забытые клятвы

      — Малфой? Привет, — голос, до ужаса знакомый, прозвучал так просто, будто и не было этих пяти лет.       Драко сначала глупо улыбнулся. Наверное, какой-то остроумный идиот из авроров решил посмеяться и выпил оборотное зелье. Но никто не смог бы воссоздать его настолько точно. Ни один самозванец не смог бы смотреть так… по-поттеровски.       Он стоял перед ним — живой. Настоящий. Только совсем другой.       Лицо стало резче, будто вырезанное ножом. Под густой бородой скрывались морщины, в которых, как в шрамах, застыла боль. Зеленые глаза больше не светились — они теперь были тяжелыми, тусклыми, как вода после шторма. Взгляд, который когда-то согревал, теперь вызывал дрожь — он видел слишком многое. Слишком страшное.       Гарри стал крепче. Шире в плечах, мощнее. Но эта сила не говорила о победе — наоборот, она кричала о том, сколько пришлось выдержать. Как будто каждое его движение держится на воле, а не на мышцах. Как будто если он сейчас остановится — рассыплется в пыль.       Это был чужой человек.       И всё же — это был он.       Привычный хаос на голове: те самые чёрные вихры, как будто Поттер все эти года отказывался расчёсываться. Драко даже почувствовал, как палец поднимается — словно рефлекс, взмахнуть палочкой и пригладить эту вечную катастрофу. Как раньше. Но рука дрогнула и замерла в воздухе.       Он стоял, как окаменевший. И всё, что мог — это улыбаться, как идиот. Как будто это нормально. Как будто он не умирал внутри последние пять лет.       — Я искал Рона, его нет в его кабинете, — продолжил Гарри, чуть приподняв бровь. Спокойно. Слишком спокойно.       На нём была маггловская одежда — старая куртка, вытертые джинсы, как всегда нелепо сидящие. И даже это внезапно стало любимым. До боли. Поттер протянул руку и мягко встряхнул его за плечи. И Драко… отмер.       И всё хлынуло. В одно мгновение.       Это он. Его Поттер. Потти-горшок. Гарричек. Те самые изумрудные глаза, те самые губы, изогнутые в слабой, тёплой улыбке, которая раньше лечила всё.       У Драко перехватило дыхание. Под ложечкой что-то болезненно сжалось, будто внутри провалился пол. Мутило. Все звуки стали как под водой. Он не мог понять — то ли закружилась голова, то ли просто мир пошатнулся под ногами.       Это было не возвращение. Это было наказание. Или, может быть… последняя надежда. Подарок Мерлина. Или насмешка.       Он не знал. Только чувствовал — он не готов. Ни к этому лицу, ни к этим глазам, ни к тем воспоминаниям, что сейчас, как ножи, резали его изнутри.       — Гарри… это правда ты? — голос дрогнул, сорвался с губ Драко, почти шёпотом. Он не думал, не контролировал себя — просто протянул руку, кончиками пальцев коснувшись воздуха у щеки мужчины, как будто проверял: реальность ли это, или очередной ночной кошмар, принявший приятный облик? — Это не мое больное воображение?       Но Гарри резко перехватил его за запястье. Движение было почти рефлекторным — быстрым, жёстким, как у зверя, которому больно, если к нему прикасаются. Драко вздрогнул, но не отпрянул. Он не обиделся. Просто замер.       — Если я плод твоего воображения, мог бы хоть выбрать джинсы, которые не разваливаются на глазах, — Гарри усмехнулся. Быстро, натянуто. Отпустил запястье. И словно поставил стену.       Драко не засмеялся. Он даже не улыбнулся — просто почувствовал, как его грудь начала сжиматься. Не от смущения. От ужаса. Потому что перед ним стоял Гарри, но был ли это его Гарри?       — Я искал Рона. Авроры сказали, он ушёл в другой отдел, — добавил Поттер, и его голос снова стал ровным, почти безжизненным. — Ты не видел его?       — Местонахождение Уизли меньше всего интересует меня сейчас, — резко сказал Драко, делая шаг ближе. Почти на автомате. Он не знал, что сделает, когда дотронется до него. Обнимет? Ударит? Упадёт в ноги? Он просто должен был быть рядом, ближе. — Откуда ты? Как давно?       Гарри нахмурился, и в его взгляде мелькнула что-то странное — как будто он не понимал, о чём его спрашивают. Или понимал.       — Постой, Драко. Это конфиденциальная информация, — его голос стал чуть тише, почти насмешливым. — Только для самых близких, понимаешь?       — Что ты имеешь в виду? — Малфой не сразу осознал, что губы его сжались в тонкую, бледную линию, а руки дрожат. Он едва сдерживал себя, чтобы не сорваться. Он хотел кинуться к нему. Запустить пальцы в эту чертову копну волос. Сжать, прижать к себе с силой. Пахнуть им. Почувствовать снова его кожу под ладонью. И уже никогда не отпускать. Но Гарри не тянулся в ответ.       — Это… вещи, которые я не могу обсуждать с каждым. Только с теми, кому доверяю. — Гарри чуть наклонил голову, и уголок его губ поднялся в ленивой полуулыбке. Это было как плевок в лицо. Холодный, почти равнодушный. И всё же — без злобы. — Как ты, Малфой? Почти не изменился со школы.       Добавил он с лёгкой усмешкой; и в этот момент Драко понял. Почувствовал, как земля под ним качнулась. Все его мысли внезапно встали на место. И всё рухнуло. Он не помнит. И до того, как он успел задать хоть один вопрос, сзади раздался окрик:       — Гарри! — Рон появился из-за поворота, выглядя неожиданно собранным: свежевыбрит, в чистой рубашке, с прилизанными волосами, как будто только что с важного совещания. За его плечом шла Джинни, неспешно, но уверенно.       — Только что пришли бумаги, — сказал он, подойдя ближе, — ты официально восстановлен. Завтра — снова на службе.       Драко продолжал молчать. Он замер — весь, от глаз до кончиков пальцев. Всё вокруг него будто замедлилось.       А потом Гарри посмотрел на Джинни. И в этом взгляде не было ничего лишнего — только тихая уверенность. Признание. Привычность. Та самая домашняя, неошибочная нежность, которой, как когда-то казалось Драко, он был единственным адресатом.       Он даже не сразу понял, что сжал руки в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Боль была глухой, костяной — как если бы под грудной клеткой что-то лопнуло.       Джинни подошла ближе и, не говоря ни слова, обвила руками шею Поттера, оставив на его щеке быстрый, чуть влажный поцелуй. Гарри даже не вздрогнул. Он обнял её в ответ. Естественно. Мягко. И с полной отдачей.       