Избавиться от оков любовного аддикта

      Сонно встрепенувшись, Ги Хун с тихим шипением открывает глаза, выбираясь из тревожного сна. Запястье пронзила несильная, но ощутимая боль. Бросив ещё расфокусированный взгляд на причину неприятных ощущений, мужчина обнаружил свою левую руку прикованной наручниками к одной из кроватей общежития. До него только сейчас начало доходить, в каком положении он находится. Обрывки воспоминаний недавно произошедших событий моментально занялись восстановлением неутешительной картины случившегося кошмара наяву. Всё тело ныло из-за неудобного положения во время пребывания в бессознательном, а голова жутко трещала.       И вот, перед глазами проносятся события трёх минувших дней: возвращение в игру, попытка еë прекращения, переросшая в восстание, потеря лучшего друга и новоприобретённых товарищей. И, как следствие, он добился целого ни-че-го. Лишь новых смертей. Он повёл за собой людей, дал им ложную надежду. А ради чего? Ради того, чтобы её стремительно выдернули у них из под носа и растоптали вдребезги? Нет... Не этого он ожидал. Не на такой исход надеялся. Что же он сделал не так? Что не учёл? Что упустил?       Все эти вопросы роились в голове неумолимым водоворотом, утягивая в пучину отчаяния и бóльшего презрения к себе.       —... слышишь меня? — пробивается вдруг сквозь тяжёлую пелену мыслей чей-то грубый голос.       — О! Вроде реагирует, — послышался другой.       Подняв голову, Ги Хун увидел перед собой толпу «кружков», впереди которой выступали 100-й и 226-й номера.       — Почему игнорируешь? Мы все прекрасно видим, что ты давно проснулся, — упрекающе подмечает старик. — Спрошу ещё раз, — как ты собираешься разбираться с последствиями вашей тупой потасовки? Если из-за тебя нас выгонят из этого места, как ты компенсируешь наши убытки? Что мы, по-твоему, будем делать с этой мелочью? А если нас вообще выгонят и оставят без гроша в кармане? Как ты понесёшь ответственность?! Говори!       Послышалось перешёптывание толпы в поддержку сказанного. Ги Хун лишь молча, разочарованно, смотрел на стоящих перед ним людей. Он не понимал, как у тех до сих пор сохранилось желание продолжать весь этот кошмар под невинным названием детских игр.       — Подождите, а никому не интересно, почему после всего случившегося его оставили в живых? Мы же все прекрасно видели, как его приволокли и просто оставили отлёживаться, — вставляет свои пять копеек мужчина под номером 226.       — Точно! У тебя всё же есть здесь какие-то привилегии? — тычет в него пальцем 100-й, рассматривая, как экзотический экспонат — с настороженностью и, в то же время, с каким-то личным интересом. — Я-я так и знал! — бахвалится перед толпой. — Так и знал, что этот псих один из них. Ты всë это время водил нас за нос, верно? Обманул, что не знаешь, какие игры нас ждут. Отвечай! Отвечай немедленно, что ты задумал и какие испытания впереди. Отвечай, или мы из тебя... — угрожающе трясёт тот кулаком. — ...весь дух вытрясем.       Толпа загалдела возмущением и одобрением позиции их, не то лидера, не то оратора, среди неразборчивого гула которого до слуха Ги Хуна долетали отрывочные слова угрозы в перемешу с оскорблениями. Но, не успев получить ни одного ответа на интересующие их вопросы (хотя, не то, чтобы Ги Хун горел желанием отвечать), в помещение заходят розовые, вставая в привычную стойку и перетягивая всё внимание на себя.       — Игроки, просим вас построиться для получения завтрака. Скоро начнётся следующая игра, — объявляет один из них с «квадратом» на чёрной, безвкусной маске.       Ги Хун поворачивает голову и с тоской обращает внимание на нового командира «треугольников». Совсем недавно на том месте стоял молодой парень, которого, впоследствии их бунта, застрелили свои же сотрудники. А ему так просто нашли замену... Интересно, знают ли все эти люди, что каждого из них могут так же заменить? Так же выкинуть, словно мусор, за неимением бóльшей значимости?       — Господин Сон, держите, — Ги Хун поднимает глаза, обращая внимание на протянутую руку молодой девушки, что держит тёмный бумажный свёрток с приятным ароматом чего-то съестного.       — Я не голоден, — скупо кидает он.       — Но... это Ваша порция. Если у Вы не будете есть, тогда у Вас совсем не останется сил для следующей игры, — пытается переубедить его она, настаивая на своём.       — Возьми себе, — и прежде, чем Чун Хи успевает сказать ещё хоть слово, Сон с вымученной улыбкой добавляет. — Тебе нужнее. Тебе необходимо хорошо питаться, чтобы ребёнок родился здоровым.       — Ладно… — растерянно соглашается она. — Спасибо Вам, — кланяется в знак признательности и садится на кровать поблизости.       «Как благородно», — звучит собственная издевательская мысль.       