Зеркало для мёртвой души

Плед был сбит на пол. Тело ломило от странной тяжести. Грудь болела от сдержанных всхлипов ночи. В комнате пахло кожей, потом и чем-то горьким — запахом чужого тела, которое она теперь не могла вымыть из себя. Самуэль был уже на ногах. Он стоял у окна, с чашкой кофе в руке, и смотрел на серое небо за стеклом. Свет резал глаза. Чарли хотела спрятаться обратно под одеяло, исчезнуть. Но он обернулся. И всё внутри неё замерло. — Вставай, — сказал он. Голос был ровный. Тёплый. Спокойный. И от этого спокойствия хотелось выть. Она поднялась. Ноги дрожали. Плед соскользнул, оставив её в одной рубашке на голое тело. Самуэль смотрел на неё, не отрываясь. Не с похотью. С правом собственности. Он подошёл. Взял её за подбородок. Приподнял лицо. Его пальцы были тёплыми и тяжёлыми. — Сегодня начнётся по-настоящему, — сказал он. — Ты готова, Чара? — мужчина давно перестал обращаться к ней по полному имени, он сократил его, чтобы больше походило на кличку собаки. Она кивнула.  Глупо. Автоматически. И этого было достаточно. Он подвёл её к зеркалу на стене. Высокое, до потолка. Отражение обожгло Чарли. Бледная кожа. Красные глаза. Растрепанные волосы. Ни капли достоинства. Только пустая, покорная оболочка. Самуэль встал позади. Положил руки ей на плечи. И тихо спросил: — Кто это? Чарли молчала. — Кто это? — повторил он, сжимая её плечи чуть крепче. — Чарли, это я, — выдавила она, шёпотом. Его руки спустились ниже. Сжали её запястья. Точно так же, как сжимают поводья перед тем, как заставить идти. — Нет, — сказал он. — Это ошибка. Чарли осталась там, в грязи. В одиночестве. Он наклонился к ней, дыша в её ухо. — Здесь стоит только то, что я строю. Только то, что моё. Его рука ударила по зеркалу сбоку. Не в стекло — по раме. Оглушительный звук пронзил комнату. Чарли вздрогнула всем телом. — Сними рубашку, — сказал он. Её пальцы тряслись. Но она послушалась. Ткань скользнула по коже, упала к её ногам. Они оба смотрели в зеркало. Она — голая. Беззащитная. Он — одетый, невозмутимый, хозяин каждой её молекулы. — Встань на колени, — приказал он. Чарли медленно опустилась вниз. Пол был ледяным. Колени сразу почувствовали холод плитки.  Самуэль прошёлся вокруг неё, как хищник вокруг жертвы. Остановился. Взял её за волосы, подтянул голову выше. — Теперь скажи, кто ты. Она замялась. Слова застряли. Грудь судорожно вздымалась. Он натянул её волосы чуть сильнее. Терпимо. Но ясно. — Говори. — Я... я твое… творение? — прошептала она. — Правильно, — сказал он. Погладил её по голове. Как собаку. И плюнул ей на грудь. Чарли дёрнулась, но не поднялась. Просто закрыла глаза. Чувствуя, как плевок скользит по коже вниз. — Умница, — сказал он снова. — Всё правильно. Ты учишься. Он заставил её облизать его пальцы. Медленно. Один за другим. Чарли делала это через рвотный комок в горле, через унижение, пронзающее каждую клетку. Но делала. Потому что иначе... Иначе была бы пустота. Когда Самуэль наигрался, он  приподнял её за подбородок. И медленно, очень медленно поцеловал её. Он шепнул ей на губах: — Ты почти готова. И в этих словах было обещание. Обещание, что хуже ещё впереди. И что назад — уже нельзя. Чарли стояла на коленях, тяжело дыша. Её кожа покрылась мурашками от холода и унижения. Щёки горели от плевка, который она даже не пыталась стереть. Губы горели от его поцелуя, который был больше клеймом, чем лаской. Самуэль обошёл её снова. Его шаги были медленными, ленивыми, словно он разглядывал свою работу. Он остановился за её спиной. Положил руку на затылок. И надавил. — Ниже, — коротко сказал он. Чарли опустила голову. Лбом к полу. Тело натянулось, как тугая струна. — Вот так, — удовлетворённо произнёс он. Голос был низким, бархатистым. От этого голоса внутри неё что-то предательски дрожало. Что-то, что хотело быть хорошей. Хорошей для него. Он провёл пальцами вдоль её позвоночника. Легко. Будто рисовал на ней свою подпись. — Тебе нравится быть послушной? — спросил он. Она не знала, что ответить. Разум рвался прочь. Тело оставалось. Он не торопил. Просто ждал. И Чарли прошептала: — Да... Самуэль хмыкнул. И в этом коротком звуке было всё. Горькая радость. И желание продолжать ломать. Он дёрнул её за волосы, заставив поднять голову. — Тогда покажи это, — тихо сказал он. — Проползи ко мне на четвереньках. Мир встал на место. Пол, холодный, становился её дорогой. Чарли встала на ладони и колени. И поползла. Медленно. Стыдно. Пальцы дрожали. Колени скользили по плитке. Самуэль отступал назад, наблюдая. Не помогал. Только смотрел. Как смотрят на животное, которое