Зеркало для мёртвой души

— Доброе утро, — говорил он иногда. И Чарли жила этими моментами: он принял меня, он рад, что я здесь. Каждое утро она потом бежала готовить ему завтрак, стараясь не думать — просто выполняя. Все её движения стали чёткими, размеренными, автоматическими. Вскоре ей и думать почти не приходилось. В один из дней Самуэль повесил на стену кухни листок с расписанием. Столбик времени с чёткими указаниями на весь день. Она медленно вчитывалась в каждую строку, чувствуя, как мороз пробегает по коже: 06:00 — Подъём. 06:10 — Колени. Поклон. Благодарность. 06:15 — Душ. Только холодный. Без зеркала. 06:30 — Завтрак. Приготовить для хозяина. 07:00 — Уборка квартиры. Без одежды. 09:00 — Проверка состояния (тела, речи). 10:00 — Медитация (сидеть на коленях час, молчать). 11:00 — Занятия: Обучение по выбранным книгам. 13:00 — Обед. С разрешения. 14:00 — Служение: личное время для потребностей хозяина. 17:00 — Отдых на полу, у ног. Тишина. 20:00 — Ужин. Без права разговаривать. 22:00 — Поклон. Благодарность. Сон на полу у двери спальни. Всё — до минуты. Её собственное «я» официально отменено. Она перечитывала эти строки, и внутри что-то разрывалось. Каждая минута её жизни теперь принадлежала ему. Ей не нужно больше было ничего решать — и это пугало и облегчало одновременно. В этот миг к ней подошёл Самуэль. Он мягко обнял её за плечи сзади и, заметив выражение её лица, тихо спросил: — Страшно? Она поймала его взгляд — и тут же отвела глаза. — Н-нет, — прошептала она. Он чуть усмехнулся: — Это и есть свобода. Больше тебе не нужно думать. Ты живёшь для меня. И в этом — вся твоя сила. Она кивала, соглашаясь, хоть в груди всё заныло. Но он обнял её крепче и поцеловал в макушку — и она верила. Он ведь знает лучше. В первый же день она нарушила распорядок. Проспала на две минуты, не встав в 6:10 на колени у его кровати. И он это заметил. Он не закричал, не ударил. Просто прошёл мимо неё, будто она пустое место. Этот ледяной игнор был страшнее пощёчины. Она ходила за ним по пятам, пытаясь заслужить хоть взгляд, но он не обращал внимания. — Сегодня без завтрака и без слов, — бросил он холодно. Она кивнула, кусая губы, чтобы не разреветься. Он ушёл по делам, оставив её в полном одиночестве впервые за долгое время. Самуэль вернулся вечером. Он, как обычно, нашёл её ждущей у двери, на коленях, обнажённую под тонким шёлковым халатом. Он молча прошёл мимо. Чарли бросилась ползком за ним, прижимаясь к ногам. Она не смела заговорить — наказано молчать. Но в каждой её слезинке, текущей по щекам, читалась мольба о прощении. Наконец он остановился, глядя на неё сверху вниз. — Значит, поняла, — сказал он с удовлетворением. Она судорожно кивнула, начиная целовать его ботинки. Да, поняла… Потом он заставил её стоять три часа на коленях в углу комнаты. Без движения. Без права шевелиться. Без права плакать. И в какой-то момент она поняла, что ломается на молекулы. Что тело перестаёт быть её. Что разум отступает, чтобы выжить. И он простил. С того дня она соблюдала распорядок с маниакальной точностью. Теперь каждое утро в 06:09 она уже стояла на коленях у кровати. К 06:30 подавала безукоризненный завтрак. К 07:00, как и предписано, голая до нитки, выскоблила всю квартиру, до крови стерев колени, но пол сверкал. В 09:00, замирая, она предоставляла своё тело на осмотр. Самуэль тщательно проверял, нет ли новых синяков или царапин. Если находил — он мог тихо огорчиться и наказать. Скажем, если она не заметила заусенец и не обработала — он выдернет его сам, резко, до крови, а потом заставит поблагодарить за это. Он гладил руками плечи, бёдра, заглядывал в глаза: — Есть что мне рассказать? — спрашивал он иногда, потирая её тонкое запястье, где вчера, например, она нечаянно поцарапалась ножом. — Н-нет… — лепетала бы она. Но он заметит красную царапину и разочарованно сожмёт ей руку до хруста, наказывая. «Ты что, сама не видишь? Лгунья», — скажет с холодом, и она потечёт слезами. Да, она плакала молча и благодарила, каждый раз чувствуя, как ещё одна частичка её личности ломается и отмирает. Но в тот же час он дарил новую уверенность в том, что это и есть настоящая свобода — свобода не думать, только служить. Её учили исчезать. «Служение» стало её смыслом, воздухом, религией. Вскоре она даже гордилась этим. Она кормила его с рук — он иногда позволял ей поднести ему вилку ко рту или налить чай, и она дрожала от счастья, когда он спокойно принимал её заботу. Она раздевалась