Только вот, о каком ребёнке идёт речь? Его мать может не дожить до сегодняшнего вечера, не говоря уже о благоприятных условиях развития и дальнейших родов. И всë это является заслугой Ги Хуна. Мало того, что он поспособствовал намеренному уменьшению «крестиков» в ночной резне, во время их неудавшегося мятежа, так сам же продлил, тем самым, процесс игр. Солдаты не стали даже проводить утреннее голосование, как обещали ранее. А почему? Да потому что разница была до боли очевидна. На глаз, «крестиков» оставалось примерно человек двадцать-тридцать, в то время как «кружков» — вдвое больше.       — Можно к Вам присоединиться? — интересуется милая пожилая женщина, рядом с которой неуверенно мнётся её сын.       — И мне? Я бы тоже хотела составить Вам компанию, — спрашивает сильная девушка под номером 120.       — Как хотите, — безразлично произносит Сон, бросив беглый взгляд в сторону появившихся лиц.       Ему было стыдно. Стыдно смотреть в глаза тем, кому он пообещал скорую свободу, кого заставил смотреть на смерти своих же сторонников. Но был рад, когда услышал знакомый голос 120-й. Был рад тому, что хоть кто-то, помимо него, смог выжить. Похоже, не всех, кто решился пойти на его безумную авантюру, настигла столь незавидная участь.       Повисла напряжённая тишина, разбавляемая звуками шелеста упаковок и монотонным, тихим звучанием перешёптываний других игроков.       — Извините за... всё это, — начинает неловкий диалог Ги Хун, всё так же вглядываясь в одну точку перед собой.       — Не стоит извиняться, господин четыреста пятьдесят шесть. Вы очень многое сделали для нашего спасения. И за это мы очень Вам признательны, — склоняет голову старушка, попутно подталкивая локтем своего сына под бок, чтобы тот повторил жест матери. — А если бы на последней игре Вы и господин номер один...       Ëн Иль…       Его звали Ëн Иль.       Это еще одна из потерь, которая очень сильно ударила по Ги Хуну. Почти так же, как смерть Чжон Бэ.       Ëн Иль был... замечательным человеком. Сильным. Надёжным. Отзывчивым. Он внушал какую-то уверенность и спокойствие на фоне всеобщего хаоса. Ги Хуну почему-то казалось, что именно такой человек, как Ён Иль, не умрёт. Что они смогут дойти до конца и вместе выбраться отсюда. Но реальность чётко расставила всё по своим местам, ибо не всё происходит так, как мы того хотим.       Вот же глупец! Ну как? Как он мог так налажать?! Почему позволил подобному случиться?       Ги Хун настолько погрузился в свои мысли, что совершенно перестал вслушиваться в оживлённые речи пожилой женщины.       —... не помогли мне, я бы, наверно, так и осталась стоять на одном месте до тех пор, пока меня бы не...       — Мама! — резко одёргивает седьмой номер свою мать. — Не говори такие страшные вещи.       — Это п-полностью моя вина, — доносится еле слышимое от только-что подошедшего парня. — Ги Хун поднимает глаза и встречается с встревоженным лицом Дэ Хо. — Это я... Я не смог побороть свой страх. Я уже нёс магазины, н-но испугался и вернулся обратно. Я правда, правда хотел... — его нижняя губа начала трястись, то ли от пережитого ужаса, то ли от стыда за собственную оплошность, то ли за то и другое. — Но, в итоге, просто сбежал. Сбежал как последний трус, — отчаянно заканчивает тот.       — Дэ Хо... — начал было Ги Хун, но остановился.       Он не знал, что сказать парню — то ли попытаться утешить и сказать, что это не его вина, то ли... Но так ли это было на самом деле? Он не принёс магазины, не принёс нужные для них боеприпасы, пока они вели тяжёлую перестрелку и теряли товарищей... Нет... Не стоит... Это путь в никуда. Может ли Ги Хун обвинять кого-то ещё, когда это он был тем, кто придумал и организовал всю эту затею с мятежом? Когда он был тем, кто повёл за собой людей зная, что не все могут вернуться живыми.       Ги Хун не знал, что говорить, не мог найти ни единого подходящего слова, пока старушка нашёптывала Дэ Хо что-то успокаивающее, словно она являлась матерью не одного, а двух сыновей. Невольно, задней мыслью, второй раз за столь долгое время, всплывает воспоминание о собственной матери. Воспоминание о том, как когда-то она так же успокаивала Ги Хуна за какую-нибудь дурацкую оплошность или неудачную затею, как она так же мило улыбалась ему и просила больше не бедокурить и так не пугать еë и без того слабое сердце...       Их диалог, в котором Ги Хун решил дальше не участвовать, прерывает голос «квадрата», что объявляет об окончании завтрака. Только вот, даже тогда, когда игроки строятся в колонны, Ги Хуна никто не спешит освобождать от оков железных браслетов.       — Эй, а что насчёт четыреста пятьдесят шестого? — конечно же, первым замечает несуразицу старик под номером 100. — Он будет участвовать?       «Квадрат» не отвечает, словно сам не знает, что делать с лидером провалившегося восстания. Пару секунд мешкается и связывается с кем-то неизвестным по рации.       — Игрок четыреста пятьдесят шесть остаётся, — объявляют тот по прекращению разговора с таинственной личностью.       