А Драко…       Драко наблюдал это всё, не в силах двинуться. Внутри него бушевал шторм, и в каждой волне звучало одно и то же:       «Это мой Поттер. Мой, чёрт побери. Как ты смеешь?»       Но Гарри не смотрел на него. Не замечал. Все его внимание было сосредоточено на девушке рядом. Он не отшатнулся от её рук, как от рук Малфоя. Не напрягся. Не поднял барьер. Он просто был с ней. Словно бы Драко — пустой фон. Он будто стер его из своей реальности.       А самое страшное заключалось в том, что все — весь Аврорат, весь магический Лондон, даже сраные «Ежедневные Пророки» — знали, кем был Малфой для Поттера. Не просто сослуживцем. Не просто случайным любовником. А настоящим. Тем самым.       И теперь Гарри стоял с другой, так, будто вся та история… просто не существовала. Как будто она была сном. Иллюзией. Только Драко помнил. И в этом — была самая подлая, самая изнуряющая боль.       Между Поттером и Уизли мелькнул короткий разговор — Драко не слушал. Он вдруг остро, почти физически, ощутил, насколько одинок в своей боли. Рядом мелькали короткие тёплые улыбки. Те самые, в которые он никогда не вписывался.       Он стоял и смотрел только на Гарри.       А Гарри… даже не взглянул в ответ. Ни короткого кивка, ни формальной вежливости — ничего. Лишь мимолётный, не узнающий взгляд, будто между ними никогда ничего не было. Он ушёл с Джинни, а Малфоя оставил там — одного, затерянного, как выброшенную вещь.       Уизли рядом шумно вздохнул, будто набирая как можно больше кислорода в легкие, готовясь к сложному разговору. Он аккуратно повернул к себе блондина за локоть, стараясь заглянуть в его отрешенные серые глаза. Драко не поддавался — еще немного внимания в его сторону, и он наверняка позорно расплачется.       — Эм… у меня ещё остался эль, — негромко предложил Рон. Пальцы сжались — по-дружески, с тревогой. Малфой смотрел в пустоту, туда, где лифт скрыл Гарри. Он был где-то вне себя, почти не ощущая собственное тело.— Ты побелел весь. Пойдём?       — «Конфиденциально». Только для «близких». — Голос Драко был тихий, ровный. Без истерики. Только глухая усталость. — Я искал его почти два года. Спал под открытым небом, ломал свои палочки… ел воздух. Думал, он мёртв. Думал и сам сдохну следом. А теперь — я не подхожу под определение «близких».       — Причина простая. Ты бы сам понял, если бы немного остыл, — сказал Рон, чуть тише. Он всё ещё держал Драко за локоть, но хватка стала мягкой, почти осторожной. — Его голове нехило досталось. Он помнит тебя… только по Хогвартсу. По тем временам. Обзывания, конфликты. Волосы, залитые гелем. Всё, что врезается в память, когда не знаешь человека по-настоящему.       Он попытался усмехнуться, словно в полушутку — но усмешка получилась уставшей. Драко молчал. Глаза его были всё там же — на лифте, за которым исчез Гарри.       — Откуда он?       Рон сжал губы, будто всё это время надеялся, что вопрос не прозвучит.       — Уэльс, — произнёс он тихо. — Те самые.       Он отвернулся, уставившись в стену, словно в ней была дыра, ведущая куда-то подальше отсюда.       — Пять недель назад нашли его в том логове, с выводком нунду, — продолжил он после паузы. — Он был… в хреновом состоянии. Всё это время проходил в Мунго восстановление. Джинни почти не отходила от него. И да, тех, кто это сделал, я прикончил сам. Своими руками. Недавно, ты помнишь.       Малфой не слушал. Он услышал только: «пять недель».       — Пять… недель? — прошипел он. — Ты знал. И не сказал.       Всё в нём закипало: злость, обида, тошнотворная ревность, ощущение предательства. Его голос дрожал.       Рон вздохнул. Глубоко, как человек, который тысячу раз прокрутил в голове, что скажет, но всё равно не нашёл нужных слов.       — Слушай… — начал он, сжимая пальцы на локте Драко чуть крепче. — Я дал обет. Перед Министром. Мы все. Никто не имел права говорить.       — Значит, и ты считаешь, что не вхожу в число близких. — Голос ровный, почти спокойный. Только челюсть сжата до хруста. — Хотя, казалось бы… я был с ним, когда он задыхался. Варил ему зелья, когда он не мог встать с кровати. Стоял рядом у могил его родителей.       Он сделал короткую паузу.       — Мы делили всё — дом, кровать, жизнь. И этого, видимо, недостаточно, чтобы просто знать, что он жив.       Малфой метался взглядом по потолку, по стенам, по пустоте, пытаясь зацепиться за хоть что-то, что не рушилось бы под ногами. В груди стыло. На смену злости пришла горечь, ржавая и тяжёлая. Слёзы подступали мерзкими иголками, щипали глаза. Он моргал — слишком часто. Он не должен был заплакать. Не перед ним. Не здесь. Стиснутые зубы сводило судорогой.       Рон не ответил. Он опустил глаза. Вид у него был такой, будто он проглотил осколок.       — Я знаю, — только и сказал он. Несколько часов назад он кричал на всех авроров, портил настроение одним своим видом, а теперь — жалкий, вжавшийся в плечи человек, полный сожаления. — Знаю, что был тебе должен. Но, поверь, для вас обоих это лучшее. Гарри… он ничего не помнит. А у тебя есть Нотт.       — Ну да, конечно. — Драко усмехнулся. Глухо. Сдавленно. — А ты сразу решил: вот он, шанс. Вернём всё на круги своя. Рыжая невеста, как в сказке. Твоя сестра рядом, всё как должно быть.       — Драко, — Рон говорил тихо, почти извиняясь. — Ты же сам видел, как он на неё смотрит. Он влюбился в неё. По-настоящему. Снова.       И вот тут Драко почти зашатался. Не от боли — от злости. От обиды.       — Конечно, тебе лучше знать, — Он ткнул пальцем в грудь Уизли, резко, с болью. — Я доверял тебе. Я вытаскивал тебя из дерьма, Рон. Крыл тебя. Помогал. Был рядом, когда все от тебя отворачивались. А ты? Ты просто плюнул мне в душу. Достойный поступок.       Он с силой воткнул в грудь Уизли смятые бумаги, не до конца подписанные Ноттом. Тот не отшатнулся — только побледнел. Драко на секунду задержал на нём взгляд — острый, злой, сломанный. А потом резко развернулся и пошёл прочь.       — Эй, стой, куда ты? — С заметной тревогой прикрикнул Рон ему в спину. Блондин даже не обернулся. — Давай лучше вернемся ко мне в кабинет, Малфой, поговорим.       — Сдохни со своими разговорами.

