Избавиться от оков любовного аддикта

      Ин Хо дал возможность Ги Хуну «попрощаться» в Саде Забвения не столько потому, что они больше туда не вернутся, сколько потому, что они не вернутся туда. Это последняя необходимость их присутствия в месте, которое причинило им слишком много боли, которое насильственно изменило их. И это единственная возможность скорее не попрощаться, а попытаться отпустить. Всю боль отпустить не получится, такое не забывают. Но чисто символически… От соблюдения самого «ритуала» может стать легче. Люди привыкли придавать значение вещам, которые, по сути своей, не имеют такой ценности. Например, смерть — это явление, оно просто есть, было и будет. Но люди воссоздали из этого целую трагедию, культ: от ужаса пред неизбежным до фанатического поклонения.              Он сам не был готов отпустить, но был готов двигаться дальше. Потому что появился тот, ради и из-за кого это движение уже не казалось таким невыносимым. Ги Хун же… Ги Хун не оценил его затеи. Но, кажется, с чем-то определился для себя самого. И этого было достаточно — достаточно хотя бы этого маленького шажка вперёд. Ведь кому, как ни Хвану знать, каково это застыть на месте. Вот только если у него не было никого, кто бы помог ему с самого начала «открыть глаза», то он станет для Ги Хуна тем, кто не даст сформироваться знакомой ловушке в собственном разуме — тому самому пузырю фрустрации, который образуется совершенно незаметно для самого носителя.       Первая неделя последних приготовлений прошла незаметно. В круговороте постоянных проверок и регулировок время буквально утекало сквозь пальцы. Однако стабильный ход был приостановлен «камушком» в винтовом механизме одной из арен, включённой в список намечающихся игр. Техник, отвечающий за работоспособность и готовность арены, пропал. Как и сотрудник первого ранга, отвечающий за регулировку отсеявшихся на панели с изображениями игроков. И пропали они в один день. Точнее, напрашивался логичный вывод, что диверсировали. Не первый случай, но по-прежнему неприятный. Подсистема разваливалась на глазах. И это было очевидно всем её участникам. Теперь всем. Оставалось только надеяться, что это место не разрушится раньше времени и послужит необходимой мерой двигаться дальше.       Он пытался поддерживать эти хлипкие остатки механизма. Вот только куда сложнее это давалось, когда все понимали — это никому больше не нужно. Всё предрешено. Словно все это уже знали, но продолжали сохранять видимость. Потому что ничего другого не оставалось. Потому что бо́льшая часть этих пропащих людей привыкла идти туда, куда их направляли. Потому что возвращаться было некуда. Большинство никто не ждал.       Они вынуждены либо кануть с ветвью, либо, поджав хвост, сменить механизм.       Алкоголь, оказавшийся под рукой, ситуацию не улучшал, раззадоривал раздражение. Рассудок мутнел не так быстро, как координация. Поэтому неудивительно, что в моменте он опрокинул графин, который впоследствии разбился. На шум пришёл Ги Хун. И способствовать он пьянству очевидно не собирался. Но на удивление беспрекословно выполнил просьбу.       Ин Хо просто хотел… Он не знал, чего он конкретно хотел. Скорее всего как обычно, просто прикоснуться, прижать к себе и не отпускать. Сжать между пальцами живое, тёплое тело того самого человека.       Он не стал прерывать тот контакт, инициатором которого послужил Сон. Возможно, он неправильно понял намёк, возможно, решил, что это лучший своеобразный способ успокоить, дабы напряжение не передалось и ему. Впрочем, Ин Хо не возражал. Он никогда не возражал, когда инициатором любого контакта выступал Ги Хун.       Потому что его отталкивать он не хотел.       

***

      Между тем время подготовки подошло к концу.       Зрелище было не новым. Предательство в обычной жизни встречается нередко, а на Играх — это привычное явление.       Ин Хо почти сразу заприметил образовавшуюся группу из игроков 432, 404, 067 и 025. Особенно сплочённую работу четыреста тридцать второго и двадцать пятого.       Атмосфера, что царит там, на аренах боли, действительно быстро сплочает людей. Но как быстро воссоздаются команды, так в мгновение ока они могут и претерпеть крах. В любом случае суть всегда одна — каждый думает о себе.       Но почему же он никак не может поставить свою жизнь на первое место?       Поначалу Ин Хо казалось, что он уже вытащил всё нутро Ги Хуна и указал на его эгоистичную суть. Но почему же раз за разом, в тот или иной момент выбора между, он снова выбирал не себя? Снова волновался за жизни других.       Ин Хо это не столько раздражало, сколько… Сперва ему было любопытно — любопытно наблюдать за всеми стараниями мужчины отрицать и отнекиваться. После — тот с трудом начал принимать своё участие и смирился. Казалось бы, поддался влиянию своего эгоистичного желания до тепла и заботы. Но каждый чёртов раз в случае выбора между своей и жизнью другого, делал пользу в сторону второго.       И в какой-то миг эта черта Сона стала напрягать.       Потому, что это значило неизбежно одно — если её не искоренить, однажды Ги Хун подведёт себя к краю и упадёт, предпочитая отдать свою жизнь во спасение жизни чужой. Несмотря на простое человеческое желание жить.       И Ин Хо боялся этого исхода больше всего, потому что знал — он ничего не сможет с этим сделать. Ведь при таком исходе он будет абсолютно бессилен. Именно этот страх и спровоцировал его на показательный урок, от которого Ги Хун не сможет отвернуться и сбежать, потому что будет на виду у других глаз. Несомненно, Хван уже предпринимал ранее попытки доказать собственную значимость как важность первостепенную, но сколько не старался и не тыкал, именно эта константа оставалась неизменной.       