Недолгие мгновения тишины, как вспыхивает целая волна недовольства со стороны «кружков» и непонимания со стороны «крестиков». Ги Хуна же волнуют сложившиеся обстоятельства не меньше остальных. Он лишь растерянно смотрит в лица своих товарищей, давая чётко понять, что он и сам не знает причину сего решения. Резкий звук автоматной очереди обрывает чужое ярое недовольство. Игрокам ничего не остаётся, кроме как подчиниться и следовать за солдатами на новую игру.       Его оставляют одного. Но проходит не так много времени прежде, чем дверь вновь открывается и внутрь заходят трое солдат. Ги Хун невольно напрягается. Это не сулит ничем хорошим. Мужчина не сомневался, что его собираются убить. А на факт того, что его оставили в живых и не расправились с ним сразу, пришла единственная логичная мысль — над ним хотели поиздеваться. Унизить. В последний раз опозорить перед другими, чтобы его проклинали и плевались не только те, у кого он и до этого не вызывал особой симпатии, а ещё и те, кому он раньше внушал надежду на спасение. И только потом, когда бы его ещё раз обваляли в грязи собственной беспомощности — убить, пустить пулю в сердце, как Джон Бэ.       Джон Бэ...       Перед глазами всплыл образ друга. Образ того, как тот смотрел с отчаянием и мольбой во взгляде. Как он произнёс имя Ги Хуна, осознавая свой конец, прощаясь...       Ги Хун же в это время ничего не мог поделать. Абсолютно ничего! Лишь смотреть... Всё произошло так быстро. Так стремительно, что навряд ли хоть кто-то смог бы предотвратить нежелательный исход. Но мужчину это не волновало. Он продолжал винить себя за то, во что втянул в свой план отчаявшихся людей. Продолжал винить за плохо продуманную стратегию. За новые смерти, которые он так покорно взваливал на свои плечи раз за разом. И без того шаткое состояние пошатнулось ещё больше. Сон ощутил себя как никогда раздавленным. Как никогда разбитым. Ещё раз переживать подобное оказалось куда сложнее, чем раньше. Ведь, если в первый раз он не знал, что его ждёт и мог позволять себе надеяться, то во второй раз — провал означал настоящее поражение.       Но не смотря на надломленность, он продолжал сохранять стойкость. Маленький огонёк призрачной надежды ещё не угас. Он может бороться дальше. Он должен. Он не может допустить, чтобы все его труды пропали даром. Даже находясь в подобном положении, Ги Хун не готов сдаться. Он ни за что не сломается, не прогнётся под чужим давлением. А если когда-нибудь подобное и произойдёт, то лучше уж он умрёт, нежели будет проживать жизнь послушного и верного компаньона своего врага. Сон Ги Хун будет бороться до конца. Всё таки, ему ничего другого и не остаётся...       Его ведут по разноцветным коридорам — один, «квадрат», спереди и двое, «треугольников», сзади. Видимо, недавняя выходка показала, что его нельзя недооценивать. И они были правы. Будь в его сопровождении всего один человек, Ги Хун не стал бы медлить. Но так как их было трое — шансы имели незавидно низкий успех. На все попытки разузнать, куда его ведут, не увенчались успехом. Поэтому, весь путь молчание сопровождал только звук шагов о бетонную поверхность пола. Проходя знакомую местность, у Ги Хуна каждый раз сжималось сердце при взгляде на следы их побоища — дыры от пуль разукрасили идеально ровные стены, а брызги и лужи засохшей крови придавали обстановке ту самую жуткость, что ощущалась из-за отталкивающего сочетания с детскими цветами наружности самого этого чёртового места.       Остановившись у одной из таких побагровевших луж, в ноздри с новой силой ударяет запах металла, прокручивая киноплёнку недавно добавленных воспоминаний вновь, демонстрируя призрачные образы случившегося наяву. Тошнотворный комок подступил к горлу. Стало так до одури гадко, что мужчину начало мутить и у него закружилась голова, верно он сейчас потеряет сознание на том же месте, где претерпел поражение несколькими часами ранее. Но отвлечься от фантомов прошлого ему помогает грубый толчок в спину, который вернул его в действительность той же страшной реальности, вернул в неумолимое здесь и сейчас. Один из «треугольников» с недовольным «шагай дальше», подталкивает его дулом пистолет-пулемёта. Добравшись на лифте до верхнего этажа, Ги Хуна выперли из оного всё с тем же, но куда менее грубым, толчком. Скорее осторожным, будто боясь привлечь лишнее внимание чужих глаз.       Мужчину оставили одного в коридоре, облицованном чёрным покрытием. На потолке красуются крупные люстры, отдающие в своём свечении золотом. Он стоит и мнётся какие-то доли секунды, не понимая, зачем его сюда привели и что ему делать.       — Игрок четыреста пятьдесят шесть, не стесняйтесь — проходите. — слышится вдруг до боли, до скрежета в зубах, знакомый видоизменённый голос, который ни с чьим не перепутаешь.       