Мертвым (не) всё равно

      Она медленно выплывала из сна. Липкого, неприятного, но совершенно бессмысленного. Ей снилось, что она тонет, но не в воде, а в болоте. Что ее затягивает, а она не может сопротивляться. Просто чем сильнее барахтаешься, тем сильнее тонешь.       Она еще не открыла глаза, но уже поняла, что, как ни странно, все еще жива. Она чувствует руки и ноги, она дышит, она слышит звуки — какое-то пиканье. Запахи! Медикаменты? Она в больнице?       Наконец она решилась и открыла глаза. Да, больница. Она под капельницей. Что же случилось?       Катя принялась вспоминать. Последний четкий образ — она на совете в «Зималетто», ей передают документы о ликвидации «Никамоды». Что-то говорят ей. Потом что-то говорит она. Потом словно в тумане все, серое такое. И как она попала в больницу? Неизвестно…       В больничную палату зашел мужчина в белом халате, Катя его не знала. А вот он заулыбался, как старой знакомой! — Екатерина Валерьевна, с возвращением в мир живых! — сказал он. И тут ей словно ножом по памяти полоснули! Воспоминания — яркие, красочные, нахлынули как-то разом. И они… причиняли боль! Да что же это такое? Она не умерла? И снова может чувствовать? Нет, только не это! Она не хотела, чтобы ей было больно!       Кажется, она кричала, долго кричала, вплоть до того момента, как снова начала засыпать под действием лекарств.       Когда медики удостоверились, что с пациенткой все в порядке — по крайней мере физически, персонал покинул палату. Немного задержался тот самый мужчина, который спровоцировал прибытие воспоминаний. Он выглядел бледным и шокированным. Неудивительно: ведь мужчина был не медиком, а психологом, и такой бурной физиологической реакции пациентки не ожидал. Трясущимися руками он достал мобильник из кармана и вышел из палаты. Набрал номер и после недолгого молчания произнес: — Александр Юрьевич, ее вывели из медикаментозного сна, и я получил возможность зайти к ней сразу после пробуждения. Триггер сработал — но это вызвало спонтанную реакцию в виде истерики или даже панической атаки. Пришлось снова ввести снотворное, чтобы она не навредила себе. — То есть это была плохая идея? — Пока не знаю. Нужны наблюдения. Полагаю, она все вспомнила, за время сна воспоминания уложатся, скорее всего она будет уже спокойнее все воспринимать. Главное, чтобы синдром Котара не подтвердился. Но если это на самом деле он… — Будем надеяться на лучшее! — отозвался Воропаев.       Он сидел в кабинете Жданова, который вчера так и не успел заступить в должность президента. Только сегодня удалось оформить все как следует и сообщить коллективу. А так же Павлу Олеговичу, вот уж кто был искренне удивлен. Но к счастью не возражал. Александр только что закончил передавать дела и был уверен, что на этот раз Андрей справится. А сам уже не хотел занимать этот пост. Хватит. Он попробовал себя в этом амплуа, потешил самолюбие, а потом вернулся в министерство с повышением. Все козыри собрал! Кроме одного — Кати. Но все было поправимо!       Буквально полчаса назад Валерий Сергеевич, который все же не стал увольняться, рассказал им с Андреем о письме дочери из Забайкалья. Это вызвало их удивление, которое они успешно скрыли от Пушкарева. А когда он ушел — принялись строить версии. — Она написала письмо заранее и попросила кого-то, кто улетел туда, отправлять раз в несколько дней по письму, — предположил Жданов. — Идеальное прикрытие! И главное — это нам на руку, — согласился Воропаев, чуть улыбнувшись. — Пока она оклемается, пройдет реабилитацию — можно будет выставить дело так, будто она просто вернулась из отпуска. — А когда к ней можно будет приходить? — А не знаю. Вот, Сергей Викторович отзвонится. Покамест она только очнулась и очень бурно отреагировала. Но будем надеяться, что все вспомнила. Дальше должно быть легче.       