Он хотел доказать Ги Хуну простую вещь: только заботясь в первую очередь о себе, можно ясно видеть цель и идти к ней.

      

У обоих есть власть. Но один направил её на обладание другой душой. Другой — на борьбу за чужие жизни.

      

В чём, спрашивается, правда? «Сокровенный смысл»? В «добре», готовым на всё, ради блага посторонних? В «зле», готовым на всё, ради блага одного? Наверное, ни в том, ни в другом. Скорее — в сложности человеческой природы, где нет чётких границ, а понятия «человек» не существует в единственном числе.

      Даже после демонстрации, Ги Хун стоял на своём. Хотя и начинал сомневаться. Скорее обдумывал только что раскрытое предательство. И всячески пытался пропускать слова Ин Хо мимо ушей.       Правда бьёт похлеще хлыста, не так ли?       А затем, прямо посреди диалога, пронзила мысль: время перевалило за полдень. И дело было не в спонсорах, которых он должен был встретить. Нет. Эта встреча произойдёт позже. А в том, что он планировал сразу после четвёртой игры заняться отслеживанием готовности к намеченному событию и внесением некоторых незаконченных корректив.       Теория была озвучена, но не усваивалась Соном совсем. Практику же пришлось отложить на потом. Пусть для начала попытается переварить суть их разговора.       А пока следовало сосредоточиться на насущном. Суть первого этапа (подготовительный): заведомо обеспечить отключение камер наблюдения пунктов посадки и высадки на причалах; отобрать группировки солдат второго ранга, которых он отправит на осмотр внешнего периметра во время «тревожного вызова» — сообщение о проникновении на остров посторонними лицами; озаботиться выведением из строя радиосвязи на определённом радиусе, чтобы солдаты не могли вызвать подкрепление; подготовить запасные пути отхода на случай, если основной окажется заблокирован, — готово.       Суть второго этапа (практический): Ин Хо поручит офицеру сопроводить спонсоров на вертолётную площадку, — выход на которую на самом деле будет невозможен из-за «неведомой» неисправности механизма — в то время как сам вернётся в апартаменты, заберёт Ги Хуна (кратко поведав о сути происходящего с заверением, что обязательно раскроет подробности чуть позже) и уведёт на причал, где уже должны собраться суда для переправки и подплывать суда береговой охраны; возьмёт ключи от катера у Чжун Хо и они с Ги Хуном уплывут в другом — заранее намеченном — направлении. И только после — сборы, разговоры и подготовка к переезду. Ин Хо мысленно заставляет себя отвлечься от воспоминания о двух билетах в Пусан* (*Пусан — крупнейший порт страны, известный как «морская столица Республики Корея»), покоящихся в ящике его стола дома — билетах до небольшой деревушки на окраине провинции Канвондо…       Слишком уж привлекательна и тягостна была эта мысль. До этого момента нужно ещё через многое пройти.       Сверка и сопоставление заняли больше времени, чем планировалось. Впритык к тому моменту, когда встала необходимость встречать и сопровождать VIP-гостей. Час с небольшим для сущей формальности, по привычному сценарию, и затем — подготовка к отложенной практике. Сначала Ин Хо подумывал для примера выдернуть из общежития того самого игрока, но это было бы грубым нарушением субординации, да ещё и на глазах у всех. Взамен пришла идея лучше — использовать жизни заговорщиков. Конечно, поступок отличался от их прежних коллег и был не таким провокационным. Однако Ин Хо не мог не учитывать, что эти двое мало того, что согласились участвовать в глупой затее Ги Хуна за счёт «обещанного повышения», так и не удосужились об этом доложить. По крайней мере один из них…       Кроме того, пережитое на личном опыте лучше усваивалось организмом, чем наблюдение в безопасности со стороны. Только необходимо было соблюсти меры предосторожности.       — Я дам тебе ещё один шанс, — его изменённый голос звучит как никогда холодно и отстранённо. — Шанс доказать, что совершённый тобой поступок — небольшая ошибка, которая будет прощена. Если ты докажешь на то право.       — П-простите, господин, такого больше никогда-никогда не повторится, — затараторил прикованный мужчина. — И спасибо, большое спасибо за этот шанс. Я обязательно докажу свою пользу!       Как лицемерно. Впрочем, в использовании любых способов для своего спасения нет ничего зазорного. Вот только ничто иное, как подхалимничество не может вызывать бо́льшей неприязни. Потому что выглядит абсолютно жалко и убого — унижение ценой гордости. И ни одной попытки сохранить чувство собственного достоинства. И таких большинство: «возьмите всё, что у меня есть, но только не убивайте». И такие люди наивно полагают, что если от них отщипнут немного гордости, они отделаются лёгким испугом. Ошибочное мнение.       

Гордость — не гордыня. Это прежде всего чувство собственного достоинства, самоуважение, удовлетворение от того, что ты достиг сам.

      

Не стоит унижаться ради других. Ни по какой причине. Стоит ли того медленное расщепление собственной личности? Да и какое право кто-то имеет совать свой нос в вашу жизнь?

