Существо

      Эдмунд игнорировал вспышки фотоаппарата, носитель которого кружил вокруг стола интервьюера, и как оружие или щит прижимал к себе акустическую гитару, снова схватившись за гриф. Марат сидел близко, Стас стоял чуть поодаль, спрятавшись за Ямахой, но им было точно в той же степени скучно, потому что они не осмеливались перекидываться привычными подколками или сворачивать в интересные для них темы. На протяжении полутора часов они виртуозно и с серьезными лицами в шутку врали в ответ на бессмысленное, чтобы хотя бы так пережить это обязательство, но Эдмунд старался напоминать себе, что это интервью обеспечивает им медийность и рекламу тура, а ему самому — неделю времяпровождения с семьей, вымученную социальную активность, которая не позволит ему поддаться желанию навечно запереться в комнате, и мощную долю адреналина, полезную для здоровья.       Когда приедете в мой город? Откуда энергия на туры? Спасибо за фиолетово-черный. А почему Пикник?       Есть расписание. Самовозобновляется. Ага. Не знаю. Да-нет-да-нет-да-нет, как гадание на ромашке с перерывом на музыкальную паузу, лишь бы не сорвался голос или слова не вылетели из головы. Но рядом Марат, который подхватывает мысль, как только чувствует, что Шклярский сейчас задумается, или когда становится слишком. Они не уставали, кажется, совсем, они и так все рабочее время проводили перед тысячными залами, под записью сотен телефонов и камер, и ответы у них вызубрены и заготовлены, как на экзамене, просто сейчас хотелось на безлюдную улицу. Втроем, вдвоем, одному, но не более, лишь бы не бояться завалить ответ на политически-заряженный вопрос или посмотреть не в ту сторону.       Им не нужно смотреть друг на друга, главное — исправно юморить и слышать родной голос за левым плечом. Не будь Эдмунд художником — ему не было бы нужно зрение, лишь бы запомнить, какое количество ступеней ведет на сцену, да где микрофон, а гитару он найдет и в кромешной тьме, и в аду, и в бреду, и сыграет до разрыва струн, даже если вдруг станет ведомым или потеряет голову. Они достаточно прячут глаза за черными очками, даже сейчас, в кабинете радиостудии, где точно так же, как на концерте, электрический свет бьет в глаза, и голова от черных линз болит гораздо меньше, чем от софитов, прожекторов и лазеров.       Эдмунд Шклярский еще до начала интервью начал строить планы о том, как будет добираться до дома. Если его спутники предложат подвезти его — он откажется. Сейчас как никогда ему хотелось съездить до любимого парка недалеко от центра и прогуляться в одиночестве, забыть ненадолго о том, какая жара стоит в южных городах и какие ледяные дожди идут в средней полосе России, только вспомнить, какая переменчивая в Петербурге весна. Может, поедет через метро, и забежит на обратном пути в хорошую подвальную кафешку. Марат довез его до студии, и он, наверное, не захочет заморачиваться с тем, чтобы везти Эдмунда через весь город, хоть он и был единственным, кто соглашался пойти на любую авантюру или скромное путешествие по первому зову. Даже если Шклярский и хотел бы чаще встречаться и проводить время с друзьями, они часто были заняты, или работали, или устали, или были с семьей. Но свободное время его личное и свободное время Корчемного совпадали, потому что выходной был у них один на всех, и, к тому же, любопытство Марата не позволяло ему отказаться от похода в театр или поездки за город. Он утверждал, что ему не сложно подвозить друга, которому не нравилось сидеть за рулем, и только в удовольствие сопровождать его на интервью, и любыми способами поддерживать его в поездках, но Эдмунд не стремился пользоваться его расположением. Они слишком много времени проводили вместе, и это пагубно влияло на взаимоотношения Шклярского с людьми, которые всеми доступными способами высказывались о нем положительно. Лёня