Сон только сейчас обращает внимание на кожаное кресло в конце коридора, в котором виднеется тёмная макушка. Внутри моментально всё вскипает. Хочется в мгновение сократить расстояние и врезать по этим остроугольным граням, сдирая кожу на костяшках в кровь. Хочется сорвать эту лживую личину, чтобы заглянуть в истинные глаза ведущего, не спрятанные за маской спокойствия и неприкосновенности. Но Ги Хун сдерживается. Сдерживается и всеми силами старается не идти на поводу у эмоций. Старается мыслить холодной головой, рассчитывая возможные варианты действий. Он с осторожностью направляется по коридору, попадает в просторное помещение, попутно бегая взглядом по пространству в поисках хоть какого-нибудь предмета, как возможное оружие.       — Присаживайтесь, — указывает жестом руки Фронтмен на деревянный стул напротив.       — Пожалуй откажусь, — сдержано отказывается он, понимая, что держать под контролем свои бушующие эмоции может оказаться непосильной для него задачей. — Зачем я здесь?       — Вы хотели поговорить со мной. Так вот он я — прямо перед вами. Даю Вам такую возможность, — отвечает по-свойски Фронтмен.       Он что, издевается?!       Как мало потребовалось Ги Хуну, чтобы подорваться с места. Вот и мысли теперь холодной головой, когда кроме кипятка в костяной черепушке ничего и не плещется. Он хватает сидящего мужчину за воротки макинтоша и угрожающе нависает над оным разъярённой фигурой.       — Вы считаете это забавным? — вскипает он, пристальнее вглядываясь в чёрные бездны пустых глазниц маски.       — Я считаю, что Вам для начала следует поумерить свой пыл. Я бы предпочёл провести нашу беседу в более комфортном положении, — спокойно продолжает ведущий, дурацкий механический голос которого начинает всё больше и больше капать на нервы.       — Я не собираюсь вести с Вами задушевные разговоры! — не сбавляя пылкости продолжает Ги Хун.       — Господин Сон, будьте так добры, присядьте на стул, — перейдя с позывного номера на фамилию, Фронтмен направляет невесть откуда вытащенный пистолет к грудной клетке игрока, прислоняет аккурат у самого сердца.       Ситуация накалялась, но Ги Хуна это не особо волновало. Он не столько боялся собственной смерти, сколько смерти товарищей, за которые он сейчас несёт ответственность… Он сильнее сжал челюсть, на которой отчётливо проявилась игра желваков; медленно разжал пальцы и выпустил ткань чужого одеяния. С нежеланием сел напротив ведущего, внимательно наблюдая за тем, как огнестрельное оружие с лёгким стуком откидывают на прилегающий столик.       — Даже если Вы меня убьёте — это ничего не изменит. Моё место займёт кто-нибудь другой. Вас, как объект, что представляет опасность для организации — дисквалифицируют, а Игры продолжат своë существование. — заявляет Фронтмен, приметив на каком предмете сосредоточено внимание неугомонного игрока.       — Зачем я здесь? — повторяется Ги Хун. — Не для кого не секрет, что я был инициатором восстания. Так почему убили всех, кроме меня? Для чего меня оставили в живых?!       Ги Хун решает опустить подробность того, что помимо него выжили ещё двое. Мало ли, люди ведущего не заметили Дэ Хо и ту девушку. Поэтому их не настигло наказание, поэтому их не убили.       Пока не убили.       — А Вы бы предпочли быть мёртвым? — отвечают ему вопросом на вопрос.       Он не отвечает. Но если говорить о желаниях, то он предпочëл бы вообще никогда не видеть этого ужаса. Он предпочëл бы, чтобы этого места никогда не существовало.       — Вы интересная личность, господин Сон. За Вами всегда так интересно наблюдать. Будь Вы мертвы, не составили бы для меня таковой радости.       Ах вот оно что. Ведущему просто наскучило наблюдать каждый год за людскими смертями и он решил найти себе личный объект для развлечения.       — Я Вам не игрушка для развлечения! — распаляется он вновь только от одной мысли о том, за кого что держит людей ведущий и подобные ему. — Не лошадь, на которую можно поставить и радоваться, если она пройдёт удачный забег, или огорчиться и поставить на другую — если проиграет.       В памяти всплывает тот самый разговор в лимузине после его горькой победы.       — А я Вас таковым и не считаю, — и на этих словах Сон готов был поклясться, что услышал издевательский смешок, сквозящий сквозь механическую установку голоса. — Я сказал: «Вы интересная личность». Будем считать, Вы заинтриговали меня своим… своеобразным мировоззрением и вашей непоколебимой упёртостью, — закинув ногу на ногу, Фронтмен предлагает... — Давайте сыграем.       Ещё один.       Они что, все здесь помешанные на играх психи? Или это просто обязательный пункт в портфолио для устройства в их долбанутую организацию?!       —... Если у вас получится переубедить меня, — изменить отношение к Играм или, хотя бы, обличить меня в собственной неправоте — я признаю поражение и помогу в вопросе их закрытия в Корее, — делает смелое предложение ведущий, на что Ги Хун поражённо вскидывает брови.       — И… что же будет, если у меня не получится? — задаётся логичным вопросом мужчина, по-настоящему заинтриговавшись сказанным.       — Вы потеряете контроль над собственной жизнью — она полностью перейдёт в мои руки, — загадочно отвечает организатор Игр.       Это явно не звучит как что-то хорошее.       