Катя снова проснулась в больнице уже к вечеру. На этот раз она помнила все. И как только начала думать о произошедшем, давление подскочило, пульс участился, прибор страшно заверещал…       Снова целая группа медиков. Захлопотали вокруг нее! — Екатерина Валерьевна, вы меня слышите? — спросил видимо врач. — Д-да, — ее пробила нервная дрожь, — и вижу… Что со мной случилось? — Мы выявили у вас патологию кровеносных сосудов. Вам провели срочную операцию, так что теперь вы практически в порядке. — Сосуды? Я помню сильную слабость, навязчивые мысли о смерти… Низкое давление? — Кислородное голодание мозга, очевидно. Сейчас вы должны чувствовать себя лучше. — Да, в предыдущий раз я проснулась, и тут был какой-то человек. Он поздравил меня с возвращением в мир живых, и я вдруг так разом все вспомнила и очень испугалась… — Могу себе представить. Расскажите о своем самочувствии…       Потом были исследования, тесты, анализы. А после всей этой суеты она сказала: — А как я сюда к вам попала? Я просто помню, что я лежу у себя на съемной квартире и чувствую, что умираю, а сделать ничего не могу, да и не хочу… — Вас вовремя спасли. Ваш жених… — Кто?! — Катя с ужасом посмотрела на него. — Выходит, я еще не все вспомнила… А… кто у меня жених? — Так Воропаев, Александр Юрьевич!       Катя испуганно замолчала. Неужели у нее исчез кусок памяти, где она-таки дала согласие на фиктивный брак с ним? Ведь вроде бы они даже кофе перестали пить вместе, разбежались. А до этого он общался с ней, чтобы просто контролировать… — Это не так? Он обманул нас? — с любопытством переспросил медик. — Я… не знаю… мы вроде бы в шутку обсуждали возможность брака, но… я не помню, чтобы реально соглашалась. — Может быть, он просто поторопил события? — улыбнулся доктор. — Он очень о вас заботится… — Я наверное сейчас лучше вспомню главный принцип Скарлетт О’Хара… — Вот и правильно. — А сколько я тут?.. — Вторые сутки с момента обращения. Вас доставили в критическом состоянии, а после операции ввели в медикаментозный сон. — Скажите, а почему я сейчас… все так остро чувствую? Это связано… с патологией? Даже до того, как… мне стало совсем плохо, я не ощущала всё… так ярко… — Этот вопрос надо изучать, но такое вполне может быть. После операции кровоснабжение мозга производится в полном объеме. Но я бы рекомендовал вам все же поговорить с Сергеем Викторовичем… — Кто это? — Это наш психолог. Не знаю, отчего, но у вас подозревали синдром Котара. — А что это за синдром? — удивилась Катя. — А вот он вам и расскажет! — нашелся врач. — Отдыхайте, Екатерина Валерьевна.       И она послушалась. Просто лежала, дышала, наслаждаясь живым состоянием. Так странно… Странно ощущать себя живой и еще более странно помнить, что убедила себя в собственной смерти. Катя вспоминала. И то, что она вспомнила, ей не нравилось!       Вот она возвращается в офис Юлианы… — Ну, как дела в «Зималетто», Катюш? — спросила Виноградова. — Все отлично, Юлиан. «Никамоду» ликвидировали. Теперь я свободна. — Вот и молодец! У нас много работы! — Много работы — это отлично.       И Катя вернулась к финансовым документам. Как будто не случилось ничего из ряда вон выходящего сегодня. До конца рабочего дня ничего не произошло. Катя успела всё. Только в конце спросила: — Юлиана, можно мне небольшой отпуск? — Конечно, Катюш! Ты перевыполнила свою норму, так что недели две точно можешь взять. Насколько я знаю, ты и в «Зималетто» не отдыхала. — Это точно, — согласилась Катя. — И какие планы на отпуск? Поедешь куда-то? — Да, Юлиан. Поеду на Байкал. Давно там не была. — А что? Отличная идея! — обрадовалась Юлиана. — Да, я тоже так думаю…       Ну конечно, ни на какой Байкал Катя не полетела. Но билеты купила, не без того. Чисто для того, чтобы запутать следы, если искать будут.       