регулярно, хоть и не критично, осуждал его творческие рвения и называл его дураком, когда он собирался произвести на свет по ощущениям невозможное нововведение в группе, и Эдмунд любил подвергаться критике близких, потому что в основном это еще больше укрепляло в его голове идею, которая раньше казалась ненужной, и наспор он был готов превзойти себя, ради ощущения торжества. Но Марат был еще более взбалмошным, на большую часть сумасшедших идей он предлагал вдвойне безумные, и в противостоянии их лихорадочных помешательств выходила не выполнимая идея, а творческий монстр Франкенштейна, который не переживет их и без того сложную концертную рутину. Марат разбирался в их финансах и по большей части отвечал за воплощение этих самых идейных безумств, но он не мог не попытаться доказать, что можно делать больше, выше и сильнее, даже когда знал, что это физически невозможно. И это стопорило энтузиазм Шклярского, потому что чем дальше заходили споры на повышение, тем менее возможной и интересной ему казалась изначальная мысль, особенно в сравнении с яркой, заманчивой фантазией. А Марат, наспорившись и угомонив свои полемические пристрастия, брался убеждать коллегу, что его первая идея достойна сцены, что ее нужно доработать любой ценой, и предлагал варианты реализации. Они не смогли бы жить без этих разговоров, но в процессе только раздраженно перебивали друг друга.       Если бы Эдмунд Шклярский не умел злиться или совершенно не испытывал чувств, он бы все равно стал играть. В меньших залах, конечно, но у него всегда была бы привычка, а привычку он ценил высоко, как и рутину, с ней не сойти с ума от пресыщения ударами судьбы. Ну и пусть он никогда больше не испытывал бы умиления, когда брал в руки кота, или не злился на коллег, которые прогуливают репетиции, или никогда не спорил бы с ними, или не мог бы с чувством писать своих песен и книг… Ну и играл бы Роллингов на выезде. Зато ему не пришлось бы прикусывать язык, когда незнакомые организаторы не пускали их в зал, и он бы не срывался на коллег, когда их мнения и желания расходились до такой степени, что невозможно было работать.       Что касалось разногласий.       — Ну зачем ты ей сказал про фестиваль? Мы еще даже о составе концертов новых не договорились, не то, что о летних турах.       Корчемный только задорно улыбался.       — Так устроим. Или у тебя на лето другие планы? Новую работу нашел?       — Марат! Еще рано! Мы половину лета опять проведем в ожидании, будет он, не будет, они сами не знают, когда у них организаторы оживут, нам не резон выделять столько времени на бесплодное выжидание, тем более обещать что-то.       — А я ничего не обещал, я мастер перифраз, почти фокусник. Не захочешь ехать — никто ничего не скажет, поверь, — Корчемный убеждал его по пути до машины.       Эдмунд забылся в своем недовольстве по поводу массы неосторожно сказанных на интервью фраз, и когда Марат открыл ему дверь на пассажирское сиденье, он впал в ступор.       — Марат, я не поеду.       Его басист зеркально отразил замешательство.       — Что? Ты серьезно? Из-за фестиваля, что ли?       Эдмунд отмахнулся и сам закрыл дверь машины за Корчемного.       — Нет, нет-нет, я забыл сказать. Я хотел пройтись, сам съезжу до парка. Можешь отвезти гитару на студию?       — Могу конечно, но может все-таки подвезти? Тут до ближайшей станции час пешком чапать, зачем?       Его басист не любил отпускать его одного в людные места, хоть и знал, что с ним ничего не будет, переживет случайную социализацию, но не мог не думать о том, что сам иногда сухо переносит взаимодействия с людьми, которые знают о нем больше, чем он знает о них. И как бы хорошо Шклярский не знал Петербург — он не застрахован от косвенной агрессии окружения. Впрочем, вдвоем их узнают чуть чаще. После вежливого отказа Корчемный погрузил гитары в багажник, захлопнул за собой водительскую дверь, но, прежде чем завести машину, выглянул из салона.       — Эдик! — он крикнул уходящему другу вслед. — Ты это… А, не важно.       Он хотел сказать «будь осторожнее», но это было бы глупо и бессмысленно. Эдмунд знал, куда идти и по каким районам. Его лидер помахал ему рукой и прогулочным шагом пошел дальше. Даже если ему и хотелось услышать это «будь осторожнее» — переспрашивать он не рискнул.       Путь до метро занял час, спокойная прогулка, как он и хотел. В метро было иначе. Не час пик, но всё же. У входа его встретили горячий порыв ветра и запах железа, пыли и резины, из детства знакомый и почти домашний, потом медленный, уводящий ближе к кипению ядра земли эскалатор, но там заканчивались тишина и запах весенних цветений.       Противоположная сторона платформы принесла старый поезд, скрежещущий тормозами и свистом ветра; звук, разрывающий барабанные перепонки. Здесь все было шумно, Эдмунд даже почти пожалел, что не поймал автобус или такси, но его слишком тянуло погулять сразу по всем достопримечательностям города, включая метро.       Интересно, что бы он делал, не будь у него слуха? Совсем не будь, до глухоты. Потеряй он его сейчас — работал бы на мышечной памяти, струны любят его, он смог бы запомнить порядок перебора. Или ушел бы с головой в картины, может поэзию. Для них не нужно ничего слышать, так даже полезнее — сложнее отвлечь от работы. Работы, в которой не будет Лёни и Марата, Игоря, Кости, Вити, никакой команды не будет, никакой семьи, кроме кровной. Нужно ему это?       Его поезд известил о своем прибытии порывом холодного ветра. Метро — контрасты. Снова грохот и визг, и Эдмунд Шклярский ловит свое отражение в мелькающих окнах. Он вдруг — не более, чем серая неподвижная фигура в стекле, бледный, как моль, в полупрозрачных черных очках. Господи, что же с ним будет? Что будет с ним, если он станет позволять себе терять? Слепой художник, глухой музыкант, бесчувственный писатель. Мультиинструменталист без рук. Всю жизнь держался, кажется, только за самого себя, а теперь хочет самолично лишить себя работы и заработка. Не дело. Чем быстрее они соберутся обратно в путь — тем скорее он взбодрится.       Все же стоило ему поехать с Маратом, он бы выяснил, как отвлечь коллегу от меланхолии. Без него тоже — как без рук. Если кого-то из команды вдруг накрывало, они уходили в подпол, никому ничего не говоря, а если об этом узнавали товарищи — страдалец подвергался разговорам по душам. Эдмунд раньше чаще остальных склонен был к одиноким размышлениям в темноте, но со временем это прошло, он стал ощущать в себе меньше разлада. Непрерывной борьбы духа и плоти, когда душа выбирает сторону. Глубокая расколотость и внутренний трагизм на фоне прошедших лет стали казаться глупостью тогда, когда он понял, что не сможет победить себя. Как плакат с котенком, висящим на ветке под надписью «держись». Он держался долго, упорно, но, совсем недавно, незаметно для себя, отпустил, отправляясь в свободный полет. И обнаружил, что он не над километрами под птичьим взглядом, а в космической невесомости, и что он — крупица космической жизни, и его страхи никогда не стоили того, чтобы шестьдесят с лишним лет висеть над неизвестностью с закрытыми от страха глазами. Или это он пережил свою вселенную, схлопнувшуюся вокруг него в один миг, и не заметил, когда это случилось, потому что не смел открыть глаз, или так было всегда, но голова его затуманена была беспокойствами и тревогой с самого начала. У него оставался только один неразрешенный вопрос. Он не знал, один ли он. Он не одинок, но один ли он? Если спящий пассажир метро, в ответ на твои мысли, кивает головой, потому что поезд качается из стороны в сторону, не знак ли это? Человек не может сам превзойти грех, значит должен быть кто-то, кто позволит больше ничего никогда не терять.