дрессировали слишком долго. Когда она добралась до него, он остановил её жестом. — Обними мои ноги. Она подчинилась. Прижалась щекой к его бедру. Почувствовала запах его кожи. Тепло через ткань брюк. И в этот момент ей стало всё равно. Ни холода пола. Ни плевка, высохшего на коже. Есть только он. Его запах. Его тепло. Его власть. Самуэль опустил руку. Провёл пальцами по её волосам. И сказал почти шёпотом: — Горжусь тобой. Эти три слова пронзили Чарли насквозь. Она вцепилась в его ноги крепче. Заплакала в его брюки. Беззвучно. От ужаса. И от облегчения. Самуэль позволил ей плакать. Не оттолкнул. Не погладил. Просто стоял, принимая её слёзы как данность. Как ещё одно доказательство того, что теперь она была его. Следующее утро было обманчиво тихим. Чарли проснулась от запаха кофе. Голова была тяжёлой, тело наливалось тупой болью, но в этом было что-то привычное. Что-то странно правильное. Она медленно поднялась, натянула длинную рубашку, оставшуюся со вчера, и пошла на кухню. Самуэль сидел за столом. Кофе. Тосты. Он выглядел так, будто ничего не случилось. Будто вчера она не ползала перед ним на коленях, не рыдала, цепляясь за его ноги. Он поднял глаза. И спокойно кивнул: — Доброе утро. Чара села напротив. Взяла чашку, сделала маленький глоток. Горечь обожгла губы. — Спала хорошо? — спросил он. Голос был обычным. Почти нежным. Чарли кивнула. Не зная, что ответить. Не зная, правильно ли вообще говорить в его присутствии без разрешения. Он поставил чашку на стол. Наклонился чуть вперёд: — У тебя красивое горло, когда ты молчишь, — сказал он негромко. Она опустила глаза. Щёки запылали. Самуэль усмехнулся. Потянулся через стол, зацепил кончиками пальцев её подбородок. Поднял лицо. — Запомни, Чара, — его голос стал ниже, — иногда молчание значит больше, чем слова. Она кивнула. Тихо. Как дрессированное животное, не требующее крика. День тянулся медленно. Они убирались в квартире. Самуэль отдавал короткие команды: "Протри пол." "Разложи книги по алфавиту." "Сложи мои вещи в шкаф." И Чарли делала всё. Не потому что боялась. Потому что хотела быть хорошей. Когда она споткнулась о край ковра, он не крикнул. Он подошёл. Схватил её за волосы. И тихо сказал: — Будь внимательнее, неуклюжая. И эта холодная мягкость ударила по ней сильнее любого шлепка. Вечером они сидели на диване. Он читал вслух какую-то книгу. Чарли лежала у его ног, положив голову на его колени. Её пальцы машинально перебирали край его брюк. Иногда он прерывался. Гладил её по волосам. Говорил тихо: — Хорошая девочка. И в этих словах она тонула. Обычная жизнь. Новая, чужая, но такая тёплая. Чара хотела, чтобы это длилось вечно. Но Самуэль вдруг захлопнул книгу. — Пора напомнить тебе, кто ты. Его голос был холоднее, чем ветер за окном. Он встал. Потянул её за волосы. — На колени, — коротко бросил он. Она подчинилась мгновенно. Он достал что-то из ящика. Блестящая полоска кожи, кольцо с замком. Ошейник. Чарли замерла. Но он не дал ей времени думать. Схватил за подбородок, зафиксировал голову. И надел ошейник на её шею. Плотно. Без права снять. Металл холодил. Самуэль провёл пальцем под ремешком. Проверил, чтобы сидел плотно. — Теперь ты действительно моя, Чара. Он вставил палец под кольцо ошейника. Подтянул её к себе, как собаку. — Ну-ка, скажи что нибудь. — Ч..что сказать? — удивленно посмотрела на него Чарли. И в ту же секунду получила хлесткую пощечину. Чарли смотрела на него снизу вверх. В горле всё сжалось. — Разве собаки знают человеческую речь, Чара? — поднял бровь мужчина, как бы намекая. Сопротивление боролось с приказом. Страх с надеждой. Но потом она открыла рот. И тихо, позорно, выдохнула: — Гав. Его улыбка была широкой и страшной. Он отпустил кольцо ошейника, легко шлёпнул её по щеке. И сказал: — Вот теперь всё правильно. Чарли опустила голову. Глаза горели от унижения. Но в сердце пульсировала тёплая, страшная мысль: "Он доволен мной. Он гордится мной." И ради этого тепла она бы лаяла для него сколько угодно. — Ну кто у меня тут такая хорошая девочка? Давай, погавкай еще, я же вижу, тебе хочется. — Гав, гав! — Чарли сделала паузу, не успевая догнать события, когда она успела стать собакой. Однако ослушаться она не могла, ведь он хвалил ее, а значит все идет так, как должно. И раз он сказал лаять — она будет лаять. — Гав.. Снова пощечина. Еще раз. Еще. Чарли удивленно подняла глаза. — Ты не стараешься, по-моему, тебе не нравится. Или, может, ты специально расстраиваешь меня? — ГАВ! Гав-гав! Гав! — Во-от, другое дело. Ты просто чудо, Чара! — довольно проговорил мужчина, не скрывая улыбки.