***

      Драко выскользнул из камина в столовую, спеша стряхнуть с плеч пепельно-темную золу. Домовики раздвинули тяжелые бархатные портьеры — и мягкий солнечный свет окутал помещение, играя на полированных поверхностях и создавая мерцающие блики. Тусклое убранство комнаты будто оживало под редкими солнечными лучами, словно вспоминая давно забытый вкус света и тепла.       Скинув мантию, где попало — домовики сразу же поспешили забрать её на стирку — Драко устремился на второй этаж, в спальню. Комната встретила его привычной тишиной и безупречным порядком: заправленная постель, аккуратно выглаженная одежда Теодора, бережно перекинутая через спинку стула, и ровный, мерный тик часов, от которого в воздухе витала невидимая гармония. Всё было настолько идеально — словно в тихом, светлом островке спокойствия, контрастируя с мрачным и шумным домом на площади Гриммо, откуда он уехал вскоре после пропажи Гарри.       Оставаться одному в стенах дома Блэков, с воющей от недовольства Вальбургой и вечно причитающим Кикимером не хотелось. И хоть они оба относились к нему с почтением, как к наследнику великого рода Малфоев, их навязчивое присутствие вызывало внутреннее раздражение и усталость. Поэтому, забрав лишь пару ненужных вещей, Драко с тяжёлым сердцем вернулся в мэнор к родителям.       Дом Тео был другим. Светлый, собранный. Нормальный. В нём не прятались докси и не взрывались проклятые книги, не звенели на полках фамильные урны с тяжёлой историей. Скитт — его любимый домовик — вязал для них свитера, ставил на утро чай с молоком и всегда делал что-то фоновое: напевал при уборке, шуршал страницами книг, сортировал письма. Всё здесь будто было создано, чтобы дышалось легче. Уют, даже с налётом маниакального порядка и аристократичности, был настоящим. Не декоративным, как в поместье Малфоев, не болезненным, как в доме Блэков.       Малфой рухнул в постель прямо в рабочей одежде, не утруждая себя ни переодеться, ни привести мысли в порядок. Он просто накрылся одеялом — будто надеясь, что его тяжесть приглушит боль внутри. В голове звенело одно имя. Поттер. Как заклинание, как проклятие. Имя, которое пульсировало в висках, выбивая дыхание, заполняя всё вокруг.       Серые глаза скользнули по комнате и остановились на часах — стрелки только что пересекли полдень.       Он ещё мог бы быть в Министерстве. Должен был быть. Драко Малфой никогда не позволял себе прогуливать работу. Он относился к ней с подчеркнутым уважением, несмотря на своё презрение к половине коллег и театральную важность Уизли. Но сегодня — всё было иначе. Сегодня не было смысла. Ни в Аврорате, ни в жизни, ни в чертовом порядке, что он выстраивал годами. Сегодня он просто не мог.       Пальцы дрожали. Под горлом стоял ледяной ком. А в глазах — мерзкое, выматывающее щипание, знакомое до боли. Он зажмурился, будто пытался запереть в себе слёзы. Хотелось стать этой кроватью. Бесчувственной. Статичной мебелью. Вещью. Чем угодно — только не тем, кем он был сейчас: живым и горящим изнутри.       Пять недель назад. Пять. Найден Поттер. Как символично. Пять лет назад он исчез. Проклятая пятёрка. Число, что теперь звучало, как приговор.       И всё это время… Всё это время Малфой жил своей новой, «нормальной» жизнью. С Теодором. Работал в долбаном Аврорате. Кормил свою любимую сову. Навещал родителей по выходным. Засыпал в чужих руках, с которыми давно свыкся. И только теперь эта нормальность казалась ему невыносимо предательской.       Но сильнее всего Драко бесило именно это — тягучее, отравляющее отвращение к себе. К своему телу, которое так легко поддалось чужому прикосновению. К Теодору, чья нежность стала капканом. К этому вычищенному до блеска дому, в котором он позволил себе почувствовать безопасность. Он возненавидел каждую чашку, каждую тихую ночь, каждый дурацкий завтрак под песню Скитта — за то, что они стали обыденностью. За то, что он, черт возьми, привык.       Какого черта он просыпался в чужих объятиях? Как позволил себе быть согретым тем, кто не был Гарри? Как осмелился есть за общим столом, касаться, делить постель — в то время как Поттер, измотанный и молчаливый, лежал под медицинскими чарами, окружённый Роном, и, вероятно, целовал Джинни теми же губами, что когда-то целовали его.       Драко продолжал думать о нём. Каждый чёртов день. Даже после стольких лет. Даже похоронив память о Гарри в самых дальних, глухих уголках сознания, где не было света, только пепел. Поттер был его болезнью похуже Нотта — затяжной, мучительной. Его личной хандрой, проклятьем, которое ни одни чары не могли излечить. Он был как драконья оспа, оставившая рубцы на сердце; как испорченное зелье, которое казалось целительным, но только разрушало изнутри.       Вот только Поттер, тот самый Поттер, больше ничего не чувствовал. Или научился не чувствовать. Он не удерживал взгляда, не дрожал голосом, не выдыхал имя Драко как нечто священное — нет. Он смотрел на него как сквозь мутное стекло, в котором нет отражения.       Так Драко сам когда-то смотрел на однокурсников, имён которых больше не помнил. И именно этот взгляд Гарри — отрешённый, чужой — оказался самым невыносимым из всех ударов.       — Хозяин Драко бледный… и сильно переживает, — раздался у изножья тоненький голосок Скитта.       Он не ответил. Даже не повернулся. Лишь укрылся с головой, как ребёнок, прячущийся от мира под одеялом.       Скитт не настаивал. Лишь через мгновение послышался мягкий звук — чашка с тихим стуком опустилась на прикроватную тумбу. Вместе с ней — блюдце с кусочком пирога.       Запах сладкой патоки и имбиря медленно наполнял комнату, цепляясь за ноздри, как напоминание о чём-то добром, давно утерянном. Драко не двигался. Только одеяло чуть шевелилось от его дыхания. Где-то в груди пульсировало — едва слышно, едва ощутимо. Всё казалось приглушённым, будто он погружался под толщу воды.       Часы продолжали свой неспешный бег — тик-так, тик-так, — дробя его тишину и мысли. Шум улицы за окном — далёкий, ненастоящий. Шорох домовика, тихо поправившего подушку под головой — будто из другого мира. Ароматы — выпечка, легкий ветерок в шторах, немного запаха дыма из камина — всё перемешалось, создав нечто вязкое, успокаивающее.       Он начал медленно проваливаться в бессознательный сон.