      Ин Хо ещё с самого начала своего пути полицейским усвоил одну истину: слушай старших, но не забывай думать и своей головой. Они смотрят с высоты своего опыта, со своей точки зрения, но они не могут залезть к тебе в голову и проложить маршрут в счастливое будущее.       Ин Хо всегда всё быстро схватывал на лету, всегда хорошо читал людей. Несколько лет в полиции укрепили эти навыки. И он довольно быстро вывел для себя одну неприязнь — лицемерие. Его воротило не столько от самой лжи, сколько от её разновидности, заключающейся в постоянном притворстве ради заполучения расположения окружающих. Такие люди самолично отщипывали каждый раз частичку своей гордости и преподносили как что-то красивое, преображали до великих размеров и окрашивали в краски, которых не бывает. «Ври да не завирайся», — так любил говаривать его наставник в академии одному бахвалящемуся курсанту. Тот, конечно же, не послушал. И история эта имела не очень хороший конец…       Впрочем, это сейчас не имело никакого значения. Просто перед ним находился ещё один из тех, кто кончает не самым лучшим образом.       — Слушай внимательно, — продолжает он спустя минуту затишья под сопровождением беспокойного взгляда. Он обходит застывшего от страха мужчину со спины и, продемонстрировав нож, разрезает верёвки, освобождая. — Говорю один раз. Повторять не буду, — в ответ два сбивчивых кивка. — Ты пройдёшь через проверку доверия, чтобы я мог убедиться в твоей надёжности. А заключаться она будет в следующем…       Если бы Ин Хо не сам предложил, а ему рассказали о чём-то подобном, он бы сразу заметил подвох в этой слишком идеальной затее «искупления». Вот только к счастью или, скорее, большому разочарованию — какие идиоты попадают на службу, впрочем, от них ведь ничего другого и не требуется, кроме как исполнять приказы — подхалим не заметил никакого подвоха. План был не идеален, но никакого изящества для этого и не требовалось. И этот недалёкий солдатик идеально подходил на роль ничего не ведающей приманки-болванчика — не желающей даже попытаться открыть глаза, — от которой ожидалось одно: заполучить одну каплю крови противника (любая другая рана посерьёзнее или убийство караются денонсацией договорённости).       — Славно, — заключает по итогу их договорённости ведущий. Осталось самое важное предостережение — ограничение мобильности. — А теперь выбирай: правая рука, левая рука, правая нога или левая нога?       — И-извините? — не понимает мужчина, снова напрягаясь. Видимо понадеялся, что на простом замечании всё и закончится.       — Выбирай какую конечность ты отдашь в расплату за свой проступок.       В ответ — потерянный взгляд и дрожащий человечек, который в боязливом блеянии делает свой выбор.       Вообще то, что Ин Хо заметил эту задумку Ги Хуна — большое везение. Он, конечно, предполагал, что Сон попытается что-нибудь выкинуть, но даже и представить себе не мог, насколько высоко тот замахнётся…       Он спал в ту ночь, когда Ги Хун проворачивал договорённости. Не заметил отсутствия привычного тепла рядом.       Он отдал чёткое распоряжение — запрет — апартаменты без его разрешения или присутствия не покидать. И, казалось, Ги Хун слушался, хотя и с явным негодованием. Пока не обнаружилось, что правая рука ведущего всё это время разгуливала по ночам, ведя сговоры. У него был доступ к документам, всем, включая сведения об сотрудниках персонала. Поэтому он знал к кому идти и какой выгодной конфеткой в виде заверения подразнить перед носом.       О, и благо, Ин Хо узнал об этой рискованной затее за несколько часов до реализации. К нему пришёл доносчик — один из участников этой «славной» инициативы. Всего их было трое, включая Ги Хуна. История, которой поделился солдат, была… занимательной. По договорённости, один занимал роль личной прислуги VIP-ов, по возможности, ненавязчиво, пытался выведать какие-нибудь любопытные сведения об организации, в идеале — увёл бы спонсора в отдельную комнату, что значительно облегчило бы задачу допроса. Второй: должен был быть всё это время на связи с первым, дабы переводить все диалоги Ги Хуну. Отчего он и собирался дальше отталкиваться и разбрасываться поручениями.       Однако один захотел бо́льшего. Поддался алчности.       Этот солдат, доносчик, хотел получить куда больше обещанного Ги Хуном. Тот думал, если донесёт на правую руку самого распорядителя, то неплохо устроится и займёт его место. Тотальная ошибка. Впрочем, этот солдатик сыграл свою роль: привёл второго, который, будучи в свою очередь под давлением, подтвердил действительность плана и свою причастность.       Изначально Ин Хо рассматривал кандидатуру дуэта, ведь эти два болванчика идеально подходили в качестве активного механизма два в одном — для наглядности и поучительного урока. Правда тот, первый, который донёс, вызывал у Ин Хо немалое пренебрежение — то была личность склизкая, относящаяся к тому типу людей, которые пролезут, прогнуться и примут любую форму, лишь бы достигнуть желаемого. С виду такие люди кажутся безобидными ввиду своей невзрачности, но на деле держат много гнилых идей и планов в голове, постепенно стремятся к их осуществлению.       Именно поэтому первый был убит. Из необходимости. В качестве демонстрации, что может случиться со вторым, если он не оправдает ожиданий. К тому же, избранный солдатик больше предрасполагал успешной организации намеченного, потому что относился к несколько иному типу людей — к подлизам. К тем, кто только рад был занять местечко повыше да потеплее, растрачиваясь своей гордостью как дешёвой валютой.       Что касается Ги Хуна… Ги Хун догадается быстро. В нём Ин Хо не сомневался. Но у того не будет достаточно времени на раздумья, пока его вниманием завладеет неожиданная опасность. Однако после — он однозначно разозлится. Вне зависимости от того, пройдёт эту практику успешно или нет. Правда, предпочтительнее, чтобы он откинул всё лишнее и, наконец, сделал то, что требуется и не думал слишком много о том, о чём не следует. Впрочем, Ин Хо не мог ручаться за успех Сона, но знал исход другого — этот несчастный подхалим обречён на исполнение приговора путём уничтожения последнего клочка гордости через унизительную смерть, через понимание, что отданное невосполнимо и было добровольно разорвано в клочья понапрасну.       