Но никто не искал — по крайней мере в этот день. Катя все подготовила. Несколько писем, которые она отправила с курьером. Ну как с курьером? Просто человек, знакомый клиента Юлианы, переезжал в Иркутстк и согласился за определенную плату раз в неделю отправлять по письму родителям. И Юлиане — но только одно, через неделю. С заявлением об увольнении по собственному желанию и соответственно с объясняющим всё текстом.       Так что родители будут думать, что она на Байкале. А что не у родни остановилась — ну так это тоже будет объяснено. Буквально в первом письме.       А сама Катя конечно никуда не поедет. Останется в своем Склепе. Где еще умирать? В пока еще живом теле чувствовалась необычайная легкость. Кате как никогда было спокойно и даже радостно. Она была готова. Готова полностью перейти в иное состояние. Соотнести свою мертвую душу с телом. Умереть.       Хотя все равно странно звучало: умереть, когда уже умерла.       В выходные она провела небольшую уборку в Склепе, обновив антураж. Да, вот теперь квартира выглядела как положено! Катя твердо решила: она на правильном пути. В понедельник созвонилась с Колей и с родителями, сообщила, что улетает. И что сама напишет или позвонит. Чтобы процессу умирания никто не мешал, Пушкарева отключила и дверной замок, и мобильник. Никто не должен был ее беспокоить.       Она переоделась в пижаму, чтобы было комфортно, и легла в кровать. Когда завершится срок аренды, и хозяйка не услышит ответа, она просто придет. Ну что теперь делать? Зато никто мешать не будет…       Сначала она просто спала. Чувствительность отключалась постепенно. Сперва начало пропадать зрение. Она понимала, что глаза открыты, но не видела ничего. И закрыла их. Смысл смотреть? Потом начал отказывать слух. Просто ей была нужна тишина. Потом пропало осязание. Потом ей стало тяжело дышать… Кажется, это уже дала о себе знать патология, которая очень гармонично воздействовала на ее навязчивые мысли о смерти… — Екатерина Валерьевна, к вам тут посетители просятся, — прервал ее тягостные мысли голос медсестры. — Кто? — удивилась она. — Ваш жених и его друг, Андрей Жданов…       Вот тут ее снова полоснуло ножом по нервам. Жданов. А ведь она совсем забыла ТУ боль. Катя постаралась глубоко дышать, чтобы успокоиться. — Дайте мне пять минут… — Конечно, Екатерина Валерьевна…       К ее собственному удивлению, пяти минут ей вполне хватило, чтобы призвать на помощь другие воспоминания и логику. Она уже всё пережила, пусть и в помраченном состоянии рассудка! И его предательство, и раскаяние. Его обиды и попытки задеть ее. Вспомнила о том, что свои чувства к нему уже тоже пережила. Вспомнила, что уже не любит его. Не из-за того, что разбились розовые очки, а просто… В конце концов, даже воспоминания о кофе с Воропаевым сейчас вызывали больше эмоций, чем мысли о Жданове и его закидонах.       