Зеркало для мёртвой души

“Пламя, которое пыталось вспыхнуть —

было затоптано сапогом.”

Это случилось случайно. Или почти случайно. Утро было обычным. Команды. Ползание. Кукла делала всё правильно. Как должна. Как учили. Но глубоко-глубоко внутри, на самом дне уничтоженной души, что-то шевельнулось. Искра — едва тлеющая искорка той прежней девушки. Когда Самуэль велел: — Ну-ка давай, иди через всю комнату и стань на колени у окна. Она, не подумав, встала на ноги. На секунду. На жалкую, ничтожную секунду она выпрямилась во весь рост. Как человек. Она тут же осознала ужас содеянного. В комнате вдруг стало оглушительно тихо. Самуэль стоял спиной, поправляя рубашку перед зеркалом. Заметил её отражение — стоящее. Он резко развернулся. Не кричал, нет. Просто смотрел, но этот взгляд был страшнее ярости. Как смерть. Как неизбежность. Кукла, осознав свою гибельную ошибку, тут же рухнула обратно на четвереньки. Проползла к окну, как велено. Но было поздно. Он приблизился медленно, как неотвратимость. Схватил её за волосы, дернул голову назад так, что она вскрикнула. — Что ты сделала? — тихо спросил он. Тихо, но так, что мороз пошёл по её спине. Она захлебнулась: — Я… не хотела… господин… Пощёчина. Быстрая, обжигающая. Еще раз по другой щеке. — Ты ДУМАЛА без разрешения, — прошипел он, швыряя её на пол. Она распласталась на полу, умоляюще глядя на него снизу. Она заикалась. Пыталась выдавить объяснение. — П-простите… нет… я не… — Ты решила, что можешь быть чем-то большим, чем моя Кукла? В его голосе было презрение. Она поползла, обхватила руками его ноги, зарыдала: — Нет… нет… господин… Самуэль разжал и тут же сжал пальцы — на этот раз на телескопической металлической палке, которую он хранил для дисциплины. С лёгким щелчком палка раздвинулась, удлинившись. — Я выбью из тебя это, — произнёс он. И начал бить. По ногам. По спине. По рёбрам. Она кричала. Пыталась закрыться руками, но он бил методично, точно и безжалостно. Наконец боль обрушилась на неё черным покрывалом, и она потеряла себя. Очнулась от того, что он тащил её по полу в ванную. Он сорвал с неё ошейник — просто вырвал, сломав пряжку. Прямо на её глазах. Выбросил в угол. — Ты недостойна даже ошейника, — бросил он. Она скулила, извиваясь. Он швырнул её в пустую ванну и включил ледяную воду из душа. Ледяной поток ударил по её разгорячённым, израненным телу и душе. Она орала, сколько могла, но внутри звенела только одна мысль: «Глупая! Глупая!» Через несколько минут вода заполнила ванну, он выключил кран. Схватил её за мокрые волосы, заставил посмотреть на себя в отражении. — Дрянь, из-за тебя я намочил одежду. Кто ты?! — зло спросил он. Она захлебывалась, зубы стучали. Но она всё же прохрипела: — Я… Кукла… господин… Он ухмыльнулся, холодно: — Ты забылась на секунду. Поэтому мой долг напомнить тебе об этом. И он снова окунул её целиком под воду. Она цеплялась пальцами в бортики ванны. Мычала, умоляя о пощаде без слов. Держал, пока она не захрипела, захлёбываясь. Потом он выволок её из ванны, как мешок, и бросил на пол. Запер дверь на ключ снаружи. Лежа на мокрой плитке, сотрясаясь от холода, Кукла клялась себе: «Никогда больше… никогда… ни мыслей, ни сомнений… только подчинение.» Боль была лучше пустоты. Боль означала, что он ещё не отказался от неё. А это — всё, что имело значение. Кто знает, сколько прошло времени, прежде чем он вернулся. Может, минуты. Может, вечность. Кожа горела от холода. Рядом стояла пустота. Тёплая, липкая, пахнущая страхом. Когда её тело начало подрагивать от переохлаждения, он отворил дверь. Вошёл, не спеша, с металлической миской в руке. Поставил железо перед ней. Внутри были кусочки настоящего собачьего корма. — Ешь, — скомандовал он. Кукла уставилась на миску. Желудок сжался от отвращения. Но страх сильнее. "Я не могу..." Но внутри что-то шептало: "Ты должна." Она медленно поползла к миске. Нырнула лицом внутрь. Запах корма бил в нос. Кукла жевала. Давилась. Хрипела. Но глотала. Самуэль стоял над ней, наблюдая, как смотрят на животное. Когда миска опустела, он взял её за волосы и, полосуя мокрым телом пол, вытащил из ванной. В гостиной он швырнул её на пол: — Поза благодарности. Кукла, содрогаясь, встала на колени. Руки за спину. Лоб к полу. И прохрипела: — Спасибо, господин… за урок… спасибо, что наказываете меня… Он слушал молча. Затем резко поднял её лицо за подбородок: — Скажи ещё раз — кем ты была до меня? Её сознание услужливо провалило воспоминание. Только страх. Она выдавила: — Никем. Пощёчина. — Громче. Она выкрикнула: — НИКЕМ! Он отпустил её подбородок. Его рука снова обвилась вокруг её горла. Сжала. И он тихо заключил: — Верно. Никем. Ты и сейчас никто, но вместе с этим ты моя любимая кукла. Или мне перестать любить тебя? Он толкнул её обратно. Сел в кресло и просто смотрел. Как она скулила от боли. Как ползала, оставляя на полу мокрые следы слёз и воды. Как дрожала. Как ломалась. Через какое-то время он поднялся. Поставил перед ней миску с водой: — Пей. Она сунула лицо в миску и пила на четвереньках, будто собака, стараясь не пролить ни капли. Боясь разозлить его снова. Вода была теплой, словно он поил ее согревающим чаем. Она казалась сладкой. Она пила жадно. Когда закончила, он присел рядом. Провёл рукой по её промокшим, спутанным волосам, погладил. И шёпотом, почти ласково, сказал: — Ты становишься идеальной. Я закрою глаза на твою выходку. Кукла не плакала. Она не улыбалась. И не думала — в привычном смысле. Она просто была.