чувств к Ляньхуа? Да ни с кем. Словно это что-то постыдное, недопустимое для чужих ушей. Но всё же окрикивать главу Ди не стал. Ему и своих хлопот хватает, кроме как нянчиться с младшим. Остается уповать на себя. Добин напился в одиночку. Пил всю ночь, пил усердно, иногда захлебываясь. Пил и думал. Много думал. Много плакал. Много ругался вслух и сокрушался. Под конец, когда силы иссякли, впал в сладкую дрёму, уткнувшись лбом в сложенные на столе руки. Наступил рассвет. Даже с закрытыми глазами, находясь в полусне, Добин мог ощутить кожей, как встаёт солнце из-за горизонта. Так устроен мир живых существ, с восходом солнца все просыпаются, с заходом отдыхают. Не все, конечно, но люди, их незримое большинство, так или иначе, прислушиваются к зову небесного света. До щеки на короткий миг дотронулось что-то прохладное и влажное. «Хулицзин гонит спать», - подумал дремлющий Добин. Только когда это Хулицзин стала таких внушительных размеров, что могла приподнять юношу за плечи, отвести в терем и уложить на кровать? Проснувшись, Сяобао осознал, что спать его уложил Лао Ди. Но влажное прикосновение к щеке Добин предпочел приписать всё же собаке.