***

      Так и вышло.       Однако практика закончилась провалом. В целом, исход был пятьдесят на пятьдесят. Как итог: ожидаемая ссора. И слова, которые почему-то задели сильнее, чем когда-либо до этого. Отчего-то сравнение с ними из его уст ощущалось как пощёчина за провинность, в которой ты не виноват, а значит — больно, по-настоящему больно, и… досадно?       

обидно

      Это был тяжёлый день, а новая бутылочка дорогого виски манила своей привлекательной перспективой забыться. Только вот у него не было такой роскоши, как напиться. И дело не в положении, а в том, что завтра начнётся тот самый план, для воплощения которого Ин Хо потребовалось столько времени, сил и жертв, где в последнем случае акцент шёл на жертвы с его стороны в необходимости заручиться помощью со стороны. Завтра они с Ги Хуном покинут этот проклятый остров. Навсегда. Этот остров, который причинил слишком много боли, который даровал победителям не приз, а бремя. И нужно быть либо глупцом, чтобы этого не осознавать, либо мазохистом, которому такой ядовитый титул и корона с шипами впору.       Он подходит к своей коллекции алкоголя, педантично выставленной в стеллаже по порядку — от более крепкого до самого молодого. Так тянется вереница из Château Margaux 2009 года, Macallan 25, Louis XIII — десятки бутылок, каждая на вес золота. Ин Хо берёт первую, всматриваясь в тёмные из-за стекла переливы, будто оценивает насколько изящным оно может быть на вкус. На деле ловит своё искажённое изображение и отдаётся мыслям.       «Я хотя бы что-то пытаюсь сделать в отличие от некоторых!»       Ин Хо откупоривает бутылку и наливает насыщенную красную жидкость в стакан. Под конец неаккуратно чиркает горлышком по стеклянной кромке, отчего в воздухе ненадолго повисает мелодичный звон.       «Тебе легко говорить, когда тебя это не касается. Когда ты спокойно сидишь в сторонке и лишь наблюдаешь»       Рука со стаканом замирает у губ. И почему-то вес этого некогда лёгкого сосуда удваивается вразы.       «Как те випы, которым плевать на всё и вся, лишь бы потешить своё извращённое эго…»       Пальцы сильнее вдавливают стеклянные стенки внутрь, до слышимого потрескивания. И в следующий момент стакан с дорогим вином разбивается о стену. Чёрное пятно быстро расползается, стекает вниз. Маленькие ручейки поблёскивают золотыми бликами. В воздухе ещё больше расцветает аромат выдержанного дуба и тёмных ягод. Прежде, чем успевает сформироваться осознание, в ход идёт целая бутылка. За ней — следующая и следующая, и следующая, и следующая… Пока стеллаж окончательно не опустел. Ин Хо более менее приходит в себя только тогда, когда переводит дух. Крушить больше нечего. Несколько миллионов только что были разбиты вдребезги.       Плевать.       Хотелось подпалить это место прямо здесь и сейчас. Чиркнуть спичкой или достать зажигалку — вспышка пламени и процесс необратим!       Это место причинило и причиняет слишком много боли. Забрало с собой слишком много его личного времени. Слишком много жизней... Кажется, Ин Хо в последний раз чувствовал отвращение к Играм тогда, когда стал ещё одним маленьким винтиком в этом огромном механизме. И речь не о том моменте, когда он занял пост ведущего, а о том, когда он согласился принять участие в роли игрока. Потому что любой, кто сюда попадает, автоматически становится частью «организма», будь то расходный материал или пешка. Он согласился с предложением Иль Нама не сразу. А когда принял решение, хотел ухватиться за красивую причину, чтобы было не так больно воспринимать реальность — хотел стать героем, но не в глазах окружающих, а в своих. Он много думал и представлял, как изничтожит эту гниль, вот только со скоротечным пониманием масштабов системы, весь пыл быстро рухнул, хороня и накрывая прахом яркие юношеские надежды. Собственно, трещиной послужила смерть любимой. А дальше она разрослась по мере понимания собственной беспомощности.       Однако сейчас всё иначе. Сейчас он не один. Ему не нужно больше пропускать всё это в одиночку — ему не нужно всё это пропускать через себя и хоронить где-то там, внутри. Под новыми печатями подавления. Теперь он видит эту боль в другом, как чётко видит отражение в зеркале. И его эта ноша не сломала. Даже с дополнительным усилием Хвана доказать свою правоту и опустить до своего уровня, Ги Хун оставался верен своим убеждениям. Поломан, перепрошит — но по-прежнему он, Сон Ги Хун.       Сон Ги Хун, который так же боится неудач, но продолжает идти вперёд.       Сон Ги Хун, который оказался самым упёртым бараном.       Сон Ги Хун, который, раскрывшись, смог повлиять на Ин Хо в ответ.       Просто он — Сон Ги Хун, — который своим появлением кардинально изменил жизнь Ин Хо. Это как будто в какой-то момент его сердце замерло и жизнь вместе с ним, пока не пришёл этот шумный, невольно притягивающий к себе внимание мужчина. Который подал разряд, и замершее сердце вновь забилось. Чтобы в нём начала зарождаться новая надежда — надежда на то, что у него ещё есть шанс ну будущее, которое не обречено. Шанс на будущее с другим человеком. Таким одновременно чужим в понимании и родным в общей пережитой боли. Таким…       Таким.       