по команде — неважно где: дома перед ванной, или однажды даже на балконе. Он проверял, не стыдно ли ей; ей было стыдно до слёз, но она не смела ослушаться. Она часами сидела у его ног, положив голову ему на колени, — порой он гладил её по волосам, и тогда она чувствовала, что существует, а порой мог оттолкнуть, и она замирала, словно переставала быть. Иногда он мог резко ударить её по щеке — без предупреждения, просто проверяя её реакцию. Она глотала обиду и благодарила его за урок. Иногда он шептал ей на ухо: — Ты становишься всё лучше, моя девочка. И тогда она улыбалась сквозь слёзы: «Я хорошая. Он гордится мной.» Самуэль переписывал её жизнь, как ненужный код, под себя. И она была благодарна. Вскоре её лексикон сократился до трёх фраз: «Да, господин.» «Спасибо, господин.» «Простите, господин.» Она молилась по расписанию. Она выполняла всё чисто механически, но при этом с искренней преданностью. Она больше не принадлежала себе. В момент, когда он впервые дал ей новую миссию — не просто обслужить его руками, а сделать это перед зеркалом — Чарли даже не заплакала. Она посмотрела на своё отражение, зеркал в квартире не был давно, поэтому она была даже немного рада: худое тело на коленях, лента кожи на шее, пустые глаза. Она прошептала: — Спасибо за возможность служить. Самуэль в этот момент стоял рядом. Смотрел в зеркало. И в его взгляде было всё: Гордость. Власть. Ненасытная, ледяная нежность. Он протянул руку. Провёл пальцами по её подбородку. Поднял её голову выше. — Посмотри на себя, — сказал он. — Вот кем ты стала. И впервые за долгое время она улыбнулась. Какой-то из вечеров был другим. Более тяжёлым. Более страшным. Чарли уже привычно стояла на коленях у дверей, когда Самуэль вошёл. На ней было только тонкое, прозрачное платье. Под которым — ничего. На шее — ошейник. В глазах — пустота. Он швырнул на пол пакет. Открыл его медленно, смакуя процесс. Изнутри вытащил вещи. Кожаные ремни. Плеть. Стальной кляп. И кое-что ещё — коробку с металлическими зажимами. Чарли глотнула воздух. Грудь сжалась. Всё тело заледенело. Он подошёл к ней, взял за подбородок. Поднял её лицо. — Сегодня ты докажешь мне, — сказал он тихо, почти ласково, — что ты действительно стала вещью. Её губы задрожали. Но она кивнула. Потому что отказ означал бы пустоту. Холод. Ненужность ему. Самуэль поставил её на четвереньки. Жестом приказал раздеться. Платье упало к её коленям. Она осталась обнажённой. Он надел на неё зажимы — на соски, на кожу внутри бедер, туго, жестоко. Чарли всхлипывала, когда металл впивался в плоть. Боль резала пополам. Но молчала. Потом он подвёл её к столу. Привязал запястья ремнями к ножкам. Раздвинул её ноги. Оставил растянутой, беззащитной. Она дрожала всем телом. Дыхание рвалось изо рта короткими, сорванными звуками. Слёзы катились по щекам. Но она не смела просить остановиться. Самуэль стоял рядом. Смотрел. Спокойно. Как садовник на посаженное семя. Он взял плеть. Провёл ею по её спине. Сначала мягко. Потом — короткий, резкий удар. По бедру. Чарли взвизгнула. Рванулась. Но ремни держали крепко. — Тише, Кукла, — сказал он. — Тебе это нужно. Он бил её медленно. Выдерживая паузы. Давая время, чтобы боль набирала обороты. Чтобы мозг плавился от страха, от боли, от стыда. Каждый удар оставлял красную полосу. Каждая полоса — новый разлом в её "я". Когда она почти потеряла сознание от боли, он бросил плеть. Подошёл к её лицу. Провёл пальцем по губам. — Скажи спасибо, — тихо приказал он. Её голос дрожал. Но она прошептала: — Спасибо, что наказываешь меня... — Думаю, ты заслужила поощрение. С этими словами мужчина коснулся пальцами ее лона. До этого момента девушка еще ни разу не испытывала такого удовольствия. Он оттягивал, смаковал этот момент. До их знакомства она была девственницей, поэтому сравнивать ей было особо не с чем. Но тепло внизу живота все говорило за себя. Мужчина водил пальцами по кругу, не касаясь самой чувствительной точки. Из-за того, что девушка не знала нежности в этом плане, она чуть вздрогнула. Пошатнулась. Его пальцы нагло вошли внутрь и согнулись, медленно двигаясь. Большой палец лег на клитор. Он нежно двигал рукой, не ускоряя темп. Это было больше похоже на пытку, чем на поощрение. Девушка изнывала. Умоляла. Тогда Самуэль быстро задвигал пальцем на клиторе. И остановился. Так и не дав девушке выплеснуть эмоции наружу. — Тебе нравится? — Да-а, очень, господин! Очень… — закусывая губу ответила кукла. — Что ж, будешь хорошо