Мужчина сомневается, прикусывая щёку изнутри. С одной стороны — у него есть шанс остановить весь этот кошмар без лишних жертв, а с другой… Говорит ли Фронтмен правду? Или притворяется, чтобы заставить пересечь какую-то неведомую точку невозврата? В любом случае, не то, чтобы у Ги Хуна было особо много вариантов для выбора.       — Я согласен.       — Рад это слышать, — явно удовлетворенно оглашают в ответ. — Тогда перейду сразу к правилам: за десять минут мы должны будем, каждый по очереди, называть по одному аргументу, отражающую нашу точку мнения по отношению к существованию Игр. Если у одного из оппонентов не будет больше доводов, или он не будет логически обоснован — тот пропускает ход. По истечению времени, все озвученные аргументы будут оценены и подсчитаны, по итогам которых и будет выявлен победитель.       С ним что, хотят поиграть в «кто больше кого переболтает»? Это ведь даже не назовёшь игрой — так, спор мнений на баллы… Ну что ж, ладно. Ладно. Если ведущий хочет с ним поговорить, Ги Хун поговорит. В конечном итоге это не должно стать игрой, в которой возможен проигрыш. Ему просто нужно, как прежде, отстаивать свою позицию, свою точку мнения, и подкреплять её имеющимися, неоспоримыми фактами, и тогда… Тогда, если он и не выиграет, то точно выведет спор на ничью. Это не должно стать невыполнимой задачей.       — И кто же будет оценивать объективность наших ответов? — интересуется Ги Хун, мысленно готовясь к словесной перепалке.       — Мы, — отвечает Фронтмен, включая большой экран позади игрока, на котором высвечивается таймер с обратным отсчётом. — Время пошло. Прошу, господин Сон, Ваш ход первый.       Бросив беглый взгляд на стремительно уходящие секунды, Ги Хун выпаливает одну из очередных позиций своей морали:       — Никто не имеет права распоряжаться чужими жизнями, словно вещами. Вы обманом заманиваете людей под предлогом лёгкой наживы, играете на их слабости и отчаянии, чтобы потом наблюдать за ещё большими страданиями, за смертями ни в чём не повинных людей, потешив, тем самым, своё самолюбие.       — У людей есть выбор. И этот выбор они сами делают в пользу участия. Выбирают участие даже тогда, когда раскрывается вся сущность происходящего. Человеческая алчность всегда побеждает. Без неё не было бы Игр. Так что вините не меня, не организацию, а ваших «ни в чём не повинных людей», которые идут на поводу у своих эгоистичных желаний, — парирует Фронтмен.       — Это по-прежнему не является веской причиной и никак не оправдывает Ваших действий! — не унимается Сон. — Если у Вас есть власть и деньги — это не повод устраивать полигон, где Вы наблюдаете ради забавы, как поведут себя люди в созданных Вами же условиях. И как Вы можете так спокойно наблюдать за людскими смертями? Кровожадно подталкивать их к совершению грязных деяний? Или Вы действительно просто сборище психов, которым нет дела ни до чего, кроме удовлетворения собственных извращённых потребностей?       — То есть, по вашим словам, если бы Игр никогда не существовало, люди жили бы в мире и процветании? Не было бы воровства и убийств? Не существовало бы неравенства и войн? — ведущий замолкает, будто давая Ги Хуну возможность ответить, но мужчина молчит, не находясь, хотя бы для себя, с ответом на риторические вопросы. Фронтмен продолжает. — Вы никогда не задумывались, что Ваш взгляд на мир имеет несколько… детскую окраску? Что до Игр, что после их создания, человеческая алчность и жестокость как существовала, так и будет существовать и впредь. И даже, если Игры когда-нибудь прекратят своё существование, это не изменит всех недостатков людской натуры.       — В людях не всегда проявляются только отрицательные качества, — действительно, звучит почти по-детски следующее его высказывание.       — Этот аргумент не засчитывается, потому что в критических ситуациях люди всегда, всегда, ставят свои жизни и свою цель превыше других. Даже, если один человек делает что-то во благо другого, то он в любом случае прибегает к всевозможным методам, в том числе к насилию, чтобы оказать эту самую помощь, — по позвоночнику невольно пробегает холодок, концентрируясь сгустком чего-то липко-ледяного под рёбрами. — Могу обосновать. Взять даже Ваш случай, господин Сон. Для прекращения Игр и спасения жизней других, Вы самоотверженно жертвуете собой — вернулись в этот ад, из которого по счастливой возможности Вам довелось когда-то выбраться, и принялись раскидываться словами спасения, словно проповедник, что зазывает толпу прислушаться к слову господню, который укажет им на верный путь к честной, счастливой жизни. Вот только, в чём загвоздка? Люди эти не живут мечтами и детскими надеждами, они видели жестокую истину жизни и приспособились к ней, не упуская возможности взять то, что может принести им настоящее счастье, без ложных надежд. И что же Вы делаете по итогу, когда понимаете, что Ваши проповеди не оказывают должного влияния? Вы решаете бросить это дело и перенастроиться на иную задачу — остановить Игры, если не через переубеждение людей, то через попытку добраться до того, кто ими управляет, до меня. И, господин Сон, Вы припоминаете на какую жертву Вы пошли, чтобы добраться до меня?       