***

      Очнулся Драко, когда за окном уже давно опустилась ночь. Темнота окутала дом, как тяжелое покрывало, и всё казалось каким-то неправильным — слишком беззвучным, слишком чужим. Он не спал, не по-настоящему. Скорее… провалился в черную зыбь, где нет ни снов, ни отдыха. Просто закрыл глаза — и открыл их обратно, с ощущением, будто не прошло ни минуты.       Ни шороха. Ни тиканья часов, ни шарканья маленьких ножек Скитта, ни тихого пения эльфов в коридоре. Мертвая тишина. Заколдованная, искусственно созданная. Очевидно, домовик постарался — хотел уберечь его от любого раздражителя. Хоть немного. Хоть на миг.       Не думая больше ни секунды, Драко рывком сел на постели. Он чувствовал себя разбитым, но не позволил себе задержаться в этом состоянии. Мятая рубашка топорщилась на плечах, брюки были измяты, на манжетах следы сна. Увидел бы его Теодор — сжал бы губы, сцепил руки на груди и посмотрел бы с той самой укоризненной, чуть ироничной гримасой, от которой у Драко вечно сводило скулы.       На тумбочке стояла кружка — всё ещё тёплая, зелёный чай с лёгким паром, и кусочек паточного пирога, аккуратно посыпанный сахарной пудрой. Мягкий жест. Забота. Но от одного только взгляда на еду его передёрнуло. Сухость во рту напоминала наждачную бумагу, но пить он не стал. Он просто встал, резким движением стянул мантию со спинки стула — похоже, Теодора — и в ней, даже не застёгивая, вышел в коридор.       На первом этаже было тихо, но уже не до звона. Где-то за стеклом кто-то ухал, отрывисто, тоскливо. Когда он вошёл в столовую, понял — сипуха. Знакомая.       Расплывшаяся, взлохмаченная сова Уизли сидела на подоконнике, по-дурацки глядя на него сбоку круглым глазом. К лапе была привязана ленточка с письмом.       — Проваливай. И не смей больше приносить мне ничего от Уизли, — процедил Драко. Голос его был хриплым, сухим, злым.       Сова, как и всё в его жизни сейчас, оскорбилась молча. Только нахохлила перья, издала укоризненное угуканье и с обидой — настоящей, птичьей — расправила крылья. Через мгновение исчезла за чернильно-ночным стеклом.       Пусть Уизли навсегда застрянет в этом Министерстве с его тупыми бумажками. Пусть его письма сгниют и сгорят вместе с ним.       «А если что-то случилось с Поттером?»       Мысль вонзилась, как клинок — быстро, без спроса. Пульс рванул, сердце громко ударило в груди, и Драко рывком метнулся к окну, но… слишком поздно. Сипуха уже исчезла в темноте, растворилась в небе, как дым от давно забытого пожара.       Раздраженно дернув плечом, Малфой прошел до камина. Зачерпнул как можно больше каминного пороха и скрылся в ярко-изумрудных язык пламени.       Чужой дом встретил его тихой, призрачной мелодией, доносившейся со стороны заколдованной арфы в углу. Волшебные струны играли сами собой — убаюкивающе и тревожно одновременно, как будто предчувствовали бурю. В мягких отсветах свечей мерцали ожившие портреты: мужчины на них что-то горячо обсуждали, но не смели перекрыть музыку. Их приглушённые голоса были похожи на эхо забытого прошлого.       Драко не сразу нашёл Блейза. Тот сидел в своём кабинете, едва освещённом зелёным светом зельеварного котла. Домашняя рубашка с засученными рукавами казалась чуждой этой мрачной, насыщенной атмосферой. Он был спокоен, как всегда, сосредоточен — читал старинный фолиант, держа в руке крошечный мешочек с высушенными жалами веретенниц.       — Настаиваться будет месяц, — негромко произнёс Забини, бросив одно жало в варево. Смесь вспыхнула ярким, болезненно-алым светом, будто отозвалась на его голос болью. — Хочу усовершенствовать антидоты от проклятий. Расширяю коллекцию. Ты ведь разбираешься лучше меня — обязательно ли использовать только свежие жала, или сушёные тоже подойдут?       Драко молчал. Он стоял в дверях, будто застрял между двумя мирами. В этом доме — зелья, тепло, дружественный голос приятеля. А внутри — пустота и холод, липкий, как зелье, неудачно сваренное в юности. Мысли его были не здесь. Они тонули в зелёных глазах Поттера, в которых уже не было места для него.       — Ты знал? — спросил Драко тихо, но в голосе проскользнула усталость. Блейз повернулся, не спеша, без тени жалости в глазах, но с пониманием. Потушил огонь под котлом одним движением волшебной палочки, словно сбрасывая с себя чужую драму.       — Да.       — И не счёл нужным сказать?       Забини с иронией улыбнулся, расправляя плечи.       — Ты мой лучший друг, Драко, а не жертва для утешений. Я уважал твоё право увидеть его своими глазами. Без чужого вмешательства или подсказок.       — Едва ли мне легче от этого, — голос срывался, дрожал, словно хрупкая нить, на грани разрыва. Малфой поджал губы, пытаясь сдержать волну боли, что рвалась наружу, но слёзы уже поднимались, горькие и несправедливые, как яд. Он сжал кулаки, сражаясь с собой. — Все решили, что молчание — это милосердие. Что лучше скрыть правду. Но я был его… Я был тем, к кому он мог бежать, когда мир рушился. Его тихим убежищем в безумии. А теперь… теперь я для всех — пустой звук, эхо без смысла, тень, которой он предпочитает не замечать. Словно я был никем. Пустым местом в его истории.       Блондин склонил голову, пальцы сжались у переносицы, как будто сдерживая крик внутри. Он не ждал жалости — не просил утешения. Ему было достаточно просто на мгновение поделиться этой режущей болью, которую не мог вынести в одиночку, этим скребущимся огнём, разрывающим сердце на части.       — Ладно, оставим эти сопли. Что ты спрашивал у меня насчет веретенниц? Хочешь сварить летучие шипучки? — Хоть голос Драко заметно дрожал, он постарался криво усмехнуться. Шмыгнув носом, он оторвался от дверного косяка и прошел к котлу.       Блейз молча наблюдал за Драко несколько долгих секунд — и не потому что не знал, что сказать, а потому что из всех возможных слов он предпочёл бы тишину. Но всё же заговорил — спокойно, сдержанно, будто комментируя погоду за окном:       — Серьёзно, Драко? Ты правда сидишь здесь и плачешь, потому что тебе, великому Малфою, не сообщили первой же совой, что Поттер вернулся? — Блейз громко хмыкнул, будто ему смешно до слёз, как будто все это — одна большая шутка. — Прости, что Министерство не устроило пресс-конференцию с фейерверками. Жизнь, представь, не крутится вокруг твоего тонкого внутреннего мира.       Драко резко отвернулся, будто хотел спрятать лицо, но не успел — его губы дрожали, а в глазах, несмотря на весь лед, блестела несдержанная боль.       — Валяйся, сколько хочешь, но давай по-быстрому. Мир не остановился. И никто не будет вытаскивать тебя из ямы, кроме тебя самого. Ты — Малфой. Не сопливая девчонка, которой не дали открытку на праздник.       Он подался вперёд, отложив банку с ингредиентами, и чуть помедлил — как будто внутренне решал, стоит ли продолжать:       — Давай лучше мы отправимся сейчас в паб, ты вольешь в себя бренди и вытащишь голову из своей задницы. Если нет, то я тебя туда волоком потащу. Выбирай.

