Королевство Мирох

— Шанс есть всегда, вопрос в том, готовы ли Вы его добиться и забрать. Готов ли Чан? Может, проще пустить всё на самотёк, отречься от борьбы, смиренно принять будущее… Но душа, привыкшая не отступать, брать своё, как бы тяжело ни было в процессе, требует продолжать поиск пути к сердцу неприступного кронпринца. Чонин… Это имя давно перекатывается по языку сладостью и отдаёт горечью после. Оно всплывает в сознании случайно, а потом не выходит из головы сутками. Чану кажется, что это имя стало частью его сущности, необходимой деталью каждого дня. Ровно как и воспоминания о Чонине. О его таинственных глазах, лёгкой походке, мягком тембре голоса. Чан иногда украдкой наблюдает за кронпринцем, зная, сколь неправилен его поступок. Но поделать с желанием видеть Чонина ничего не может. Хочется лицезреть того, кто стал болью и радостью всего за какой-то жалкий месяц. В чём же дело? Может, в нём проснулись чувства, ответа на которые он, скорее всего, не дождётся? — Вот, он опять витает в облаках! — возмущается рядом Минхо, и Чан оборачивается на него. Да, опять витал в облаках, вернее, варился в тяжёлых мыслях. Чан сидит в гостиной с Минхо. Сегодня компанию им составил Ким Сынмин — королевский канцлер. Он слишком молод для такой должности, но ума и сообразительности ему не занимать. Сынмин поддерживает любую беседу, при этом не теряя подчёркнутой строгости. Вот и сейчас он с какой-то детской радостью в голосе соглашается с Минхо. — Неужто Его Высочество настолько вскружил голову, что Вы никак не можете собраться? Чан глупо моргает, опешив от такой дерзости, а Минхо рядом заливается смехом. — Чан, тебе придётся привыкнуть к Сынмину. Он очень прямолинеен. — Уже заметил, — отвечает Чан, продолжая сидеть на диванчике, особо не вслушиваясь в суть разговора. Какие-то бумаги, дела, цифры. Он понимает важность обсуждаемого, но не может сосредоточиться и влиться в беседу. Мысли так и гуляют, никак не находя пристанища. Минхо время от времени поглядывает на него, но Чан улыбается, заставляя проглотить вопрос, который так и просится наружу. «Что случилось?» Если бы Чан мог ответить. Он знает, что такое любовь, привязанность, дружба. Но разве эти чувства он испытывает к Чонину? Его хочется коснуться, но не жадно; хочется слушать, но не вечно. Как это называется, когда бродишь в поиске того самого, а отыскав, теряешься? Слишком слабо для любви и невероятно сильно для дружбы. — Чонин сейчас в оранжерее, — улавливает фразу Сынмина Чан и поворачивается. Сынмин безразлично смотрит на него. Альфа или омега? По его лицу не понять, а тело скрывает одежда, искусно пряча любой намёк на широкие плечи или изящный изгиб талии. Сынмин кажется статуей, в которую скульптор не вложил ничего, кроме слепой практичности. — Зачем Вы это говорите? — спрашивает Чан, расправляя плечи сильнее и чувствуя необходимость подчеркнуть свой высокий статус. — Не хочу видеть Ваши страдания, — будто отмахивается Сынмин, небрежно обводя рукой лицо Чана. Чан против воли трогает щеку, чем вызывает смешок Минхо. Тот прикрывает рот рукой, как и полагает этикет, но глаза выдают его с потрохами. — Не утруждайтесь с благодарностью или пояснениями. Просто на Ваше измученное лицо невозможно смотреть, — добавляет Сынмин и отворачивается от Чана, возвращая всё своё внимание Минхо. Чан продолжает сидеть, пытаясь вникнуть в суть фраз. Чонин? Причём тут он, если речь шла о цифрах, землях и возможном урожае, который соберут осенью? Чан ёрзает на месте. Когда Минхо бросает хитрый взгляд на него, Чан понимает, что все так и ждут его ухода. Воздух напряжён, это ощущается телом — оно будто загнано в клетку и стремится прочь из комнаты. Чан встаёт. — Пожалуй, я пойду. Есть одно дело, — врёт он, кланяясь сначала принцу, а