Зеркало для мёртвой души

Шаги в коридоре были тяжёлыми, ленивыми. Кукла всё ещё сидела в углу. Не двигалась. Не плакала. Не думала. Когда он вошёл в комнату, она поползла к нему. На четвереньках. Низко склонив голову. Он посмотрел на неё сверху вниз. Долго. Оценивающе. — Ты осталась, — сказал он тихо. Она кивнула. — Почему? Кукла попыталась открыть рот. Сказать что-то правильное. Но слова застряли в горле. Он сам ответил за неё: — Потому что там ты больше никто. А здесь тебя ценят и любят. Он взял её за подбородок. Поднял лицо. Провёл большим пальцем по губам. — Молодец, — произнёс он лениво. — Моя умная, дрессированная маленькая Кукла. Он усадил её на колени у своих ног. Погладил по голове. "Он доволен." "Я хорошая." Самуэль потягивал бокал вина. Скрестил ноги. А Кукла сидела у его ног. Как мебель. Как вещь. Как воздух. И именно в этом мёртвом спокойствии в ней вдруг шевельнулась новая мысль. Не бунт. Не желание сбежать. Нет. Инстинкт. Она начала наблюдать. Тихо. Незаметно. Он взял книгу, расслабился и читал вслух для своей куклы, а она наблюдала. Как он морщит лоб на словах о бюджетах — наверное, проблемы в работе. Как он постукивает пальцем по бокалу — нервничает. Как брови дёрнулись, когда зазвонил телефон с именем какого-то друга — может, что-то не сложилось? Глубокой ночью, лежа у порога его спальни, она слушала его дыхание. Высчитывала ритм. Пыталась понять, снятся ли ему кошмары — по редким вздохам. Может, он тоже чего-то боится? Она училась. Не для побега. Не для мести. Просто потому, что теперь выживание означало знание. На следующее утро Самуэль велел ей подготовить завтрак. Кукла всё сделала идеально. Но намеренно уронила ложку на пол. Он повернулся. Брови сдвинулись. — Что это? Она опустила глаза. Скулит. Извиняется. — Простите, господин… я не удержала… Внутри она тихо отметила: он раздосадован, но не злится. Он велел принести другую ложку. Но не наказал, просто попросил. Её гипотеза подтвердилась: иногда он тоже устает и не хочет играть в тирана. После завтрака, Самуэль был удивительно мягким. Он усадил её на колени перед собой. Взял аптечку. Открыл её. Аккуратно. Не спеша. Достал мазь от синяков. Тёплыми пальцами коснулся её плеча. Начал медленно втирать лекарство в кожу. Кукла сжалась, ожидая боли. Но вместо неё были мягкие круговые движения. Тепло. Тишина. — Ты моя умница, — тихо произнёс он. Он работал тщательно. Скользил пальцами по её шее. По ключицам. По внутренней стороне бедер, где синели ссадины. Каждое прикосновение было странным. Пугающим. И в то же время обволакивающим. Когда он закончил, он обнял её. Поднял её голову за подбородок. Посмотрел в глаза. — Ты стала идеальной, — сказал он. — Ты моя гордость. Её грудь наполнилась тёплым, липким чувством. Словно награда. Но в следующую секунду его голос изменился. Стало холоднее. — Пришло время идти дальше. Кукла не поняла сразу. Моргнула. Вцепилась пальцами в его штанину, словно щенок. Самуэль улыбнулся. Наклонился ближе. — Один из моих хороших друзей заинтересовался тобой, — сказал он тихо. — Он готов заплатить очень высокую цену. Кукла замерла. — Это не значит, что я тебя бросаю, — добавил он, словно утешая. — Я буду навещать тебя. Буду приходить. Ты всё равно останешься моей. Даже в руках другого. Он погладил её волосы. Лоб. Провёл пальцем по щеке. Но внутри что-то затрещало. Очень тихо. Очень незаметно. Как микротрещина в стекле перед обрушением. Она уткнулась лбом в его колени. Вдыхала его запах. Запоминала тепло его ладони на своей шее. Но когда к ней до конца пришло осознание, что Самуэль сказал о продаже, мир Куклы треснул. Голос сорвался в шёпот, в хрип: — Пожалуйста... господин... не отдавайте меня... Он молчал. Пальцы его продолжали лениво скользить по её волосам, как будто ничего страшного не происходило. Кукла всхлипывала, захлёбывалась. Но продолжала шептать: — Я могу быть кем угодно... чем угодно...
 — Я могу стать ещё лучше...
 — Могу перестать говорить совсем...
 — Могу ползать за вами всю жизнь... 
— Просто... пожалуйста... оставьте меня рядом... Слова срывались с губ, как крики утопающего. "Я стану куском мебели, только бы быть рядом." Она царапала ногтями его джинсы. Сжимала ткань в кулаках. — Не отдавайте меня чужим...
 — Они не поймут...
 — Я принадлежу только вам... Он смотрел на неё. С тем же ледяным спокойствием, что всегда. Провёл пальцем по её щеке. Стер слезу. И тихо произнёс: — Кукла, ты всегда будешь моей. Даже если будешь стоять в другом доме. Он наклонился к её уху. Шепнул: — Я выжег тебя изнутри. Ты больше никогда не будешь принадлежать себе. Кукла всхлипнула. "Да." "Да, господин." Она целовала его ботинки. Пальцами цеплялась за его щиколотки. — Я могу быть вашей собакой... вашей игрушкой... Только не уходите... только не меняйте меня на кого-то другого... Её голос срывался в шёпот, ползущий по полу. Но Самуэль лишь снова погладил её по голове. Как утешают животное, которое уже решено отдать. — Ты хорошая, Кукла, — сказал он. — Именно поэтому ты заслуживаешь большего испытания. И в этих словах был приговор. Кукла замерла. Свернулась у его ног. "Я не смогу жить без него." "Я не должна жить без него." И всё, что оставалось — ждать. Когда придут и заберут её. Как ненужную вещь. "Я — товар." "Я не заслужила быть рядом с ним.