И когда они вдвоем зашли к ней в палату, первым делом ей в глаза бросилась необычная бледность и усталый вид Александра. А вот Андрей уже не вызывал прежних эмоций. Кажется, кое-что в Кате действительно умерло. И уж по этому поводу она точно не переживала! — Привет, как ты? — спросил Жданов, подходя к ее кровати первым. Кажется, он не заметил, что смотрит она не на него. — Привет, — она позволила себе улыбку и перевела взгляд на Андрея. — Добрый день, Екатерина Валерьевна, — подал голос и Александр. — Признаться, вы нас изрядно напугали… — Понимаю. Простите, что вам пришлось с таким столкнуться, — сказала она. — Главное, что ты выкарабкалась! — Андрей звучал оптимистично, но Катя чувствовала, что он просто хорохорится. — Спасибо, что спасли меня… — тихо произнесла она. — Это врачи. Мы просто доставили, — тут же сказал Воропаев, но Жданов помотал головой. — Не слушай его, Кать. Если бы он не делал тебе искусственное дыхание, тебя бы не довезли. На меня какой-то ступор напал, а он быстро сориентировался. Коля тоже молодец, скорую вызвал! — Андрей тоже молодец — в одного удара плечом дверь квартиры вынес, — шмыгнул носом Воропаев и вроде как смутился. У Кати в глазах защипало, пульс участился, приборы заверещали… — Прости, мы просто рады, что ты в порядке! — затараторил Жданов. — А в квартиру клининг вызвали и замок поменяли. Ты ведь туда не вернешься, Кать? Но и к родителям, наверное, тебе сейчас не стоит…       Родители… И ее накрыло еще сильнее: во всех своих планах собственного умирания она просто не подумала о том, каково будет ИМ, если ее не станет. Почему ей казалось, что им будет все равно? Как она могла дойти до столь абсурдной мысли? Вот это был действительно ужас. Слезы текли по щекам непрерывно, ее начало трясти. Воропаев вызвал медиков, и введенное ими успокоительное подействовало как снотворное. Снова.       Следующим опять был визит психолога — тот самый человек, который поздравил ее с возвращением в мир живых. И она наконец-то узнала, что такое синдром Котара. — Это болезненное состояние, для которого характерны сниженное настроение в виде депрессии с чувством тоски и тревоги, — рассказывал Сергей Викторович, — измененное восприятие в виде дереализации, болезненного бесчувствия, нарушенное мышление в виде бреда отрицания и гибели… — Но я мыслила ясно, — вспоминала Катя, — по крайней мере, что касалось работы. Даже яснее прежнего. Депрессии у меня как таковой не было. Наоборот, мне было легко и спокойно. Я убедила себя, что я мертва, чтобы не чувствовать боли… — Какой боли? О чем речь? — Предательство. Но это личное, я бы не хотела об этом говорить, — Катя решила, что не на исповеди. Ведь главное — диагностировать болезнь или ее отсутствие. — Мне так было легче. Я смогла избавиться от шелухи эмоций, которые раньше мешали, и действовать рационально. Скорее я была как робот, если уж сравнивать. Но да, я убеждала себя, что уже умерла, только тело продолжает функционировать. — Вы чувствовали вкусы, запахи? — Да, вполне. — Слух не был нарушен? — Нет. Только в самом конце, когда я засыпала. Сначала я перестала видеть и просто закрыла глаза, потом слышать, а потом задыхаться начала, и ничего дальше не помню, очнулась уже здесь. — Ну, что ж? Я склонен думать, что это не синдром Котара. Просто самоубеждение. Своего рода игнорирование реакций. Но лучше бы сделать томографию головного мозга, чтобы исключить наличие опухоли.       Еще около часа она отвечала на вопросы психолога. В конце он поинтересовался: — А отчего вы так расстроились во время визита Александра Юрьевича и Андрея Павловича? — А я… просто восстановила причинно-следственные связи и подумала, а что, если бы я и вправду умерла? Ведь я же убедила себя, что хочу этого, потому что уже завершила все свои дела. А как же родители, о них я не подумала… — То есть в то время как вы думали, что умрете, вы не думали, что расстроите родителей? — Нет. И это странно. Я думала… рассуждала таким образом, что моя смерть — уже дело решенное… Да, я не думала о последствиях. Только о цели. Это казалось мне целью. — Но сейчас вы так не думаете? — Нет. Конечно нет. Может быть, я и правда больна была… этим синдромом Катара? — Нет. Совершенно точно нет, Екатерина Валерьевна. По крайней мере сейчас. Но подобные состояния так быстро не проходят, значит, у вас не было синдрома Котара.       