***

      Он просидел всю ночь в кресле, поглощённый раздумьями. Беспорядок, наведённый им же вчера вечером, его не смущал. В воздухе до сих пор стоял крепкий смрад алкоголя из смешения разных ароматов, среди которых наиболее яркие можно было выделить — дыма и выдержанного дуба, торфа и морской соли. Кажется, опьянеть можно было от одного только запаха.       Прежде, чем уйти, Ин Хо решил поговорить с Ги Хуном. Вот только тот не желал идти на контакт. Пришлось ограничиться монологом. Он не мог рассказать всё, потому что знал — Сону этого будет мало и тот обязательно потребует больше. Однако времени сейчас для этого было недостаточно, а желания вообще ноль. Он хотел рассказать, но позже, когда необходимость спешки уляжется. Когда они будут за несколько тысяч километров от полыхающего острова.       Приятные фантазии о грезящем будущем вновь охватили разум, расслабляя. Ин Хо постарался сосредоточиться на предстоящем, на последнем часе до точки невозврата — до точки конца и начала.       Пятая игра — скакалка — шла в своём темпе. Но казалось, будто время растягивалось в часы. Нервы на пределе. Взгляд, обращённый на экран, вовсе не вовлечён успехом и неудачами игроков. Неподалёку разносятся привычные восклицания, но слух не сосредотачивается на содержании иностранной речи. В голове играет набатом «готовность через…», и мысленный отчёт от десяти до одного, от десяти до одного, от десяти до…       Эта сосредоточенность на счёте помогала собраться, не поддаваться панике. А когда прозвучало привычное «господин», Ин Хо поспешно, неловким движением едва не выронив, достаёт рацию. Он знает — это тот самый сигнал. Сигнал тревоги, спровоцированный Чжун Хо, сигнал к действию.       Самый короткий, но решающий этап — выбраться за пределы острова — начался.       Всё идёт по заранее отрепетированному в мыслях сценарию: распоряжение офицеру дано, задача включить режим самоуничтожения — передана вместе с ключом запуска одному из близ находящихся офицеров первого ранга. Он не хотел терять время, бегая туда-сюда, когда это могут сделать за него. И всеобщий хаос играет на руку тем, что задавать лишние вопросы попросту некогда.       Хван направляется в апартаменты. Непрестанно проигрывает одну и ту же картину, как хватает Ги Хун и выводит самым ближайшим запасным путём наружу.       Последний поворот пройден, он почти дошёл.       Найти Ги Хуна и вывести самым ближайшим запасным путём.       Выйдя из коридора, он оказывается в апартаментах. Звук собственных глухих шагов то прорывается, то тонет в сирене. Момент — и предупреждающий вой прекращается, остаётся только тихий отчёт, который никто не видит. Но он есть. И он стремится к нулю, а после — тотальное уничтожение.       Вывести Ги Хуна самым ближайшим путём.       Под конец он ускоряет шаг. Первая дверь — и он залетает в спальню, зовя Сона. Но его встречает лишь тишина. И пустота. Его охватывает ужас. Настоящий, липкий, панический, с чётким пониманием: его здесь нет.       Ги Хуна здесь нет.       Он ушёл. Снова ослушался и ушёл. Внутренний критик разверзается обвинениями: «Почему не закрыл дверь на ключ?», «Неужели в самом деле понадеялся на его понимание?», «Ты выбрал не самое подходящее время для проверки на доверие», «Что ты теперь собираешься делать?»…       Первое, что пришло в голову: связаться по рации. Один раз он чуть не назвал его по имени. Хотя, имело ли это сейчас какое-то значение? Когда корейская ветвь вот-вот должна была кануть в лету. Тем не менее, ответа не было. Разве что перебои в связи и отрывочные переговоры той части персонала, которая в спешке разбрелась по разным сторонам, словив дезориентацию в приступе паники. Сейчас на них не было никакой надежды, каждый думал о себе. Каждый?..       «Нет, этот самонадеянный болван не мог…», — начинает накидывать догадки сознание. Но было очевидно, — кто, как ни Ги Хун, стал бы добровольно рисковать собственной жизнью ради тех, кто того не стоит?       Удивительно… Просто уму непостижимо! Ин Хо пора бы уже давно привыкнуть к этой отчаянной самоотверженности во плоти, однако…       Нужно обязательно поработать над коррекцией этого качества.       Однако сначала следовало Ги Хуна найти. Тревожность зашкаливала, заставила проверить все комнаты апартаментов — на всякий случай, для хоть какого-то спокойствия души, чтобы убедиться наверняка, что его здесь нет. К сожалению, выследить мужчину по камерам уже не представлялось возможным. Ни после запуска системы самоуничтожения. Единственное, что полезного у него было под рукой: наручные электронный часы, ведущие обратный отчёт, и револьвер, на случай непредвиденных чп. Быстро проверив целостность замка от запасного выхода, не осталось сомнений, что Ги Хун воспользовался лифтом. Вот только… Куда он направился? В общежитие идти не было никакого смысла, ведь игрокам едва удалось пройти пятую игру, как зазвучала сирена. Солдаты должны были по его распоряжению провести выживших к выходу, но вполне возможно, что его приказ не был воплощён в жизнь. И невзирая на договорённость с братом, он не обязывался лично озаботиться невредимостью игроков.       Начиналась новая игра — игра в лотерею. Ин хо сделал ставку на то, что Ги Хун направился в сторону арены для пятой игры, потому что знал, где она находится и наверняка должен был догадаться, что идти в сторону общежития не было никакого смысла. Но если он всё же направился туда… То значило: отклониться от следуемого в данный момент маршрута и направиться вглубь...       А если Сон вообще ушёл в другую сторону? А что, если случилось что-то ещё, что вынудило его покинуть апартаменты? Навряд ли. Но даже так, это не отменяет множество развилок далее произошедшего. Он мог направиться в сторону нужной арены, но мог ведь и перепутать поворот и уйти в совершенно противоположную сторону. Мог добраться до игроков, но те, не видя в новом образе союзника, могли напасть и задавить большинством.аможет,учитываявсеобщийхаос,этимсамымагрессивнымнаступлениемвыступиткто-тоизперсонала.ачтоесли…можетлибытьтак…       Звон лифта оповестил о прибытии на нужный этаж. Ин Хо вздрагивает от звука, который прорвался из реальности, разбивая слипшийся ком мыслей. Не дожидаясь, когда двери лифта полностью откроются, он протискивается в щель. Чувствует, как разни́ца такт ритма сердца и собственных шагов, где непонятно, кто кого пытается догнать. Резкое само-замечание о том, что ему следует перестать вести себя как дезориентированный мальчишка, заставляет перевести взгляд на таймер.       