потом канцлеру. Двое коротко прощаются, переглядываясь. Чан чувствует себя третьим лишним, человеком, против которого задумали какую-то хитрость. В дверях он встречает Джисона, встрепенувшегося, завидев его. — Ох, Чан, а ты… — запинаясь, говорит Джисон. Вид у него ошалевший и чуть запуганный. Он сминает в руках не заправленный в брюки край рубашки. Чем-то напоминает того Джисона, которого Чан видел в их первую встречу. Глаза так и бегают туда-сюда, а на шее выступила испарина. Чан догадывается, куда идёт граф. — Минхо сейчас с королевским канцлером, — предупреждает он, взволнованно оглядывая Джисона. Чан успел прикипеть душой к этому странноватому юноше, который плюёт на правила, давая своей коже свободно греться под солнцем. — Благодарю, — отвечает Джисон и юркает мимо него в кабинет Минхо. Чан лишь жмёт плечами и уходит. Он не собирается лезть в дела влюблённых. Дворец сегодня тих. Жара настигла земли столицы, заставляя прятаться в тени. Ян Джихён отдал приказ, что все дворцовые служащие должны как можно меньше находиться под палящими лучами солнца, а простой люд и рад стараться. Слуги засели в своих комнатах, выполнив всю работу ранним утром, и только стража осталась на своих местах, стойко встречая жаркие объятия лета. Чан идёт по пустующим коридорам, глядя себе под ноги. Заложив руки за спину, он крутит в голове то одну мысль, то другую. Ему не даёт покоя множество вещей, но грядущая свадьба больше всего. Теперь она не кажется таким уж горьким событием. Узнав Чонина лучше, Чан готов попытаться, поставив на кон свои счастье и молодость. Он лишь надеется, что ему не мерещится благосклонность Чонина. Чан входит в стеклянный коридор, тут же улавливая нотки цветочного аромата. Он и не заметил, как пришёл к оранжерее. Специально не думал об этом месте, ноги сами принесли сюда. За огромными окнами переливаются золотом верхушки деревьев и блестит петляющая между домами река. Всё умиротворённо в свете полуденного солнца, и только в сердце Чана плещется волнение. Он отрывается от созерцания природы и открывает дверь в оранжерею. — Минхо, Сынмин, это вы? — тут же слышится из-за пышных кустов плакучих лилий. Нутро Чана дрогает под звуком этого голоса. Чонин. Его мягкий тембр не спутать ни с каким другим. Он как мёд течёт по воздуху, забираясь к самому сердцу. — Не знаю, обрадуетесь Вы или нет, но Сынмина или Минхо со мной нет, — отвечает Чан, решаясь не прятаться в зарослях. Из-за лилий тут же показывается рыжая макушка. Чонина почти не видно, но испуганные глаза заметны сразу. Чан всегда первым делом смотрит на них. Учитель по боевому искусству из урока в урок твердил, что важно устанавливать зрительный контакт, потому что это смущает многих людей. Так выработалась привычка, которая помогает увидеть самые первые, мимолётные эмоции Чонина. — Они говорили, что после разговора с Вами придут, — зачем-то уточняет Чонин. Чан смеётся, проходя вглубь сада, чтобы не стоять в дверях. — Вы находите это забавным? — Голос Чонина спокоен. Даже если он расстроен, то не показывает этого. — То, что Минхо опять обвёл нас вокруг пальца, — да. — Чан подходит к Чонину и замечает рядом с ним горшки и землю. Страсть кронпринца к садоводству не стала удивительным открытием, но смягчила его образ. Зная, что Чонин получает удовольствие от подобной рутины, невозможно представлять его только властным и строгим будущим правителем. Цветы делают Чонина нежнее, он словно обретает ту омежью ласковость и нужду в заботе, про которую пишут в книгах. — Наш поединок, — понимающе кивает Чонин, поджимая губы в попытке спрятать улыбку, а Чану хочется заставить его не сдерживаться. — Минхо постоянно лезет в мою личную жизнь. Этакий заботливый старший брат. — Я его понимаю. — Чан чувствует некую неловкость