Но психолог не особенно успокоил Катю. Она все равно получала успокоительное.       В следующий раз Воропаев пришел к ней один. Подумал, что может быть, она тогда распереживалась из-за Жданова? — Ну как вы тут? — спросил он. Выглядел уже получше, вероятно, ему сказали, что ее состояние стабильно. — Сейчас уже гораздо лучше. Ощущаю себя живой и хочу, чтобы так оставалось и дальше, — она решила сразу успокоить его. — Ну, слава богу! Вы не представляете, как мы переживали! Это я еще Зорькина пока сюда не пускаю! — Он меня ругать будет… — Я бы тоже хотел вас поругать, но не буду… — И за это спасибо… — Я хотел сказать… — он замялся, не решаясь озвучить главную мысль, но тряхнул головой и все же произнес: — Мне не хватало наших посиделок с кофе, Катя… — Мне тоже, если честно. Почему вы прекратили их? — А у вас какие мысли по этому поводу были? — Я… я подумала, что вы с Павлом Олеговичем убедились в моей благонадежности, а кофе-брейки были способом контроля. И на тот момент надобность в контроле отпала. Я ошиблась? — Абсолютно! — он усмехнулся. — Неужели вы не ощущали мою к вам симпатию, если не сказать больше? — Может, я и ощущала. Но на тот момент я не могла доверять своим ощущениям. И когда вы уехали из ресторана провожать Викторию, а потом стало известно о вашем романе, я подумала, что все правильно. Живые должны быть рядом с живыми, а не мертвыми… — А вы считали, что вы мертвы, и поэтому у нас с вами нет будущего? — Я считала, что будущего нет у меня. И не хотела портить ваше будущее, настаивая на встречах… — Я… подумал, что вы даете мне слишком мало обратной связи, — он вздохнул. — И решил вызвать вашу ревность. Вика просто подыграла по моей просьбе. Но мне ума не хватило сообразить, что вы уйдете в сторону на самом деле и не станете бороться не потому, что я вам безразличен, а потому что… — он замолчал и поморщился, махнул рукой. — Простите, что так все получилось… — За что вы просите прощения? — она удивилась. — Вы ни в чем не виноваты. Если бы вы не приучили меня к кофе, я бы на самом деле умерла, причем гораздо раньше. Низкое давление, вы же помните? А когда вы перестали приглашать меня в кофейню, я все равно продолжала регулярно употреблять кофе. Это меня поддерживало. — А когда «Никамоду» ликвидировали, вы решили, что ваша миссия в этом мире выполнена и перестали бороться? — Да, я решила именно так. То есть не совсем. Я была уверена, что должна была умереть уже давно. Меня держал на этом свете долг. Ну и кофе… — она печально улыбнулась. — Теперь все изменится, вы же понимаете? — Я пока стараюсь не думать об этом. Что я родителям скажу? Просто не представляю… — А не надо ничего говорить. Вы же в Забайкалье отдыхаете! — он усмехнулся. — Зорькин… — Возьмем с него клятву на крови. — Воропаев сделал страшное лицо, и Катя улыбнулась: он сейчас выглядел очень забавно. — А родителям расскажете, что не хотели их волновать и легли на операцию. Все просто! — Я пока не могу им такое сказать. Легче обмануть, по крайней мере сейчас. — Наверное. У Юлианы нормально работалось? — Да, вполне. Я взяла отпуск. Но через неделю тот человек, которому я отдала письма, должен будет отправить ей мое заявление об уходе. А потом… господи, письмо же с объяснениями! — Это про вашу… мнимую кончину? — Нет. Об этом я точно не писала. Но увольняться сейчас не хочется…       Они говорили почти час. В конце концов она согласилась с тем, что Юлиану надо позвать и озвучить ей ту же версию, что и родителям. Что она легла на операцию, не желая разглашать информацию о своей болезни. Потому и отпуск придумала.       