«00:25:06»

      Несмотря на опасливые ожидания, количество времени радовало своим запасом. Почему-то казалось, что он потратил на сомнения гораздо больше. Но то даже лучше. Они должны успеть.       Череда выстрелов поселяет в сердце новый холодок ужаса. Буквально на последнем повороте развилки Ин Хо осторожно выглядывает из-за угла. Примечает, как несколько солдат низшего ранга копошатся над телами расстрелянных игроков, о чём-то спорят. Один отдаляется от группы, покидая её. Остальные стягивают с игроков форму и переодеваются. Похоже, они знают, что снаружи их поджидает облава и в таком виде выбраться отсюда будет безопаснее всего. Задумка кажется неплохой, если не брать во внимание дыры от пуль в одежде, которые вызывают немало подозрений. Оружие, при этом, они оставляют при себе. Значит, показываться тем на глаза не следует. Не то, чтобы Ин Хо опасался… Нет, он точно знал, после начала распада подсистемы здесь доверять больше некому. Тем более, когда его слово с недавнего момента больше не было указом. После активации режима самоуничтожения его полномочия как распорядителя корейской ветви — всё. Сейчас все бегут с острова, как крысы с тонущего корабля.       Взгляд снова цепляется за тела игроков. Напрашивается обнадёживающий вывод, что где-то неподалёку находится и Ги Хун.       Хван решает поступить следующим образом: минует коридор с расстрелянными и поднимается выше, предварительно стягивая с себя маску. В ней уже нет прежней необходимости, а видимость важна сейчас максимальная. С балкона открывается отличный вид на переплетения коридоров, особенно на те, по которым перебегают зашуганные человечки в зелёных костюмчиках.       Бинго!       Их осталось совсем мало, и все они бежали из одного направления в другое — прямиком к выходу. Словно знали, где он находится. Или им кто-то сказал.       Радовало осознание, что Хван заставил в своё время Ги Хуна заучить схему всех запасных путей отступления.       Четыре, пять, шесть, семь…       Семь игроков поднимаются к тому самому коридору. Периодически останавливаются и ошарашенно смотрят по сторонам, задрав головы. Проследив за возможной траекторией их взглядов, Ин Хо примечает ряд сломанных, подстреленных, камер. Смахивало на знакомый ориентир, как след из хлебных крошек.       Короткая череда выстрелов чуть поодаль, ниже.       «Это он», — взгляд моментально цепляется за знакомую фигуру, которая выныривает из-за угла, замыкая цепочку.       Все игроки резко останавливаются, ожидая распоряжений. Когда Ги Хун подходит ближе, движение продолжается: медленно, пригнувшись как в окопах. Ин Хо всматривается вдаль, пытается разглядеть опасность, от которой они бегут. Вскоре из-за того же угла выбегает около пяти-шести вооружённых солдат.       — Сукины… — шипит Ин Хо, выбирая наилучшую траекторию для стрельбы.       Он без сожаления и раздумий убивает двоих прежде, чем те догадываются, что по ним шмаляют с другой стороны, и ещё одного, когда из-за укрытия показывается силуэт, который успевает спалить его местоположение. Потому что в следующий миг вся череда выстрелов направлена в его сторону. Пока Ги Хун, воспользовавшись моментом, не разбирается с оставшимися. Ин Хо аккуратно выглядывает, отслеживая местность. Опасность миновала. До поры до времени. Он перемещает взгляд и сталкивает с другим. Ин Хо даёт себе несколько секунд на эту слабину, и скрывается.       