***

      Драко выбрал очевидный вариант.       Они заняли столик в самом тёмном углу паба неподалёку от Косого переулка — в том самом, где запах пережаренного чего-то давно не определяемого впитался в мебель, а пьяные волшебники, кажется, были пришиты к своим табуретам с самого открытия. В воздухе висела плотная, зловонная смесь сигаретного дыма, спиртного и усталости. Кто-то завывал песню про запретную любовь к кентаврам, кто-то спорил о квиддиче, стуча кружкой о стол.       Блейз и Драко здесь смотрелись так, будто ошиблись местом. Вышитые мантии, выпрямленные спины, слишком чистые рубашки для местных засаленных столов — всё это привлекало к ним слишком много интереса окружающих. Особенно со стороны пьяных ведьм, у которых в глазах плескалось не столько вино, сколько похотливое любопытство.       Драко не придавал значения, но Блейз, разумеется, купался во внимании: ухмылялся, ловил взгляды, бросал в ответ такие, от которых у некоторых ведьм начинали трястись пальцы на бокале.       — Место поганое, но бренди здесь отменное, — под общий гул сказал Блейз, не спеша потягивая напиток из бокала. Он развалился на стуле, как у себя дома. — Напиваться, правда, не стоит. Карманы обчистят. Да и мне завтра дежурить.       Малфой не рассмеялся. Он и не собирался. Он не смотрел по сторонам, не отвечал на взгляды, не искал знакомых. Он уставился в кружку, как будто в янтарной глубине бренди хранились подсказки к жизни. Может, там действительно было послание от судьбы, просто очень мелким шрифтом.       Он старался не думать о Поттере. Но, Мерлин побери, он сегодня его увидел. Живого. Реального. Стоящего в трёх шагах, дышащего, двигающегося, смотрящего… сквозь него. И он, Драко, должен был хотя бы позволить себе подумать об этом. Не о Поттере-Избранном, а о том, что Гарри выжил. Вытащил себя из ада. И не имеет значения, помнит он его или нет — он жив, и этого было достаточно, чтобы мир снова пошатнулся. Но сейчас — надо было выжить самому.       Выключить голову, заткнуть сердце. И Блейз, в своей бесконечной наглости и беспечности, идеально для этого подходил. Драко осушил кружку одним глотком. Как зелье. Как яд.       — Я послал Уизли. И не пойду завтра на работу. Потому что там будет Поттер. — Малфой чуть погодя, добавил. — И не только поэтому. Пусть подавятся своими отчетами.       — А Нотт твоё внезапное духовное просветление одобрит? — Поинтересовался Блейз и, наплевав на приличия, закинул ногу на соседний стул, будто сидел на кухне в трусах.       — О, поверь, для Тео это не просто радость — это почти эротическая фантазия, — устало усмехнулся Драко. — Он столько раз просил меня уйти из Аврората, как будто я изменяю ему не с людьми, а с протоколами. Так что пусть считает это исполнением желаний.       Он снова уставился в пустую кружку. Там всё так же не было ответов. Ни на один вопрос.       — Я его не узнал, Блейз, — тихо сказал он, будто случайно.       — О чем ты?       — Это был Поттер, но не мой. Ни голос, ни взгляд, ни походка. Как чужой. Как будто у меня его отняли, а вернули кого-то другого. Или хуже — он сам выбрал быть другим. Без меня.       Блейз сидел неподвижно, словно скульптура, и молча всматривался в бледное, почти измождённое лицо перед собой. Его глубокие, тёмные карие глаза не отрывались от каждого мелкого движения Малфоя — как нервно подрагивал кадык, будто пытаясь подавить комок в горле; как пальцы, слишком крепко обхватившие холодную кружку с бренди, сжимались до белизны; как быстрым, почти рефлекторным движением язык пробегал по пересохшим губам.       В этом всём проскальзывала боль — не скрытая и не замаскированная, а жгучая и оголённая до самых нервов. Глаза Малфоя были наполнены горечью, будто отражая весь тяжёлый груз воспоминаний, который он таил внутри. Блейз тихо, почти невзначай, хмыкнул, словно стараясь разрядить эту непроницаемую тьму, окружающую друга.       — Потрясающе. Пьёшь бренди и страдаешь в уголке, как будто это хоть что-то изменит. — Он наклонился ближе, смотря с холодной насмешкой. — Поттер тебя не узнал? Мир не прогнулся под твою драму? Ужас. Какая вопиющая несправедливость. Тебе выслать оркестр? Написать эпитафию на надгробие твоей эмоциональной стабильности?       Блейз фыркнул почти презрительно. Малфой чуть дёрнулся, но не ответил. Слишком много правды. Слишком больно.       — И не заставляй меня сидеть рядом, пока ты тонешь в жалости к себе. Это неприлично.       Драко молчал, словно вкопанный, глядя в темную глубину своей кружки. Бренди внутри мерцал, как расплавленное золото в полумраке, лениво колыхаясь, словно пытаясь затянуть его — терпкое, манящее и одновременно опасное. Он не пил, а словно вел молчаливый договор с напитком: утопи, заглуши всё к чертям собачьим. Взмахнув кружкой, он опрокинул её в один глоток — и огонь разлился по горлу, оставляя за собой шлейф сухофруктов, горькой карамели и странный привкус горечи воспоминаний.       В голове гудело. Гарри. Нотт. Уизли. Отец. Его собственное отражение в запотевшем стекле паба.       Пусть Поттер пока постоит в стороне. Хотя бы на мгновение. Хоть на один короткий вдох. Но мысли о нём — настойчивые, горячие, болезненно живые — возвращались снова и снова, словно незаживающая рана. Как любовь, от которой невозможно сбежать, как бы ни старался.       Алкоголь должен приглушить не только Уизли с его кислым видом и вечными бумажками, но и отца, чей взгляд давно перестал ждать и превратился в холодный диагноз. Теперь, когда рядом Теодор — весь такой идеальный, влиятельный и бесконечно раздражающий — Люциус, кажется, наконец вздохнул с облегчением.       И Нотт. О, Нотт. Такой безупречный, что хочется плевать и возненавидеть сразу. Шелковые манжеты, глаза цвета выдержанного мёда — мягкие, но липкие, как паутина. Его прикосновения — почти правильные, от которых по коже пробегают мурашки, потому что он знает каждый твой вздох, каждую усталую мышцу.       И в этот самый момент, когда Драко уже погружался в свой мрачный внутренний шторм, как в ванну с ледяной водой, рядом раздалось бодрое:       — Угостите тех дам самым лучшим эльфийским вином, что у вас есть, — Забини улыбнулся бармену — старичку с лицом, как страница старого свитка. Тот приподнял одну бровь и, недоверчиво глянув на трёх дам у угла, словно спрашивая: «Вы серьёзно?» — ответил молчанием, которое говорило громче слов. — И, кстати, скажите им самый распущенный комплимент, на который только способны. Не скупитесь.       Малфой проследил взглядом в сторону женщин. За столиком, в самом углу прокуренного паба, сидели три пьяные зрелые женщины. Каждая из них была облачена в яркий наряд — фетровые остроконечные шляпы с перьями птиц; цветастые платья со слишком откровенным вырезом на груди, казалось что вот-вот оттуда что-нибудь выпрыгнет — и не самое приличное. Одна из них — с завитыми темными волосами с кучей заколок — неотрывно наблюдала за самим Блейзом, слишком похотливо облизывая ложку.       — Нет, ты что, шутишь? — Наклонившись к столу, негромко проговорил Драко. Забини никак не мог оторвать своего игривого взгляда от той самой ведьмочки, нацепив на лицо кривую улыбку. Малфой понял, что это не шутки. — Удостоверься только, не является ли она подружкой твоей матери.       — Ну и что? — Блейз фыркнул и взглянул на блондина с тёплой иронией. — Ещё больше поводов для бесед, а? С такими дамочками разговоры идут сами собой — особенно, когда на кону несколько стопок эля и пара грязных шуток.       Он заметил кого-то за спиной и ухмыльнулся ещё шире:       — О, смотрите-ка, кто тут появился! Как раз третий лишний для нашей маленькой компании. Ты не представляешь, мы с такими аппетитными девочками познакомились.       Грегори Гойл подтянулся к столу, хлопнул Драко по спине своей тяжёлой ладонью, отчего у того чуть не вылетел изо рта бренди. Потом тяжело опёрся на плечо Блейза, и тот, слегка покосившись, с саркастической улыбкой чуть не застонал под весом.       — Драко, Блейз, как давно я вас не видел, — на лице Гойла просияла улыбка. К нему со стороны барной стойки пролевитировала еще одна кружка — и Забини поторопился подлить ему алкоголя. — Я как раз хотел выпить. Но не знал с кем. А тут вы так удачно подвернулись.       Вдруг из-за того же столика с женщинами раздался такой истеричный хохот, что казалось, у паба вот-вот отвалятся стены. Как раз в этот момент бармен подал им вино — и в придачу припас самый мерзкий комплимент, что только можно было услышать. Дама с ложкой, чьи глаза были подведены чёрной тушью невероятно криво, тут же метнула взгляд в сторону Блейза. Ярко-красная помада на её губах была размазана.       — Мальчик, тебя что, мама не учила, как с женщинами обращаться? — Громко, через весь паб, с претензией проревела она, с таким тоном, будто обличала бесполезного щенка, а не молодого волшебника. Бармен рядом скривился, словно услышал что-то по-настоящему отвратительное. Её две подруги взорвались истеричным гоготом и топнули ногами так, что пол запел жалобную песню. — Но ничего, я великодушная. Прощу тебя, если ты пригласишь красивую тётю на танец.       — О, моя прелесть, — Забини улыбнулся так, будто именно она была последним и самым заманчивым трофеем, и без тени смущения отхлебнул бренди. Драко, прикрыв лицо ладонью, ощущал, как его обливает позорный, предательски яркий румянец. А Гойл, вместо того чтобы хоть как-то спасти ситуацию, только громче залился смехом вместе с дамами — явно заслужив новый титул «любимчика пьяных ведьм». — Такая жаркая, что у меня уже почти кипит не только кровь.       Последнюю реплику Блейз уже с удовольствием повторил друзьям, заодно бодро подливая всем бренди — как будто подливая огонь в костер. Малфой поднял на Забини взгляд, тщетно выискивая хоть каплю иронии или хотя бы намёк на шутку, но в глазах друга пылало такое дерзкое пламя, что к смеху это было не очень похоже. Пришлось Драко срочно менять тему, пока Блейз не начал расписывать, как эти «зрелые обольстительницы» собираются их всех перетянуть на свою сторону.       — Грег, откуда вынырнул? — с едва скрытым любопытством спросил Драко, глядя на Гойла, который словно тень навис над ними.       — Из Лютного переулка, — Грег попытался улыбнуться, но получилась скорее гримаса. — Выкупал семейный раритет обратно. А вы как? Где Теодор?       — Теодор? Ах, наш великий защитник магического порядка, — хихикнул Забини, — восседает на своём бронзовом троне в министерском кабинете, окружённый бумагами и собственным тщеславием. А мы с Драко решили, что кружка бренди — лучший способ справиться с его изящным искусством саможаления.       — И в самом деле, тебе не помешало бы выпить... лицо серым каким-то стало, — проблеял Грег, сдерживая смех, когда в пабе снова раздался женский хохот. — Ты не заболел ли?       — Приятные комплименты, спасибо, друзья. — Прошипел Малфой, откидываясь на спинку стула. Грегори виновато потупил взгляд, а Блейз только усмехнулся. — Так бывает, когда безвылазно торчишь на работе с придурком Уизелом. Я просто пропитался его атмосферой бедности и скудоумия.       Разговор постепенно свалился в более лёгкое русло, напряжение с дамами за угловым столиком слегка спало, но интерес к компании, особенно к Забини, никуда не исчез. Он, явно наслаждаясь игрой, бросал сальные взгляды женщине с ложкой: облизывал губы, улыбался так широко, что выглядело это скорее жалко, чем привлекательно. Драко тихо морщился, стараясь не выдать, насколько мерзко ему это казалось.       Ночь сгущалась, и паб наполнялся всё новыми и новыми фигурами. Запах старого масла и кислого зелья смешивались с голосами волшебников: кто-то безудержно и надрывно пел, некоторые волшебники продолжали спорить о спорте, а кто-то уже не выдержал и ломанулся в пляс по грязному заляпанному полу.       — Какая грация, — прошептал Блейз, наблюдая, как одна из пьяных женщин с грохотом приближалась к ним. Она путалась в коротких ногах и на грани снесла столик, за которым сидели молодые волшебники. Дама гордо вздернула лохматую голову с непокорными светлыми кудрями — шляпа чудом удержалась на ней, и повисла на плечах Гойла.       — Мальчики, ну вы серьезно? — протянула она, нависая над Малфоем и обнимая его за плечо словно давно потерянного родственника. Все трое застыли: Забини с блеском в глазах, который выдавал не только предвкушение, но и дьявольскую готовность к развлечениям; Драко — в оцепенении, будто перед ним развернулась сцена из ужасного кошмара; а Грег просто склонил голову, разглядывая эту «королеву».       — Может хватит играть в святых недотрог, — хрипло продолжила она, — и потанцуем, а?       Внезапно женщина наклонилась и залпом чмокнула Драко в щеку так звонко и влажно, что казалось, весь паб вдруг замер от этого «приветствия». Он с трудом сдержал вздрагивание, внутренне пытаясь удержать весь бренди в себе, но не мог не признать — наблюдать за этим фарсом было, пожалуй, единственным развлечением вечера. Жаль только, что ее обильное декольте решило устроить шоу, нагло вторгаясь в его личное пространство, балансируя между носом и почти горлом.       — А ты, красавчик, самый хмурый, — прогудела она над самым ухом, заставляя Драко невольно мысленно отступить. Женщина с ложкой и её подружка фыркнули от смеха, который звучал так, будто они только что прочитали самый злой анекдот на свете. — Я не против, если ты зажмешь меня в самом укромном уголке этот дряхлого паба.       «Да, это именно то, что мне нужно,» — скептически пронеслось в голове Драко, но вставить слово не успел — его перебил Блейз:       — Давай я тебя зажму, где захочешь, — бархатисто и с удовольствием прошептал он, ловко выхватывая внимание женщины и словно подтверждая, что вечер только начинается. На его лице сквозила улыбка, полная ликующего обаяния.       — Ты понравился моей подружке Хельге, — произнесла ведьма, вильнув головой и закрутив прядь волос вокруг пальца, едва касаясь лица Драко. — Не обижай её хрупкие девичьи чувства — после третьего бокала она превращается в настоящую бестию. Так что, позови её потанцевать. А ты? Что, совсем не нравлюсь? Разве я настолько ужасна?       Вопрос уже был адресован самому Драко. Голос дамы был одновременно капризным и требовательным, хмельным и наивным, как будто она играла в юность, забыв, сколько ей лет. Её грудь, раскованно упираясь в плечо Драко, напоминала о вещах, о которых он давно не думал. Он чувствовал, как щёки начали неуловимо гореть, а где-то в груди поднялся странный, затхлый клубок — смесь неловкости, воспоминаний и усталости.       Она прижалась к нему плотнее, тёплая, пахнущая слишком сладкими духами, которые перебивались запахом спирта и дешёвой пудры. Драко остался на месте, не двигаясь, будто застыв в неловком заклинании. И тут, словно удар молнии, в голове всплыл образ первого раза — с Панси Паркинсон.       Это не было счастьем. Жизнь в то время была словно разбитое зеркало — последствия войны, суды, напряжение, постоянное присутствие авроров вокруг дома. Тогда он думал, хуже не бывает — и, как ни печально, был прав. В этом мраке он видел только Панси — свою первую любовь, бурный непростой секс и девушку, на которой он хотел бы жениться. Это было странно, глупо, подростково.       После расставания она исчезла словно дурной сон. Ни писем, ни ответов. Расставание оставило горький след и на нем, и на ней. Несмотря на это, он быстро двинулся дальше, забыв Паркинсон. Но, как дразнящий каприз судьбы, она осталась единственной женщиной, с которой он был близок по-настоящему. С остальными девушками романы так и не доходили до постели.       И вот сейчас, пьяная ведьма, возрастом превосходящая его родителей, прижималась к нему всем своим телом, дыша куда-то в шею. От ее тела исходил приятный жар — как если в холодную погоду греть руки у кипящего котла. Ее грудь медленно поднималась и опускалась от дыхания, привлекая взгляды и Забини и Гойла, а губы выдыхали горячий воздух в самое ухо. По телу пробежались мурашки.       — Конечно, ты хороша, — тихо произнёс Драко, словно говоря только ей, и в тот же момент её мутные глаза вспыхнули живым огнём. Он поднялся, мягко схватил её за руки и втянул в танец. Её тело тепло прижалось к его, дыхание смешалось с его собственным, и в этот миг, хоть на миг, он забыл о бесконечной тени Теодора Нотта с его ледяным взглядом и о навязчивом присутствии Гарри Поттера. Он был готов кружиться с ней в этом тусклом, прокуренном зале всю ночь, чтобы лишь на секунду раствориться в другом мире.       Её грудь легко прижималась к его телу, мягко вздымалась в такт её дыхания, которое он чувствовал у себя на шее. Эти ощущения остро резали его сознание, вызывая волны воспоминаний о Панси. Малышка с пронзительным голосом, ярко-красной помадой, кривоватыми зубами и дерзким взглядом, которая когда-то сводила его с ума. Девчонка, с которой он провёл лучшие и одновременно самые болезненные годы своей юности, и которая теперь словно призрак — исчезнувшая из его жизни, не отвечающая на письма и закрывающая перед ним все двери. В её отсутствии была своя горечь и непостижимая прелесть.