Потом Воропаев ушел и пришел Зорькин. — Ну, Пушкарева, ты нас напугала! — Коля, не говори родителям! — Да что я, совсем, что ли? Вот явишься к ним живая и здоровая — тогда сама все расскажешь. А вообще с письмами это ты хитро придумала! — Спасибо, что не рассказал им. А как вы меня вообще нашли? — Так Андрей у тебя же был в гостях? Он и с хозяйкой связался, чтобы выбить разрешение на взлом двери. Мы зашли — а у тебя там как в склепе! Ужас! Ты, что, серьезно собралась себя хоронить? — Да. Я чувствовала, что умираю. Но у меня ничего не болело. Я обращалась к врачам до этого, сказали — врожденное. Вегетососудистая дистония… — Ну ты даешь! Пушкарева, я у тебя совсем из доверия вышел, да? — Я была уверена, что ты меня не послушаешь и скажешь родителям…       Он помолчал, потом кивнул. — Если бы я подумал, что тебя надо срочно спасать — я бы обязательно рассказал. Ты права. Кать, но что, если бы мы не успели? Ты об этом подумала? — Я же говорю, вообще не знала, что смогу выжить… — Блин! Пушкарева! — Зорькин расчувствовался, даже глаза намокли. — Коль, давай не будем об этом, ладно? Хорошо, что я жива, да? Спасибо вам троим… — Да мне-то чего? Меня эти двое взяли, чтобы ты их сразу не выставила за дверь! Никто не знал, как все обернется! — Но ты скорую вызвал оперативно. Не факт, что Андрей быстро бы сообразил… — Хоть на что-то я сгодился! — он вздохнул. А потом наклонился и сгреб ее в объятия, стараясь не задеть капельницу. — Катька! Не смей нас так пугать больше! — Обещаю, не буду, Коленька!       Она тоже заплакала. Сейчас, после долгого блока на эмоции, они прорывались слишком часто. Своего рода откат после многонедельной «заморозки». Да, пожалуй, хорошо подходящее слово для описания ее состояния.       Зорькин рассказал о том, как им с ее папой работается в «Зималетто» сейчас. Оказывается, хорошо работается. В общем-то ничего не изменилось, кроме личности президента. Со всей этой историей Жданов с Воропаевым, по словам Коли, стали практически друзьями. Кира из компании ушла и намекала, что не против продать свою долю. С Никитой Минаевым она объявила о помолвке, свадьба уже скоро, потому что беременность уже заметна. А Жданов… Жданов вроде как ни с кем. И все секретарши делают ставки, как скоро он замутит с одной из моделей. Катя покачала головой, улыбнулась. — Пусть у него все будет хорошо… — Кать, ты извини, но мне показалось, что у вас с ним… ну, что-то было… — Могло бы быть, Коль. Но мы оба приняли решение не совершать подобную ошибку. — Но ты ведь была в него влюблена, помнишь? — Да мало ли в кого я когда-то была влюблена? Это все в прошлом. Особенно на фоне того, что я чуть не отправилась на тот свет… — Вот это точно, Пушкарева! Ты, главное, больше крышей не отъезжай! — Нет, больше не буду! Торжественно обещаю!       Юлиану привел Воропаев еще через три дня, как раз перед выпиской Кати. — Ну ты конспиратор, Катюша! — пожурила Виноградова. — Но письмо твое, если получу, сохраню обязательно — для истории. А заявление об уходе подписывать не буду, и не мечтай! — Спасибо, Юлиана. Вы бы обязательно сказали моим родителям, сообщи я правду… — Да уж. Скорее всего ты права. Но все равно… мне просто не по себе! Ты же… готовилась к любому исходу операции? — Даже скорее к плохому, да, — вздохнула Катя. — Но теперь все будет хорошо, да? — Я тоже так думаю… — А куда ты поедешь после выписки? — вдруг спросила Юлиана. И Катя поняла, что этот вопрос она действительно упустила из вида… Ситуацию спас Воропаев: — Юлиана, Катя переедет ко мне. К сожалению, прошлая квартира больше не сдается… — Понятненько! — с самым серьезным видом кивнула Юлиана. — Это хорошо, что ты не одна будешь… — Спасибо… — многозначительно произнесла Катя, с некоторым укором глядя на Александра. Он ответит ей легкой ухмылкой и вздернутой бровью. Она тоже чуть улыбнулась.       