«00:18:31»

      Вернувшись к прежней развилке, наблюдает со стороны. Прислушивается, не последуют ли выстрелы после первых, добравшихся до места побоища. Первые два игрока с опаской и недоумением осматривают трупы, узнают своих некогда «товарищей» и неспешно проходят дальше, в коридор, ведущий к выходу.       Выстрелов не следует.       Поднимаются ещё трое игроков. Та же реакция. Те же действия.       Выстрелов не следует. Похоже, проход всё же безопасен.       Два последних игрока — к его удивлению те самые, четыреста тридцать второй и двадцать пятый, идут опираясь друг на друга, один из них ранен — и Ги Хун. Последний что-то тихо говорит двоим, и те следуют дальше, пока не скрываются в другом коридоре.       — Сколько ещё собираешься играть в прятки?       — А сколько раз ты собираешься ослушиваться моих приказов? — на этих словах он выходит из-за угла.       — Если бы я не «ослушался», то всех игроков просто-напросто бы расстреляли, — Ги Хун сокращает расстояние и спрашивает с гневным видом. — Это был твой приказ?       Хотелось упрекнуть, что жалкая кучка игроков не стоили такого риска, но Хван решает не открывать новый конфликт.       — Нет, — честно отвечает он и хватает мужчину за руку, ведя к выходу. — Я такого приказа не отдавал. У нас мало времени, пошли. Потом всё расскажу.       — Мало времени до чего? — его кисть с силой отбивают, освобождаясь. Ги Хун показательно делает несколько шагов назад, на ту самую развилку. Даёт понять, что не сдвинется с места, пока не получит желаемое — ответы. — Что должно произойти, Ин Хо? Может ты, наконец, удосужишься ответить хотя бы на один вопрос. Надеюсь, не сильно затруднительная задача.       Ну конечно. Ги Хун не может просто послушаться и последовать за ним.       — Я активировал режим самоуничтожения, — и прежде, чем в ответ последует дополнительная череда вопросов, он добавляет. — Ги Хун, я обещаю, что расскажу всё потом. Во всех подробностях, как пожелаешь. А сейчас, пожалуйста, послушай меня хотя бы в этот раз и просто доверься.       У них нет сейчас лишнего времени, чтобы выяснять отношения. Выход находится считай перед носом: пройти по коридору, выйти на улицу, спуститься вниз по склону к побережью и получить ключи от транспорта. И они покинут это проклятое место.       Ги Хун, кажется, улавливает настрой, на подсознательном уровне считывает опасность ситуации.       — Ладно… — даёт своё согласие и замирает.       В следующий миг всё происходит слишком резко, неожиданно. Ги Хун хватает Ин Хо за плечи, разворачивает на сто восемьдесят. И вслед — выстрел.       Кажется, прошли минуты прежде, чем он осознал, что произошло. Он ощущает, как хватка пальцев на его спине крепчает — Ги Хун хватается за Ин Хо, как за единственную опору. Ощущает, как другое тело льнёт и опирается на него. Когда видимость открывается, он замечает офицера — того самого, нового, что должен был застрять со спонсорами. Реакция моментальная: Ин Хо наводит револьвер и стреляет. Замешательство другого — фатальная ошибка. Вот только с убийством угрозы, дальнейший кошмар не желал растворяться подобно дымке.       — Ги Хун… — зовёт он мужчину, крепче хватая в ответ.       Придерживает, когда тот сползает на колени. Фиксирует на своём плече ослабевшую голову. Следует тихое шипение и Ин Хо одёргивает левую руку, почувствовав влажное, быстро расползающееся пятно. Всматривается в собственную ладонь, что измазана в крови.       Он отказывается в это верить.       — В этот раз… я всё же успел… — голос клокочет. Сиплая фраза едва поддаётся распознаванию.       — Молчи! — приказывает слишком грубо, реагирует моментально: спешно зажимает кровоточащую рану, несмотря на сопротивление и болезненное шипение, берёт мужчину на руки и следует к выходу. — Ги Хун, слушай меня внимательно: поддерживай со мной связь, не отключайся, ты скоро получишь всю необходимую помощь, только… Только держись.       Он добегает и выбирается на улицу. В ногах чувствуется заметное напряжение, на которое сейчас плевать. Ведь в приоритете — его жизнь.       

«13:27:00»

      Времени мало. Ещё меньше, чем отмерено на таймере. Ценна каждая секунда. Ин Хо не сомневается, когда выбирает другой путь. Короче, но опаснее за счёт более крутого спуска. Он справится. Он должен успеть.       Ги Хун на его руках болезненно морщится и хрипит, его кожа становится всё бледнее и бледнее. Впереди не видно кровавого растекающегося пятна, но оно чувствуется на ладони, которая обхватывает спину. Значит, пуля застряла где-то там, внутри.       Он старается постоянно поддерживать с ним связь, запинается по непротоптанному маршруту, но продолжает идти вперёд. Пока в какой-то момент не успевает вовремя среагировать, чтобы удержать равновесие.       