Ги Хун молчит. Он знает, что ему нужно что-то ответить, что-то возразить ведущему, оспорить его позицию, в конце-то концов! Но… В голове словно провели генеральную уборку и вымыли все извилины, что отвечают за смекалку и речь. В горле ком из-за безмолвного возмущения и понимания собственной беспомощности. Невольно вспоминается постыдный случай в школе, когда учительница спросила его самое простое домашнее задание по математике, которое он, конечно же, заблаговременно забыл подготовить, и то, как его потом подтрунивал весь класс, какой он «глупый и смышлёный малый».       — Вы пожертвовали людьми, — продолжает безэмоционально ведущий, способствуясь сухими фактами. — Пожертвовали теми самыми людьми, которых пришли спасать. А всё ради той самой цели, что ставят люди, прикрываясь своими желаниями, мечтами, стремлениями во имя спасения родных или… благим делом. Так, в чём же заключалось Ваше «благое дело», если не в спасении людей? В том, чтобы остановить Игры любой ценой? И зачем? Зачем, если Игры дают людям шанс не жить больше в проглоть и в страхе как выжить на следующий день. А Вы, получается, пришли, чтобы этот шанс отобрать. Тогда, кто тут из нас настоящий злодей?       Шанс?..       — О каком «шансе» идёт речь?! — наконец находит он в себе силы высказываться дальше. — Шанс с большой вероятностью умереть и лишь с малой процентной долей выжить? Нет, вы не даёте этот шанс. Вы его забираете. Вы забираете у людей возможность прожить свою жизнь, забираете возможность просыпаться по утрам и видеться с родными.       — Может быть, — признаёт позицию Ги Хуна Фронтмен. — Но не стоит забывать, что одному всегда удаётся ухватиться за возможность стать победителем и получить всё, и неважно, чем он располагался по пути к цели — навыками или удачей. И, позвольте задать ещё пару вопросов, — раз Вы такой праведный, почему не помогали каждому страждущему, что встречали на своём пути? Почему не вложили свои деньги в благотворительность, тем самым оказывая не меньшую помощь таким же людям, которую Вы хотите оказать для людей, что принимают участие в Играх сейчас? — ему вновь дают время на формулировку ответа и он вновь с ним не находится. — Не будете отвечать? Знаете почему Вам нечего сказать? Потому что Вы сами прекрасно понимаете, что всем помочь невозможно. Все предыдущие победители смогли отпустить ситуацию. Смогли принять «приз» и действительность, как таковую. Но не Вы, господин Сон. Ваш случай может показаться особенным из-за того, что Вы решили добровольно положить свою жизнь на алтарь, стать жертвенным агнцом ради людей, которым на вас искренне наплевать. Но на деле — Вы ничем не отличаетесь от предыдущих победителей...       Ги Хун яростно вскидывает глаза на чёрные прорези многогранной маски, сильнее стискивает ладони, покоящиеся на коленях, до ощутимых болевых ощущений.       — Вместо того, чтобы зажить счастливой жизнью, вместо того, чтобы уехать к дочери в Америку, Вы решили тратить свои «грязные деньги» на бесполезную «борьбу» с организацией, что Вам не по силам, по сути, преследуя свои эгоистичные желания. Вы растоптали возможность встретиться с дочерью, только для того, чтобы утешить свой комплекс «выжившего» и стать «героем», спасателем для новых игроков, ведь для прошлых, что видятся Вам в кошмарах, Вы так и остались тем самым глупым, смышлёным неудачником, что выиграл только за счёт смертей своих «товарищей по команде»…       Сил больше нет выслушивать бредни ведущего про «шанс» и «счастливую жизнь». Ги Хун, и без того натянутый как струна, при упоминании дочери и погибших товарищей сорвался окончательно, напрочь позабыв про всякие таймеры и игры. Сейчас единственное, что он хотел, так это придушить ведущего собственными руками, совершенно игнорируя факт реального оружия в зоне доступа, чтобы тот, наконец, заткнулся, подавился своей идеологией и своими «просветительскими» взглядами на жизнь. Но, поглощённый ярым желанием напасть и причинить вред, он совершенно упускает тот момент, когда правую руку перехватывают, его корпус резко разворачивают и с силой впечатывают в небольшую стеклянную поверхность стола, что отдаётся тихим треском, но не ломается. Однако, на пол падает хрусталь, что звонко разбивается и разлетается на множество блестящих осколков, отражающие и искажающие в себе всё, что попадает под их призму поглощения. Полупрозрачная янтарная жидкость разливается по полу, превращаясь в не более, чем тёмную лужицу некогда дорогой марки алкоголя. Ги Хун оказывается прижат грудной клеткой к твёрдой плоскости, в то время, как его шею надёжно фиксирует чужая рука. Запястье, что в захвате, отводят чуть назад, создавая, тем самым, дискомфортное тянущее давление в плечевом суставе. Мужчина сдавленно шипит и жмурится, упираясь свободной рукой в грань стола, чтобы хоть как-то облегчить своё неудобное положение. Воздух на мгновение вылетает из лёгких, заставляя оные гореть, но постепенно, с трудом, возвращается, приводя функционал дыхательной системы в более-менее работоспособное состояние. Фронтмен по-свойски перемещает руку с шеи заложника и зарывается пальцами в его короткие пряди волос, с силой оттягивает голову назад — на себя.       — Господин Сон, время вышло. Ваших аргументов меньше, чем моих — Вы проиграли, — оглашает ведущий свой вердикт. — Ваша жизнь теперь принадлежит мне.       — Я не буду... подчиняться тебе, — хрипит Ги Хун, позабыв о всяких манерах вежливого обращения. К чёрту их! — Ты действовал нечестно. Ты не заставишь меня…       — Знаю. Я предусмотрел, что Вы можете так ответить. Поэтому… — ведущий внезапно отпускает заложника и отстраняется, из-за чего Ги Хун валится на пол, упираясь ладонями прямо на отлетевшие осколки хрусталя, что впиваются в мягкий покров ткани, неприятно щипля кожу и вызывая тем самым раздражение, которое мучительно граничит с незначительной, но ощутимой, ноющей болью во всём теле. — …подготовил для Вас ещё одно развлекательное мероприятие.       Ги Хун пытается восстановиться дыхание, попутно не спуская глаз с действий своего врага. Ведущий отходит недалеко, ровно настолько, где оказывается скинутый пульт от большого экрана, занимающего почти всю область поперечной стены тёмных апартаментов. Большие цифры таймера, недавно закончившего свой обратный отсчёт, сменяются на прямую трансляцию, отчётливо передающую события четвёртой игры. Мужчина, словно позабыв о ноющей боли, вскакивает и замирает, затаив дыхание. Наблюдает, как игроки, прикованные друг к другу попарно, стараются преодолеть возникающие на пути препятствия. Глазами выуживает знакомые мелькающие цифры на зелёных мастерках и облегчённо выдыхает.       «Они ещё живы», — искреннее радуется он.       «Пока живы», — обременяет другая мысль следом.       — Я прекрасно понимаю, что по собственной воле Вы не стали бы честно соблюдать свою часть уговора — часть, что обязуется исполнить проигравший перед победителем. Что принуждает использовать новые и совершенно не характерные для моего положения методы, — в правом углу экрана появляется новый таймер, меньше предыдущего и на меньший отсчёт по промежутку времени. — Вы же мните себя героем? Что ж, я дам Вам такую возможность — возможность проявить себя. Четыре минуты — четыре спасённых жизни. Время пошло.       Сон судорожно бросает взгляд на таймер и обратно на разворачивающиеся события в игре. Мысли мечутся, не желая собраться и как следует обсудить происходящее. Не успел он отойти от прошлой борьбы со временем, как его закидывают в новую, и куда более опасную. Ставки резко повышаются, где на кону вовсе не его, а жизни других людей — жизни тех, кто стали как родные за эти короткие три дня пребывания в аду.       Это жестоко.       Так хочется прокричать во всё горло, как же это жестоко. И нечестно… Нечестно заставлять его делать выбор, кому жить, а кого оставлять на плахе. Нечестно делать из него палача, делать тем, кем он никогда не являлся и никогда не хотел примерять на себе эту шкуру. Но ведущий не был бы ведущим, играй он по правилам и по долгу чести. А время всё утекает…       Выстрел разносится неожиданно и заставляет вздрогнуть. За первым без задержек следует второй. Ги Хун мечет взглядом и замечает два незнакомых тела, о чьём «выбывании» сообщает неживой женский голос. И в этот момент мужчина понимает, что у него может оказаться намного меньше выданных ему четырёх минут. Счёт идёт не просто на секунды — а на доли секунд, в промежутке которых умирают люди.       Вспомнив в первую очередь об Чун Хи и милой пожилой женщине с сыном, Ги Хун возводит их в неоспоримые кандидаты для спасения. Однако, дальше возникает дилемма: одно место — два не менее ценных кандидата, два товарища по несчастью — Дэ Хо и девушка, чьё имя Ги Хун так и не успел спросить.       Ги Хун пытается выбрать, решиться, но выбор — тот самый выбор, о котором так разглагольствовал ведущий — встаёт словно кость поперёк горла. Он не может определиться и каждый раз нервно вздёргивает голову, когда происходит очередной выстрел, лишающий кого-то не только права на победу, но и на жизнь. Слишком большая цена за поражение. Взгляд падает на угол экрана:       

00.24

00.23

00.22