***

      Время давно перевалило за полночь, когда Драко, едва стоя на ногах, появился в мерцающем изумрудном свете камина своего дома. Каждый его шаг был шатким, словно мир под ногами дрожал и готов был рухнуть. Мантия путалась и цеплялась за всё подряд, отражая его внутренний хаос. В голове плыло — бренди сделало своё дело, разбавив мысли глуповатой лёгкостью и горькой усталостью, которая горчила у него на языке, будто кислый фрукт, прожёванный без желания.       Ослабив галстук, Драко прошёл мимо столовой. Один из домовиков едва не выпалил в голос, увидев его в таком виде. Малфой, быстро прикрыв губы пальцем и сделав знак «тише», осторожно прошмыгнул в зал, чуть не задевая фарфоровую вазу. Старый портрет, наблюдавший за всем происходящим, драматично охнул и прикрыл глаза, будто предвидел все грядущие неприятности.       Он позволил себе всего лишь немного — немного выпить, чтобы на время заглушить бешеный шум в голове. Небольшую капельку свободы от бесконечных теней: Теодора, Поттера и всего того гнета, который уже давно душил его и не давал вздохнуть. Всё, что он хотел — скрыться в месте, где не встретит ни одного знакомого лица. Этот грязный паб с вонью дешёвой выпивки и забвения оказался идеальным укрытием.       Гертруда — так звали эту даму, которая умудрилась затянуть в свои объятия Малфоя в шляпе с пером фвуппера и странным амулетом, торчащим из её нескромного декольте — будто рекламируя свое богатство. Она не церемонилась и прижималась к нему всем своим массивным телом, не заботясь о приличиях и манерах. Её настойчивый аромат до сих витал в носу. Яркие губы мелькали перед глазами, словно напоминание, что танец с ней — это не просто движение, а настоящее испытание на стойкость.       Не заставили себя ждать и Забини с Гойлом, которые скоро тоже присоединились к веселью. Блейз же куда-то исчез с той самой дамой с хищным взглядом и ложкой, попросив не ждать. Счастливчик. В мыслях мелькнула Дафна Гринграсс, но она была далека, как другой мир — и Драко быстро прогнал эту мысль.       Когда настало время расходиться — Гойл уже не мог устоять на ногах, а Драко точно не осилил бы утащить его даже до ближайшего камина — Гертруда с влажными от слёз глазами и вспотевшим лбом упрямо умоляла его писать ей письма. Помадой она небрежно выцарапала свой адрес на тыльной стороне ладони и влажно поцеловала его в другую щёку — почти так же, как Джинни целовала Поттера днём.       — Прекрасно провел время, полагаю? — Холодный тон отразился от стен, и Драко вздрогнул от неожиданности. Он замер, оборачиваясь — в кресле, у самого камина с кружкой чая и стопкой пергаментов сидел Тео. Лицо его было уставшим, весь вид — переутомленным, с заметной слабостью. Он не спеша потирал натертые запястья травяным маслом. Наверняка, блондин своим несвежим хмельным запахом перебил все приятные ароматы в комнате. — Уизли сообщил мне, что ты ушел посреди дня. А дальше твой след простыл.       — Я был с Блейзом и Гойлом в пабе, — с едва скрытой усмешкой ответил Драко, проходя ближе и пытаясь устроиться на подлокотнике дивана, но потерпел неудачу и рухнул на спину. Ему казалось, что Тео уже видит насквозь — что он до ужаса пьян. — Позволил себе немного расслабиться.       — Что же заставило тебя напрячься на твоей «любимой» работе? — Его глаза неотрывно следили за попытками блондина хотя бы немного принять вертикальное положение.       — О, ты знаешь, — Малфою, наконец, удалось привстать на руках. Свечи приятно обволокли его лицо, показывая два смачных поцелуя на обоих щеках. Его глаза горели от нескрываемой иронии. — Мой начальник сегодня был в ударе. Отчитал меня с таким хладнокровным изяществом, что, клянусь, хотелось снять шляпу. Настолько безукоризненно — прямо живой памятник высокомерной строгости. Вот бы и дома он таким оставался — было бы проще не путать начальника с супругом. А вот второй…       Блондин едва ли не сказал «лживый и мерзкий ублюдок», но вовремя удержал пьяный язык за зубами.       — …А второй просто рыжий мерзавец. Вот и все причины. Так что мы посидели своей слизеринской компанией вполне… удачно.       — Слизеринской компанией? — Теодор едва заметно приподнял бровь, но его голос стал чуть более напряжённым, чем обычно. Пропустив гневную браваду про их дневную стычку, он наблюдал за Драко с таким вниманием, что тот, казалось, ощущал его взгляд словно физическое прикосновение. Глаза Нотта сузились, и он едва сдерживал приступ раздражения. — Я не вхожу в твоё «золотое число», как я понял?       Драко промолчал. И Нотт тяжело вздохнул, с трудом удерживая свою холодную внешность. Его пальцы сжались на подлокотниках кресла, словно готовые раздавить их. Шея едва заметно покраснела, но это была не простая злость — это был контроль, уже подтачивающий его терпение.       — Кто эта… дама, которая оставила на твоем лице такие красноречивые следы? — Голос Теодора звучал всё так же, будто лёд затвердел в его груди, но в глубине глаз проскальзывал невообразимый яд.       — Старая ведьма, с которой я танцевал, — ответил Драко так же спокойно, как если бы это не имело значения. Но его слова не могли скрыть того напряжения, что росло между ними, как огонь, разгорающийся в ночи. Он видел, как пальцы Теодора сжимаются ещё сильнее, как его дыхание становится чуть заметно прерывистым.       Драко намеренно позволил себе немного задержать взгляд на том, как Теодор держится, а его жесты становятся всё более натянутыми. Малфой знал, что это не просто ревность. Это не просто злость. Теодор сдерживал гораздо больше. Но он старался оставаться невозмутимым, хотя под его кожей тоже всё закипало.       — От тебя несёт дешевым парфюмом, — резко бросил Нотт, медленно поднимаясь и подходя ближе. Его взгляд был точным — скользнул по мятой мантии, размазанной помаде и расстёгнутому вороту. — Пьяный, с поцелуями по всему лицу. Приятно знать, что тебя можно получить за два танца и бутылку спиртного.       Он навис над Драко, словно тень, сдерживаемая только тонкой нитью самоконтроля. Пальцы сомкнулись на подбородке Малфоя — крепко, но без силы — и начали стирать помаду, как будто это могло стереть сам факт. Тео морщился, будто прикасался к грязи, и в его лице сквозило то самое ледяное отвращение, которое он редко позволял себе показывать.       — Прекрасно провёл вечер, значит? — тихо, ядовито повторил он свой первоначальный вопрос.       — Как никогда, — выплюнул Драко, чуть приподнимая подбородок, будто бросая вызов. В горле пересохло, язык слипался, но сарказм давался легко — почти автоматически. Вспоминал, как вполне сносно трахался с Паркинсон, — мысленно добавил он. Но сжал губы, оставив фразу у себя в голове. Тео бы не понял. Или понял бы — и именно это было страшнее.       