*

*

*

      Он не думал, когда увидел позади тёмную фигуру с оружием в руке, прицел которого был направлен на Ин Хо. Он не думал, что так всё может обернуться. Он не думал, что его тело в очередной раз решит за него. Он… Он просто не думал.       А когда последовал выстрел, с постепенной нарастающей болью в области лёгкого, пришло осознание — он успел. Он впервые в жизни успел спасти чью-то жизнь за миг до необратимого. У него впервые получилось среагировать вовремя.       Но потом чувство лёгкого облегчения сменилось невыносимой болью, которая стала всё больше заволакивать сознание.       Ги Хуну не хотелось двигаться. Хотелось, чтобы его оставили и не трогали, потому что каждый шаг Ин Хо, который нёс его на руках, отдавался болезненной пульсацией в груди, в каждом вдохе, в каждой попытке остаться в сознании.       — …помнишь… помнишь, как мы ходили в океанариум? — Ин Хо говорил почти без передышки. Перескакивал с темы на тему. Добивался хотя бы малейшей ответной реакции, которую Ги Хун давал с нежеланием.       Потому что мир перед глазами начинал плыть. Манила перспектива отключиться каждый раз, когда картинка ненадолго пропадала, погружая во тьму. Эта тьма манила, привлекала своим забвением, влекла своим спокойствием. Казалось, что там не будет боли. Этой свербящей боли в области груди, за которую сейчас так отчаянно цеплялся Хван.       Тряска укачивала. Или ему так казалось. В какой-то момент руки озябли и он перестал хвататься за мужчину: пальцы на одной руке разжали ткань макинтоша на спине и рука повисла, вторая — продолжала безвольно лежать на животе. Но он всё ещё слышал и слушал голос Ин Хо, который неаккуратно нёс его, постоянно обо что-то спотыкаясь. Пока мир вновь не перевернулся. Ги Хун не сразу понял, что причиной послужило падение, а не муть, которая кружила у него в голове.       Они оказались на земле. Ин Хо лежал на спине, крепко прижимая Ги Хуна к груди. От этой хватки физически становилось больнее, труднее дышать.       — Ги Хун… Ги Хун, ты меня слышишь? Ты со мной? Ги Хун! — он чётко слышал, как Ин Хо зовёт его, но ответил не сразу. Отчего-то формулировать речь становилось всё затруднительнее, как и поддерживать разум в сознании.       Он промычал что-то, уже не помнил что. Вскоре тело под ним закопошилось и вновь начало тормошить потрёпанное его. Его снова взяли на руки. Сознание тем временем всё больше заволакивала пустота. Боль чувствовалась, но постепенно отступала на второй план. А ещё его накрыло новое понимание, что это — конец.       Что он умирает.       И от этого понимания болезненно сжалось сердце.       Он не хотел умирать.       

*

*

*

      Он костерит себя за непредусмотрительность. За то, что лишний раз подвергает Ги Хуна новым травмам. В его положении лучше избегать резких движений, а он, идиот, только усугубляет ситуацию.       — Ги Хун, эй, Ги Хун, — пытается достучаться он до того, когда замечает слёзы.       Ги Хун плачет. Может, от боли. Может, по какой-то ещё другой причине. Но впервые его слёзы воспринимаются так остро. Впервые отдаются режущей болью в сердце.       Он задыхается, пыхтит и снова едва не валится. Выходит на побережье и падает на колени, в которые тут же врезается множество мелких камней. Руки забиты, ноги горят.       «Вставай!» — приказывает он себе. — «Вставай чёрт тебя подери и иди! Осталось совсем немного…».       Он делает над собой усилие и у него почти получается, пока слабость не окатывает новой волной, когда Ги Хун закрывает глаза и не реагирует. Он ощущает, как родное тело расслабляется в его руках.       — Нет…       Он кладёт Ги Хуна на каменистую поверхность. Проверяет пульс.       — …нет, Ги Хун, открой глаза! — скрещивает пальцы, давит на грудную клетку, оказывая непрямой массаж сердца. — Давай же! Пожалуйста... Ги Хун, пожалуйста, открой глаза…       …двадцать восемь, двадцать девять, тридцать — два вдоха искусственного дыхания. И по-новой: один, два, три, четыре…       — … порядке, всё в порядке, Ги Хун… ну же! Открой глаза, прошу. Поговори со мной!       Собственные слёзы застилают видимость.       — Не бросай меня… пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, прошу…       Внутри всё содрогается и с надрывным всхлипом вырывается наружу. Момент — и всё обрывается, образуя пропасть. Горе заволакивает разум, но не перекрывает понимания: нужно идти дальше. Он не хочет, чтобы всё окончилось здесь, в этом проклятом месте. Лучше уж…       — Всё в порядке… — продолжает шептать он надломленным голосом. — В-всё в порядке. Ги Хун, давай… давай просто будем считать это плохим сном… Давай…       Он дрожащей рукой поправляет его чёлку, прикладывает ладонь к щеке.       — Ги Хун, пошли домой, — говорит почти ровно Ин Хо, беря на руки ещё тёплое, но уже бездушное тело.       Домой.       Да, верно. Давай же вернёмся домой.       Прости меня…       прости…       увидимся на той стороне.       может быть там нам удастся стать счастливыми? вместе.