в сложившейся ситуации, потому гуляет взглядом по оранжерее. Она стала как будто пышнее и ярче, словно растения почувствовали жар лета даже сквозь стекло. — Ну конечно, у Вас есть младший брат. Как его зовут? — Чонин тянется к полотенцу и аккуратно вытирает пальцы от земли. — Бан Юн, наследник Горного герцогства. Настоящий проказник, до оглашения его половой принадлежности многие думали, что он альфа. — Чан улыбается своим воспоминаниям о маленьком кучерявом мальчишке, который вечно бегал хвостиком за старшим братом. — К слову, поэтому я удивился, что первоначальным наследником престола должен был стать Минхо. Он альфа, а трон, как и любая власть, согласно закону, переходит омеге. — Я был слабым ребёнком, поэтому родители приняли решение посадить на трон старшего сына. Всё равно королём становится только замужний принц, так что скрыть альфью сущность проще простого. Но детали того времени лучше спрашивайте у Минхо — не моё дело чужое горе, — ловко сводит Чонин тему разговора на нет. Он откладывает полотенце и поворачивается к Чану. Чонин сейчас подобен ангелу. Его волосы искрятся на концах от проникающего в оранжерею солнца, а расстёгнутая на верхних пуговицах рубашка чуть надувается от воздуха, делаясь невесомой и полупрозрачной. Чан усилием воли не позволяет взгляду скользнуть ниже, туда, где видны ключицы и грудь. Вместо этого он вынимает розовый лепесток из волос Чонина, что умело спрятался между рыжими локонами. — Вы чего? — Голос Чонина еле слышно дрогает. Испугался? Не должен. — У Вас в волосах цветы, — отзывается Чан. И в следующую секунду их глаза встречаются. Обычно они не смотрят друг на друга особенно долго, но Чонин не успевает отвести взгляд, когда Чан вновь обращает внимание на его лицо. Между ними будто замер воздух. Все ароматы застыли на месте, а цветы перестали качаться на тонких стеблях. И разговор теперь не важен, потому что Чан видит целую вселенную в глазах Чонина и надеется, что тот ощущает то же самое. Его лицо как никогда уязвимо с нежно-розовыми губами, которые неимоверно сильно хочется поцеловать. Чан остро ощущает это желание — овладеть сердцем Чонина. Он берёт руку Чонина, не спрашивая разрешения даже взглядом. Тот не возражает, и в следующую секунду Чан целует её тыльную сторону. Поцелуй уверенный, ощутимый; губы чувствуют всю нежность и сладость кожи. Казалось, будто цветочный аромат стал частью Чонина, или сам он некогда был пышным бутоном. — Герцог Бан… — на выдохе шепчет Чонин. Он заворожённо смотрит на свою руку в чужой, с трудом заставляя себя поднять глаза на Чана. На лице Чонина трескается маска. — Думаю, я готов добиться Вашего сердца и забрать его навсегда, — говорит Чан, поглаживая его руку. Он млеет от приобретённой на время власти, хочет растянуть это удовольствие. А в глубине души теплеет благодарность к Сынмину. Чонин удивлённо и чуть испуганно смотрит в ответ. Его глаза сейчас такие круглые, а губы чуть приоткрыты. И весь он будто дрожащий утренний воздух — стоит подуть ветру, и он исчезнет, словно его и не было. Наконец Чонин отмирает. Он аккуратно забирает свою руку, но глаз не отводит. — Можешь обращаться ко мне неофициально, когда мы наедине. То, что ты только что сделал… Думаю, формальности при таких вещах опускают. И сколько же неловкости в голосе Чонина, сколько в нём смешанных чувств и ещё непонятных ощущений. Он будто никогда не ведал любви и сейчас открывается человеку, которого считает достойным видеть своё лицо без маски. Чан долго подбирал ключи и наконец нашёл нужный, чтобы заставить Чонина показать себя настоящего. Не уверенного в себе кронпринца, не идеального сына и брата, не изящного желанного омегу. Именно себя, своё «я» без прикрас. И Чан уверен, что сможет найти в настоящем нечто волшебное.