      И настаёт этот момент: мгновение, когда дыхание замедляется. И с каждым выдохом, ты выпускаешь весь свой запас кислорода. И всё замирает: сердце, лёгкие, и, наконец, мозг.       Но не время.       Время продолжает свой нещадный отсчёт, который приближает тебя к неизбежному, приближает к самому страшному — к выбору.       — Посмотрите-ка, — Фронтмен приближает кадр, обращая внимание на двух оступившихся игроков. — Кажется пара из игроков номер сто двадцать и номер двести двадцать два проиграла. Их скоро дисквалифицируют.       — Спаси их! — резко выпаливает Ги Хун уже без единой мысли сомнения.       — Кого именно? — намеренно тянет ведущий. — Мне нужны номера.       — Спаси номер двести двадцать два и сто двадцатую! А также сто сорок девятую и седьмого. Ну же, быстрее! — нетерпеливо просит мужчина, смотря то на неподвижную фигуру ведущего, то на экран, где солдаты готовятся исполнить свой долг и избавиться от двух девушек, что судорожно пытаются встать и избежать своей участи «проигравших».       — Шестнадцатый, — отдаёт ровный приказ распорядитель Игр одному из солдат. — Не убивай их. Выведите игроков семь, сто двадцать, сто сорок девять и двести двадцать два из зоны игры. Следуйте протоколу «ИИ».       Ги Хун облегчённо выдыхает и тут же делает глубокий вдох. Кажется, будто он не дышал всё это время, пока решалась судьба этих четверых, которых сейчас уводят куда-то за пределы камер той зоны видеонаблюдения, где остальные игроки до сих пор борются за жизнь. В какой-то момент, взгляд падает на мастерку с номером 388 и отчаявшееся лицо парня. Ги Хуна в ту же секунду пробирает сосущее чувство вины и он бросает, чуть ли не такой же, взор на Фронтмена.       — Мы договаривались только о четырёх жизнях, — констатирует тот, отвечая на немой вопрос Ги Хуна, который тут же возвращает своё внимание на экран.       Дэ Хо слишком задерживается, отвлекается от процесса, что ещё не был окончен, ненамеренно подставляя тандем, что чуть не проваливает поставленную задачу. Драгоценное равновесие было утеряно и пара валится о земь, но, к счастью, не выбывает. У них ещё есть шанс. У Дэ Хо ещё есть шанс выжить. Однако, что-то не так… Приглядевшись, Ги Хун понимает, что парень, кажется, повредил руку. Насколько всё серьёзно? Сложно понять. Но все опасения временно проходят, когда у Дэ Хо и его сокомандника (какой-то тихий, неприметный парень) получается достигнуть финишную прямую.       — Я не хочу больше на это смотреть, — заявляет Ги Хун, потеряв интерес к «увлекательному» зрелищу.— Покажи мне тех четверых, кого вывели твои солдатики на побегушках.       На удивление его просьбу исполняют беспрекословно, и в следующий миг он наблюдает, как четверо — уже бывших — игроков, уже переодетых в обыденную одежду, увозят на каталках куда-то по длинному коридору.       — Идёмте за мной, — бросает неожиданно Фронтмен, выключив экран и направляясь по другому длинному коридору, что ведёт к лифту.       — Подожди, — выпаливает мужчина, поспешно направляясь следом. — Я хочу убедиться, что они дейст... — Ги Хун прерывается на полуслове, врезавшись в спину резко остановившегося урода.       — Господин Сон, — начинает «урод», развернувшись на сто восемьдесят градусов, из-за чего Ги Хну приходится сделать пару шагов назад, чтобы образовался хоть какой-то пузырь личного пространства. — У меня сейчас есть некие неотложные дела. Подробнее на все Ваши вопросы и требования я отвечу чуть позже. А пока Вам достаточно знать, что иммунные игроки в полном порядке и им ничего сейчас не угрожает.       Ничего не угрожает.       Хотелось бы в это верить, да этот тип с гранёной личиной не внушает доверия ни внешне ни своими речами. Сон хочет возразить, сказать что-нибудь в ответ, но, кажется, его больше не собираются слушать и поддерживать прошлый диалог. Приходится покорно следовать, куда бы его не вёл сам распорядитель Игр. Мог ведь приказать какому-нибудь солдату показать ему дорогу, но нет, самолично вызвался возглавить его, Ги Хуна, сопровождение. Вот чести-то.       «Вы потеряете контроль над собственной жизнью — она полностью перейдёт в мои руки»       Невольно вспомнившееся слова ведущего. Их скрытый, непонятный, смысл, заставляет загнаться ещё сильнее.       Что от него хочет этот самовлюблённый урод? На кой ему его, Ги Хуна, жизнь? Если ведущий не убил его сразу, значит… он нужен ему ещё живым? Зачем? Для чего ведущему нужна его «жизнь»? Что ему это принесёт? Какую пользу?       Ги Хуну не нравится всё это. Наверняка у ведущего есть свои планы на его счёт. И это не звучит как что-то хорошее для Ги Хуна. Оказаться в когтистых лапах ведущего — в целом не звучит как что-то хорошее. Авантюра, на которую он подписался — можно назвать чистой воды сумасшествием. Стать частью, винтиком какой-то коварной задумки психопата — жалкая участь. Сон костерит себя за то, что согласился сыграть с Фронтменом на его же территории и его же условиях; негодует, что тот заставил его принять участие в очередной игре, где сделал игрока 456 спасителем и палачом в одном лице.       В компании лидера этой шайки «альтруистов», его приводят к одной из бесконечного цикла дверей. Без лишних слов заводят в небольшую полупустую комнату всё в тех же детских, ярких тонах, и оставляют взаперти наедине со своими мельтешащими мыслями.       Что ж, похоже, у него появилось время, что бы всё как следует обдумать и попытаться определить, — на какую же судьбу он продал свою «жизнь» монстру, у которого их и так навалом? Монстру, которому нужна только его жизнь?