Настроение, каким бы пьяно-беспечным оно ни казалось, в один момент испарилось, оставив после себя только знакомую горечь и сухую злость, свернувшуюся под рёбрами. Драко вздохнул — тяжело и демонстративно.       — Что, сбил тебе ночную концентрацию своим видом? — усмехнулся он, хрипло, почти с вызовом.       Тео на миг застыл. Потом медленно отступил, будто даже шаг был ему в тягость, и машинально поправил воротник рубашки. Как всегда — не потому что жарко, а просто внутри сжималось так сильно, что ткань душила. Он вернулся в кресло с тем самым отрешённым спокойствием, за которым Драко давно научился различать злость. Неяркую, без вспышек. Но опасную.       Теодор взглянул на бумаги — точно спасался от реальности, где на щеке Малфоя ещё алела чужая помада. Где в ноздрях витал терпкий шлейф чужого парфюма. Где Драко не прятался, не объяснялся. А просто пришёл — пьяный, красивый и не его.       — Всё в порядке, — глухо отозвался он, не поднимая глаз. Пальцы шуршали пергаментом, как будто находили в тексте что-то важнее.       Комната затихла. Где-то на подоконнике скучно ухнула сова, выщипывая перья. Драко откинулся на диван, бросив на супруга долгий взгляд. Он знал каждую деталь его лица: напряжённо сжатые губы, мраморно гладкий лоб, брови, сведённые в ту самую складку. Тео злился. Очень. И тщательно это скрывал.       Малфой уже много раз думал об этом — о том, каким он кажется другим: спокойным, собранным, безупречным в своем контроле. Имя Тео часто мелькало в светских хрониках, его манера держаться была эталоном хладнокровия, а взгляд — таким холодным и проницательным, что казалось, будто он всегда знает, что произойдет дальше и что ждать от мира и от людей.       И именно этот человек каждую ночь возвращался домой к нему. К Драко. К тому, кто не мог ответить взаимностью.       Малфой знал: Тео любит его. По-настоящему. Терпеливо, глубоко, со всей своей скрытной, тяжёлой, упрямой натурой. И не собирается отпускать. Никогда. Даже если каждый взгляд Драко тянется за другим человеком.       Иногда Драко казалось, что это любовь душит его больше, чем нежность. Он не мог заставить себя полюбить того, кто этого действительно заслуживал. Не мог сломать цепь, в которой сам же и застрял — между прошлым, от которого не отпускает, и настоящим, которое не в силах принять.              — Не волнуйся, Тео. Помада смоется. А вот твоя святая терпимость ко мне — нет. Какая жалость, правда? — Неожиданно добавил Малфой и развязно улыбнулся, откинувшись на диване, но взгляд его упрямо упёрся в потолок.       — Люциус прав. Иногда ты перебарщиваешь с сарказмом.       «И ты много с чем перебарщиваешь», — тихо подумал Драко, поджав губы, — «но никто этого не замечает».       Внутри что-то жгло, будто крошечные иглы вонзались в сердце.       Он уставился на люстру — мелких дракончиков, несущих незажжённые свечи, и их взгляды казались насмешкой над его собственной бессмысленной драмой. Мысли ломались и путались, рваные и болезненные: Паркинсон, Поттер, Нотт, Уизли, отец… На кого хватит сил думать? На кого смотреть?       Поттер. Конечно, Поттер. Ни один человек в его жизни не занимал столько места, как Гарри — с тем влажным, никчемным поцелуем Уизли на щеке. Эта картина словно нож вонзалась в самое сердце, заставляя кровь стыть в жилах. Драко догадывался — Теодор, наверное, сейчас ощущает такую же жгучую ревность, какую он испытал сегодня днём. Эта глупая, запутанная цепь чувств: Нотт любит его, он — любит Поттера, а Поттер? Поттер потерял память и любит свою рыжую принцессу.       В этом бесконечном клубке горечи и бессилия — в смеси боли и смеха — воздух в комнате казался плотным и вязким. Жар от камина медленно заполнял пространство, словно замедляя течение времени. Именно в этот момент Теодор с тихим шорохом начал расстегивать жилетку. Пальцы его скользили по ткани с такой мягкой уверенностью, будто каждая пуговица открывала дверь в запретный мир.       Под светлой рубашкой играли напряжённые мышцы, отбрасывая тени в мерцающем свете огня. Вся эта плавная, почти гипнотическая грация движения — приглашение и обещание чего-то недоступного, и в то же время невероятно близкого. И Драко, не в силах отвести взгляд, невольно застонал — одновременно пленённый и раздираемый этой внутренней борьбой.       Лоб облепила холодная испарина, но тело жгло изнутри — жаркая волна, что разливалась по венам, взрывая каждую клетку и сбивая с ног. В животе разрастался тугой узел, будто обожжённый и сдавленный одновременно, заставляя дышать поверхностно и неровно, будто ледяная вода хлынула в лёгкие и тут же смешалась с огнём.       Пришла эта дикая жажда — жажда грубого, почти звериного секса, в котором не было места нежности и осторожности. Это было то, что Теодор, со всей своей болезненной деликатностью и выверенной медлительностью, не мог дать. Его любовь — размеренная, без спешки — была слишком тонкой для этой дикой страсти. Он умел ласкать, жадно глотать дыхание, но не ломать, не рвать.       Такое умел только Поттер.       Грязное, резкое, с хищной болью, заставляющей дрожать от желания и легкой агонии. На грубом деревянном столе, утыканном канцелярскими мелочами, каждая точка давления, каждая царапина становилась частью жестокого танца. Поцелуи Гарри — жадные и без спроса — рвали на части, его шершавые руки вжимали Драко в холодный край стола с такой силой, что кожа покрывалась пятнами алых следов от зубов. Его дыхание — тяжёлое, громкое — билось у самого уха, затмевая все остальное, а толчки становились всё глубже, всё болезненнее, будто пытаясь выжечь все сомнения и боль, поглотить и оставить лишь пламя.       Сердце бешено колотилось в груди, кровь горячим потоком хлынула к лицу, предательски окрашивая щеки в яркий румянец, который Малфой не мог скрыть. Но в голове крутилась одна жгучая мысль — наверняка сейчас, в этот самый момент, Поттер, такой грубый и страстный, отдаётся Джинни Уизли. Так же, как когда-то он отдавался самому Гарри — ловил каждый его стон, сжимал его плечи, покрытые еле заметными шрамами и царапинами.       Драко сдержал горький, почти беззвучный стон, закрыв глаза и погрузившись в тёмную бездну своих мыслей — там, где боль и одиночество сливались с ревностью и жгучим желанием. Внутри всё пылало, но сил бороться не оставалось, лишь тяжесть утраты и глубокая пустота. В этот момент, снова поглощённый воспоминаниями о Поттере, он не заметил тяжёлый, пронизывающий взгляд Нотта, устремлённый прямо на него.