себя вести, может быть я тебе еще когда-нибудь дам насладиться этим удовольствием. Самуэль улыбнулся. Отстегнул одну руку. Подтянул её за волосы. И без слов вогнал её лицом в свой пах. Чарли давилась. Слёзы заливали глаза. Но двигалась. Медленно, покорно. Она заглатывала член по самые гланды. Как обученная. Как вещь, которая была обязана служить. Он держал её за волосы крепко. Направлял каждое её движение. Не давая ей дышать. Не давая ей выбора. Когда его ствол был напряжен и пульсировал, резкая струя семя выстрелила ей в горло. Она подавилась. Кашляла. Но он лишь оттолкнул её на пол. Как ненужную тряпку. Она упала. Ощущая на себе его тяжёлый взгляд. Слёзы. Слюни. Боль в теле. И какое то, тянущее ощущение внизу живота. Она хотела потрогать себя. Она не понимала что происходит. Девушка потянулась рукой к промежности. И тут же получила удар по лицу. Резкий. Хлесткий. Кажется, он разбил ей губу. — Ну же, девочка. Это нужно заслужить. Не смей себя касаться без моего разрешения, ты поняла? Дрожь пробрала ее тело. Она не знала. Она просто не знала. Однако его методы были весьма доходчивыми и кукла лишь кивнула. Он сел в кресло. И смотрел, как она ползёт обратно к его ногам. Разбитая. Голая. С ремнями, следами плети, металлическими прищепками на изувеченной коже. Когда она добралась, он протянул руку. Погладил её по голове. — Теперь ты моя навсегда. Чарли зажмурилась и впервые за всё это время почувствовала не только боль. А еще странное, глухое счастье. "Он принял меня." "Он доказал, что я нужна." И в этой истертой, растоптанной пустоте она нашла новый дом. После той ночи, когда он унизил её до последней клеточки, день начался иначе. Без слов. Без обычного кофе. Без ласки. Чарли стояла на коленях в центре комнаты. Обнажённая. С ошейником. Руки сцеплены за спиной в замок. Самуэль сидел на диване. Смотрел на неё, откинувшись назад. В глазах — не было тепла. Только расчёт. — Сегодня мы займёмся воспитанием, — произнёс он спокойно. Голос его был ленивым, жестоким. Он поднял руку. Согнул указательный палец вниз. Чарли, поняв жест, медленно опустила лоб на пол. Поклон. — Хорошо, — сказал он, сделав паузу. — Но слишком медленно. Он встал. Подошёл. И, без замаха, влепил ей пощёчину. Не сильно. Но достаточно, чтобы кожа загорелась. И чтобы внутри что-то снова сжалось в комок. — Без моего разрешения говорить нельзя, — произнёс он холодно. — Даже если хочешь спросить. Даже если горишь от вопросов. Чарли кивнула. Слёзы жалили глаза. Но она молчала. Самуэль поднял руку снова. На этот раз сжал ладонь в кулак, потом раскрыл пальцы. Она поняла: надо встать на четвереньки. И поползти к нему. Чарли подчинилась. Быстро. Без ошибок. Он зацепил за кольцо ошейника палец. Подтянул её ближе к своим ногам. — Теперь слушай внимательно, — сказал он. — На слово "Служить" ты встаёшь на четвереньки. — На слово "Покой" ты садишься у моих ног, скрестив руки за спиной. — На слово "Молчи" ты опускаешь голову на пол и закрываешь глаза. Он смотрел, как она запоминает. Как дрожит от напряжения. Как стирает последние крупицы своей воли. — Повтори, — приказал он. Чарли открыла рот. Прошептала: — На "Служить" — четвереньки. — На "Покой" — сидеть у ног. — На "Молчи" — голова на пол, глаза закрыть. Самуэль кивнул. — Умница, — произнёс он лениво, а затем добавил добавил: — Повторишь десять раз. Без запинок. Она повторяла. Словно молитву. Шёпотом. Хрипло. Иногда сбиваясь — и тогда он бил её по щеке и та начинала заново. Лёгкими пощёчинами. Как напоминанием. Когда голос её начал срываться, Самуэль встал. Подошёл к её вещам. Взял её телефон. Чарли замерла. Внутри что-то оборвалось. Он вернулся к ней. Держал телефон в руке. Показывал его ей, как что-то чужое. — Это больше тебе не нужно, — сказал он. И раздавил телефон носком ботинка. Один короткий, точный удар. Хруст пластика и стекла. Конец. Чарли всхлипнула. Инстинктивно. Не сдержала звук. Он мгновенно отреагировал: Пощёчина. Ещё одна. Резкая. Быстрая. — Без разрешения! — рявкнул он. Голос впервые за долгое время сорвался. Холодный. Ледяной. Чарли упала на локти. Пыталась сделать себя меньше. Невидимее.  Самуэль выдохнул. Отошёл. Оставил её там — на полу. Разбитую. Без вещей. Без связи. Без прошлого. Только маленькая тёплая мысль спасала её от полного исчезновения: "Я его." "Он строит меня." "Он любит меня по-своему." И Чарли благодарила его за каждый удар. За каждую сломанную вещь. За каждый день, когда ей больше не надо было быть собой.