Юлиана рассказывала о том, как продвигаются проекты в отсутствие ее незаменимой помощницы. Но давать работу в больницу отказалась наотрез, хотя Катя просила. Вдруг вспомнила, что она не привыкла без дела валяться…       Спустя два часа после ухода Юлианы и Воропаева тот вернулся и принес Кате… томик рассказов Куприна. Неожиданно, но приятно. — Чтобы не без дела! — гордо пояснил он. — Спасибо… — на этот раз улыбка Кати была широкой, искренней.       Выписали ее через два дня, забирал опять Александр. Правда, отвез не к себе на квартиру, как сказал Юлиане, а на другую жилплощадь. — Только что снял. — Для меня? — Я тоже буду тут жить, если что. Не хочу оставлять вас без присмотра. — Но я уже в порядке! Я на работу выйду… — Выйдете. А вечером я буду вас забирать от Юлианы. А в обед вытаскивать от нее на кофе! — Кофе — это хорошо, — сказала Катя. Как ни странно, ее совсем не смущала и не возмущала такая опека Александра. Наоборот, было очень приятно. — В шкафчике на кухне тоже есть мой любимый сорт. Помнится, вам он тоже пришелся по душе…       В гардеробе Катя обнаружила все вещи, которые очевидно были перевезены из той квартиры. Да, все наряды от Нины. То, что ей нравилось. Да и сейчас нравится. Хотелось бы немного разнообразить набор, но Катя вдруг подумала, что ведь она же не рассчиталась с Воропаевым за операцию и содержание в больнице, о каких новых вещах может вообще идти речь? Только вот завести разговор с ним о финансах она никак не могла. Он словно чувствовал, что она хочет затронуть не самую приятную тему и всегда находил другую. В день переезда он строго-настрого наказал ей не перенапрягаться. Осмотреться, может, пересмотреть вещи, полежать в ванной и вообще расслабиться. А вечером они как следует поговорят.       В итоге Катя все-таки на три часа осталась одна, несмотря на угрозы Воропаева не оставлять ее без присмотра. Но конечно же никаких глупостей она делать не собиралась и последовала совету своего спасителя. Провела время с пользой. Приняла действительно ванну. Сделала масочку, подремала и даже успела приготовить ужин из расчета на двоих. Решила, что если уж она тут у него живет, то надо отрабатывать проживание. Но сама мысль на тему отработки была неприятна.       А на самом деле Катя чувствовала, как радуется его появлению. Как ей комфортно рядом с ним. Приятно чувствовать его заботу. Как он ей улыбается. Как беспокоится о ней, как пытается окружить ее опекой. Но при этом Катя была уверена, что если она не захочет — ничего не будет. Она ощущала не удушающий контроль, а поддержку, от которой хотелось расслабиться и получать удовольствие… от жизни!       Разговор вечером действительно состоялся — под ужин, который приготовила она. — А вы вкусно готовите! — похвалил он обыкновенное овощное рагу. Катя понимала, что это преувеличение, но радовалась похвале. Ничего не могла с собой поделать. — Рада, что вам нравится. — Думаю, нам с вами нужно серьезно поговорить, Катя. — Да, вы совершенно правы, Александр… — И для начала предлагаю убрать выканье, — начал он. — Ну смешно же, право слово? — Ну почему же смешно? — она улыбнулась. — В этом что-то есть… — Препятствие для сближения! Невозможно быть откровенным с человеком, которого зовешь на «вы», когда хочется звать на «ты»! — Да я не против. Можно и на ты. — Отлично! За это надо выпить! — Давай!       