Зеркало для мёртвой души

Когда девушка очнулась, за окном было темно. Цепь звякнула, когда она с трудом села, опершись спиной на стену. Она не знала, сколько пролежала прикованной к батарее. Часы, дни — разницы не было. Тело болело. Чудом к в середине ночи вибрация остановилась. Видимо, вибратор сел. Кожа саднила. Горло горело от стонов, которые она больше не позволяла себе выпускать наружу. В какой-то момент дверь открылась. Тяжёлые шаги. Тёплая рука на затылке. Она подняла веки и увидела: Самуэль стоит над ней. Он снял цепь с её ноги, поднял её за волосы и поволок к зеркалу, которое он вернул обратно. Впервые за долгое время она увидела себя. Голая, вся в синяках, с кровавыми полосами от плети. На шее — ошейник. Промежность склеена и болит. На щиколотке — браслет с клеймом собственности. В глазах — пустота. Она не узнала своё отражение. Это тело. Это была чужая оболочка. Он стоял за ней, дыша прямо в затылок: — Скажи, кто ты, — произнёс он. Чарли раскрыла рот, но замялась. И вдруг поняла, что не знает ответа. Он наклонился к её уху и шепнул: — Ты моя Кукла. Она кивнула. — Скажи. Её голос был тихим. Безжизненным. — Я… ваша собственнос.., — немного помедлила. — Ваша Кукла… Самуэль улыбнулся. Провёл пальцами по её вспухшему плечу. — Молодец. Прошлая ты - умерла. Слова прозвенели, как приговор. И эти слова зазвенели в её голове, как истина. «Прошлая я умерла.»
 «Прошлая я была слабой.»
 «Кукла — сильная.» Самуэль поставил её на колени перед зеркалом. — Посмотри на себя. — он сделал паузу, — Так выглядит идеальное существо. Она смотрела. На окровавленные губы. На зажатые кулаки. На тело, покрытое следами. И кивала. Он наклонил ей голову и, взяв красный маркер, крупно вывел у неё на животе: "КУКЛА" Он сильно надавил, она ойкнула — маркер царапал кожу, но она терпела. — Теперь ты будешь знать, кто ты, даже когда забудешь думать, — сказал он. Он заставил её повторять: «Я Кукла.»
 «Я счастлива быть Куклой.»
 «Я создана для того, чтобы служить.» Сотни раз. До хрипоты. Пока голос её совсем не пропал. Когда она совсем сорвала голос, он взял её на руки. Впервые за долгое время — так нежно. Он отнёс в спальню. Уложил на пол у кровати, укрыл пледом. Не на постель. На пол. Как собаку. Как вещь, которую надо немного держать в тепле. Перед тем как уйти в кровать, он наклонился к ней, провел рукой по голове и прошептал: — Поспи еще, Кукла. Завтра я сделаю тебя ещё лучше. Она закрыла глаза. Без страха. Без мыслей. Без себя. На утро Кукла проснулась от лёгкого пинка в бок. Ни удара. Ни боли. Просто напоминания: ты не человек. Ты — вещь. Ее промежность была расклеена. Вибратора не было. Видимо она так вымоталась за последние дни, что даже не заметила, как он это сделал. Она вскочила на колени почти машинально. Голова опущена вниз. Руки сцеплены за спиной. Самуэль стоял над ней. Одетый, холодный. Как будто ночь, где он писал на её теле красными буквами, была всего лишь сном. — Встань, — сказал он. Кукла поднялась на ноги. Чувствуя, как гравировка браслета трет кожу на щиколотке, каждый раз, когда она двигается. Он подвёл её к столу. На столе — чистый лист бумаги. Ручка. — Пиши, — приказал он. Она взяла ручку дрожащими пальцами. На листе должны были появиться трм строчки: "Я не человек."
 "Я — Кукла." "Я счастлива служить." Каждую строчку — сто раз. Кукла писала. Пальцы судорожно сжимали ручку. Слёзы лились по щекам, падали на бумагу, размывая чернила. Но она писала. Потому что каждый раз, когда она останавливалась, Самуэль подходил сзади. Снимал зажим с её соска. И болезненно тянул за нежную кожу, пока она снова не начинала писать. Он не говорил ни слова. Он только наблюдал. Словно скульптор, наблюдающий за последними штрихами создания. Когда листы были исписаны, он сложил их в аккуратную стопку. И бросил в камин. Словно ее старания ничего не стоили. Пламя быстро пожрало тонкие, размокшие страницы. Словно сжирало последние остатки её души. Кукла сидела на полу. Голая. Сгорбленная. Самуэль встал над ней. Подал ей поводок. — Надень сама, — сказал он. Она взяла кожаный ремень. Пристегнула к ошейнику. Подала ему свободный конец. И когда он взял его, она впервые почувствовала себя в безопасности. Он потянул поводок. Она поползла за ним. Через всю квартиру. На четвереньках. Голая. Униженная. Счастливая. В ванной он остановился. Показал на душ. — Вымойся, — приказал он. — Но без рук. Только языком. Кукла кивнула. И поползла к тёплым струям воды. Она облизывала кожу. Словно собака. Словно вещь. Когда она попыталась подняться — Самуэль дёрнул за поводок. И она снова упала на четвереньки. Вымыться толком не получалось, и она жалостливо смотрела на него. Он засмеялся. Не зло. Скорее... тепло. Как хозяин, довольный своей хорошо обученной зверушкой. После душа он вытер её полотенцем. Сухо. Без нежности. Как вытирают полированную мебель. Потом надел на неё короткое платье. Без нижнего белья. Тонкое, чтобы каждый её шаг напоминал ей: тело принадлежит ему. И снова дал команду: — На кухню. На коленях. Кукла слушалась. Не думая. Не желая. Только следуя приказу. Там Самуэль ждал её с новым испытанием. Он поставил перед ней миску. Настоящую собачью миску. Наполненную молоком. — Ешь, — сказал он. И Кукла наклонилась. Пила молоко, опуская лицо в миску. Слюни и молоко текли по подбородку. Капали то на грудь, то на пол. И где-то глубоко внутри, в самом тёмном уголке сознания, что-то радостно скулило: "Я хорошая." "Я служу правильно." Самуэль смотрел на неё. И улыбался. Той спокойной, страшной улыбкой, которая говорила: "Ты больше никогда не будешь собой." Когда миска опустела, он приказал: — Разве ты не видишь, что ты поела как дворняга и расплескала все вокруг себя? Убирай. Девушка растерялась, а затем не долго думая чуть отставила миску в сторону. Затем коснулась языком пола, слизывая капли которые то ли расплескались, то ли просто стекли с лица. — Поблагодари меня, — произнес удовлетворенно мужчина. Кукла подняла голову. Сквозь молоко на лице, сквозь кашель, она шептала: — Спасибо, господин... спасибо, что позволяете мне быть вашей... спасибо, что покормили. И в этих словах не было боли. Только счастье.