Безпричудный

После того странного дня наступили долгожданные выходные. Однако для Изуку они обернулись мучительным ожиданием. Его сообщения так и оставались непрочитанными. Каждый раз, когда он заглядывал в телефон, надежда, будто заноза, больно отзывалась в груди. Тодороки всё ещё молчал. Изуку лежал на своей кровати, бездумно уставившись в потолок. Его мысли крутились в одном направлении: что делать дальше? Стоит ли пойти искать Шото по городу? Или всё-таки рискнуть и отправиться к нему домой?.. В сердце жгло нехорошее предчувствие. Отношения с Бакуго тоже будто изменились за эти несколько дней. Словно в воздухе висело что-то невидимое, тяжёлое. Бакуго больше не издевался над ним, не кричал и не провоцировал на драки. Наоборот, он сказал одноклассникам оставить Изуку в покое, грубо велев им "не тратить время на этого ботана". Казалось, даже сама школа стала тише, но для Изуку это молчание только давило сильнее. На часах было полдень. Изуку тяжело поднялся с кровати, потянулся и вышел из своей комнаты. На кухне за столом сидела Инко и неспешно пила чай. — Мам, я к Каччану, — коротко сообщил он. Инко тут же обрадовалась: — Хорошо, дорогой! Вот, возьми немного денег, купи по пути что-нибудь сладкое в гости! Но Изуку резко отказался, покачав головой. — Нет, мне надо спешить. Он наспех натянул что-то лёгкое и удобное — на улице стояла тёплая весенняя погода. Вскоре он уже вышел из дома, держа в кармане дубликат ключей от дома Бакуго, которые когда-то давно доверительно вручила ему Мицуки. Как обычно, он не стал предупреждать Бакуго о своём визите. Просто зашёл, тихонько закрыв за собой дверь. В доме стояла тишина — родителей Кацуки не было дома. Где-то наверху, в комнате Бакуго, доносились приглушённые звуки игры. Изуку поднялся по лестнице и, без стука, заглянул в комнату. Бакуго, развалившись на кровати, сидел с телефоном в руках и что-то сосредоточенно отыгрывал. Завидев Изуку, он сначала расплылся в короткой, почти детской улыбке — а затем резко разозлился, когда его персонаж на экране проиграл. — Деку, блять, сколько раз говорил, предупреждай хотя бы! — Бакуго бросил телефон на кровать. Но не успел он договорить, как Изуку сорвался. Подавленный болью, отчаянием и страхом, он стремительно подошёл к нему и, почти рыдая, резко опустился на колени Бакуго, повалив того на кровать. Бакуго ошарашенно уставился на него снизу вверх. Изуку судорожно сжал его футболку обеими руками, дрожащими от напряжения, и, не сдерживая больше эмоций, зарыдал навзрыд. Слёзы катились по его щекам, а тело сотрясали рыдания. — Эй... Деку? — удивлённо позвал Бакуго, но его голос был тихим, осторожным. — Заткнись! — выкрикнул Изуку в ответ, всхлипывая так, что едва мог говорить. Бакуго удивлённо замолчал. Он не сопротивлялся, только смотрел на друга, не понимая, что происходит. Изуку, в порыве злости и безысходности, стал слабо бить Бакуго кулаком в грудь — не столько нанося удары, сколько пытаясь как-то выразить свою боль. — Зачем?! — выкрикнул он сквозь слёзы. Бакуго молчал. Он впервые видел Изуку в таком состоянии. — Ты... ты конченный эгоист... — всхлипывал Изуку, задыхаясь от слёз и злости. — Как ты мог?! Мы же... мы же... Слова застревали в его горле. Голос срывался, превращаясь в полухрип, а дыхание становилось прерывистым. Бакуго попытался подняться, но Изуку крепко удерживал его, сидя сверху и не позволяя даже пошевелиться. — Хэй, Деку... успокойся, что случилось... — осторожно проговорил Бакуго, стараясь не разозлить его ещё больше. Но Изуку не отвечал. Он продолжал истерично рыдать, крепко вцепившись в него, словно боялся, что стоит отпустить — и всё окончательно развалится. На какое-то мгновение всё вокруг словно исчезло — остались только двое подростков: один, потерявший надежду, другой — впервые не знающий, как помочь. Изуку всё сильнее истерил, срываясь на бессильные удары по груди Бакуго. Он изо всех сил пытался причинить ему хоть какую-то боль, как будто это могло облегчить его собственную, но руки предательски слабели от тяжести отчаяния и глубокой печали. Всё внутри него кричало от чувства предательства — настолько горького и острого, что он едва мог дышать. — Каччан... почему?.. — прохрипел Изуку сквозь всхлипы, его голос едва был слышен. Слёзы обильно катились по его покрасневшим щекам. — Ты был не рад видеть меня счастливым?! Он поднял голову и вцепился в взгляд Бакуго, ищущим, отчаянным взглядом, будто надеялся найти в нём хоть каплю объяснения. Кацуки сжал зубы. Он пытался схватить запястья Изуку, чтобы остановить его бессильные удары, но тот вырывался, вновь и вновь обрушиваясь на него своими слабыми руками. — Деку... хорош уже... — хрипло произнёс Бакуго, пытаясь унять его, но в голосе его не было ни злости, ни обычной резкости — только усталость и что-то ещё... что-то почти похожее на вину. Изуку будто не слышал. Его сердце разрывалось от боли, требуя ответов. — Почему ты вдруг стал ко мне так добр?.. — выдохнул он, когда немного выдохся, но слёзы всё ещё ручьями стекали по его лицу. — После всего... после всей той боли, которую ты мне причинял? Он тяжело всхлипнул, его руки бессильно упали на грудь Бакуго, сжавшись в кулаки. — И как только я... — голос дрожал. — Как только я по-настоящему почувствовал себя счастливым... ты всё разрушил. Всё испортил... Угрожая дорогому мне человеку... Изуку закончил шёпотом, уткнувшись лбом в грудь Бакуго. Он всё ещё сидел на нём сверху, не давая ему встать. Сил больше не оставалось ни на слёзы, ни на борьбу. Только тихое, болезненное хныканье срывалось с его губ. Молчание повисло в комнате тяжёлым грузом. Изуку долго ждал хоть каких-то слов в ответ. Любых — даже лжи. Даже оправданий. Но Бакуго молчал. — И почему же ты сейчас молчишь?.. — наконец прошептал Изуку, голос его почти погас. — Скажи хоть что-то... молю... Он был почти уверен, что не услышит ответа. Что Каччан, как всегда, оттолкнёт его, отвернётся, промолчит, будто это неважно. Будто сам он — неважен. Однако Бакуго вдруг тяжело вдохнул, словно собираясь с силами. — Деку... просто... я... — выдавил он с огромным трудом. И замолчал снова. Потому что даже у такого человека, как Бакуго Кацуки — вечного гнева и гордости — сейчас не было ни единого оправдания. Все слова застревали в горле, превращаясь в ничто перед отчаянной, настоящей болью, которую он сам вызвал. Изуку молча слушал его молчание, ощущая, как тяжело бьётся сердце Бакуго под его лбом. Боль в его собственной груди не стихала, только разрасталась, заполняя собой всё внутри. Он наконец понял: иногда тишина говорит больше, чем тысяча слов.