Пожалуй, это было самым важным, перейти на «ты». Для обоих. После этого и разговор пошел легче. — Я сначала и правда хотел поселить тебя в своей квартире, а вчера обнаружил там Киру, зашедшую без предупреждения. Я бы не хотел, чтобы она тебя обидела снова. Понимаешь? — Как она, кстати? — спросила Катя. — Коля сказал, ушла из компании? — Да, решительно хлопнула дверью, убедившись, что ты не останешься в «Зималетто». — А я и не собиралась… — Вообще-то мы с Андреем хотели, чтобы в тот день ты осталась как минимум на фуршет. Договорились вместе попросить тебя к нам вернуться. Кира вроде бы с нами согласилась, а потом о чем-то поговорила с тобой, и ты ушла. — Она меня всегда ненавидела, — Катя пожала плечами. — Я стараюсь не обращать внимание на ее слова. Да и не сказала она мне ничего нового. К тому же на тот момент мне было безразлично совершенно все, я готовилась умереть… — слова эти Кате давались на удивление легко. Не было боли от воспоминаний. — Совершенно правильная тактика. Я не о том, чтобы умереть, конечно. Безразличие от тебя для нее болезненнее, чем ненависть. А она рассчитывала именно на ненависть, чтобы сыграть на этом несчастную беременную жертву. К сожалению, у нее есть ключ от моей квартиры, поэтому я не могу прекратить ее визиты. А она знает, что я так просто от своего не отступлюсь. И будет периодически проверять, а не привел ли я, например, тебя домой… — И что? Она бы выгнала меня, застав у тебя дома? — Могла бы попытаться, не то, чтобы у нее это получилось, — он ухмыльнулся. — Просто не хотел, чтобы ты сейчас с этим сталкивалась. Тебе нужен отдых от всей этой фигни. — Может, мне лучше вернуться к родителям… — Даже не думай! — он нахмурился. — Я хочу сказать, что ты вполне можешь дать ей укорот, если хочешь. Просто не хочу, чтобы ты портила настроение, общаясь с ней. То есть вы конечно встретитесь, наверняка. Но хочу, чтобы эта самая встреча состоялась как можно позже. — Понимаю. Я бы предпочла совсем с ней не встречаться, но придется… — А еще придется периодически встречаться, потому что когда мы с тобой поженимся, то вы станете родственницами… — Поженимся? — Катя вдруг вспомнила, что он в больнице назвался ее женихом… — Да, я помню, мы обсуждали возможность фиктивного брака… — Нет уж! Никакого фиктивного брака, Катя! — сказал он строго. Потом улыбнулся: — Я хочу быть с тобой. И вижу, что я тебе не безразличен тоже. Поэтому никакого фиктивного брака. — Думаешь, у нас получится? — просто спросила она и увидела, нет, почувствовала его облегчение. Глаза сияли, поза перестала быть напряженной, даже выдохнул. Потому что эти ее слова были не просто согласием, а манифестом. Она готова работать над отношениями, готова идти навстречу! Это было главным. — Не сомневаюсь, — он смотрел так пронзительно, что Кате хотелось раствориться в его взгляде. Чтобы он смотрел так вечно… — Теперь о работе. Когда ты планируешь выйти? — Я хотела в понедельник… — Отлично, значит, впереди у нас выходные! Предлагаю сходить к твоим родителям. Вон, Николая можно тоже прихватить, чтобы знал, что рассказывать потом, когда его одного пытать будут! — Ты сходишь со мной? — Обязательно. И заберу обратно, даже если захотят оставить! — А они захотят, я знаю. Но нет. Я больше не хочу, чтобы как в детстве. Я, кажется, выросла… — А родителям это сложно осознать, понимаю. Заодно скажем и о том, что собираемся пожениться. Или не валить все в одну кучу? — Да, лучше не надо! А то точно дома захотят запереть! — Не позволю, не переживай!       Он смотрел так решительно, что Катя просто сидела и тихо радовалась. Да, теперь она верила, что по-настоящему жива…