забытые клятвы

      — Ну что, наконец-то твоя прокрастинация достигла эпического масштаба? — Прозвучал низкий, тягучий голос с ледяной насмешкой. Теодор появился неожиданно, как сквозняк, принеся с собой аромат чуть влажной кожи, свежего ладана и плотного мускуса — запах, в котором таилось нечто тяжелое, спокойное. Он не просто заполнял комнату, он проникал под кожу, оседал в воздухе и словно оповещал, что появился.       Тишина, царившая в помещении, напоминала мертвое молчание. Даже воздух тут казался уставшим — спертым, затхлым, будто давно перестал циркулировать. Свет масляной лампы с трудом пробивался сквозь вязкий полумрак, отбрасывая по стенам дрожащие тени. Стол был завален исписанными листами, зельеваренными набросками и остаточными крошками ингредиентов. Где-то между книг и свитков на тарелке валялись высохшие травы — бадьян, веточки лаванды и корень мандрагоры.       От зельеварочного стола тянуло горьким запахом палёного шалфея, прокисшего чая и чего-то еще — возможно, остатков желания продолжать жить. Над головой Драко беспокойно трепыхались бумажные птицы, бились друг об друга и от столкновения заходились в тихих визгах. На краю стола сидела коренастая угольно-чёрная сова с выражением глубокой неприязни к происходящему. Она нахохлилась, уставившись на Тео одним своим круглым желтым глазом с молчаливым презрением.       Драко не выходил из кабинета уже вторые сутки. В нем царила вязкая, густая тишина, нарушаемая только скрипом пера и звоном пробирок. Настроение было не столько подавленным, сколько тусклым — как склянка, потемневшая изнутри. Он сознательно проигнорировал пятничный рабочий день, как будто Министерства больше не существовало.       Письма от Уизли сыпались одно за другим, и каждый пергамент становился только очередным раздражающим воплощением чужого помешательства. Казалось, Рон всерьёз решил доказать, что настойчивость — это одна из форм нежеланной привязанности.       На последней сове Драко сорвался окончательно. Он мрачно угостил её сушёной мышью и с ледяным спокойствием попросил: «Поклюй его. Больнее. В самые открытые участки, желательно в лицо». С тех пор совы, как по странному совпадению, перестали прилетать.       Теодор, как никто другой, понимал, откуда растут корни этой внезапной вялости. Он не задавал лишних вопросов, не рылся в словах и не пытался вытянуть откровенность — не потому что не хотел, а потому что слишком хорошо знал Драко.       Больнее всего было наблюдать, как реагирует Драко. Как медленно, почти незаметно, он начинает отступать. Сдавать позиции, которые ещё вчера казались незыблемыми. Отказываться от привычных якорей — от скучной, но любимой канцелярской рутины, от завтраков, которые он всегда ел, даже ворча. Как перестает разговаривать с домовиками. Замолкает даже о спортивной корреспонденции, которую дотошно перепроверял по вечерам, лёжа в кресле, как занудный эксперт.       А Тео… Тео это пожирало.       Не открыто. Нет. Но внутри — как укус, медленно гниющий под кожей. Малфой не плакал, не кричал, не говорил. Но Тео видел, что именно Поттер вновь стал гвоздём в его груди. В каждом выдохе, в каждом движении, в каждом взгляде, в котором вспыхивало: «Гарри вернулся».       Ревность у Тео не была истеричной. Она была тише, глубже, взрослее. Того вида, когда не устраивают сцен — лишь понижают интонацию до холодной, нейтральной. Он не боялся Поттера. Он боялся, что Драко, который, казалось, наконец стал его, вдруг опять начал таять. И с каждым часом исчезал из их общего дома — не физически, а в мыслях, в сердце. Медленно, но неотвратимо.       Глаза Теодора потемнели. Взгляд стал плотный, острый, тяжёлый — как будто на дне его зрачков копилась не выплеснутая боль. Плечи напряжены, осанка непривычно жёсткая. Он молчал чаще обычного — не из равнодушия, а потому что слова, которые рвались наружу, были бы слишком резкими, слишком искренними и откровенными. А Малфой не любил, когда его ловили на эмоциях.       Нотт подошёл ближе. Ладонью собрал в кулак стаю бумажных пташек — те всполошились и с обиженным шелестом замерли смятые. Молчаливым, коротким взмахом палочки Теодор принялся за уборку: котлы очистились от засохших капель, бурых пятен и горелых комков зелья, раскиданный мусор исчез с лёгким пузырным щелчком. Даже чернильная клякса на пергаменте растворилась.       Драко всё это время не шевелился, лишь медленно скользил взглядом по строчкам, которые сам же и написал. Лицо было бледным и отрешённым, будто все чувства высушили изнутри, а под глазами легли тонкие сероватые тени. Писал он рассеянно, будто каждое движение — напоминание, что всё вокруг всё ещё существует. Его мысли были далеко — тонкие, ускользающие, вязкие.       — Оставь меня. Я не в настроении, — прошелестел Драко, и голос его звучал так, будто он давно не разговаривал с живыми. Он даже не взглянул на Тео — просто продолжил водить пером по пергаменту, будто надеялся чернилами вытравить все желание разговаривать с ним.       Теодор не ответил сразу. Вместо этого сел на край его стола — чуть небрежно, чуть по-хозяйски. От кожи, помимо привычного парфюма, едва уловимо потянуло перечной травяной ноткой целебного масла. Но здесь, в замкнутом закрытом наглухо пространстве все запахи воспринимались остро.       — Я успел заметить. Но, как ни странно, надеялся, что ты согласишься составить мне компанию на министерском приёме, — спокойно, почти мягко произнёс Нотт, поднимая одну из склянок. Жидкость в ней была грязно-серая, вязкая. Он поморщился, изучая содержимое с выражением оскорблённого ценителя. — Пока окончательно не увяз в собственной хандре.       — Меня не прельщает мысль видеть этих идиотов, — Драко почти не шевелил губами, говоря чересчур тихо. Он продолжал записывать: способы безопасно извлечь крысиные внутренности. Перо скрипело, но строчки теряли смысл. Все мысли вертелись вокруг одного имени. Гарри. Гарри. Гарри.       Наверняка он будет там — с Уизли, с этой невыносимой рыжей головой и Роном. Только от одной недавней встречи с ними Драко хватило, чтобы потерять вкус ко всему, включая свою жизнь.       — И я не вписываюсь в эти кривые, фальшивые улыбки, — сдавленно добавил он, словно запоздало оправдываясь.       — Да уж. Такое благородно-презрительное лицо, как у тебя, действительно трудно вписать в компанию, — не без иронии согласился Тео. Но голос его смягчился, снизился до почти ласкового. — Но тебе не обязательно «вписываться». Просто будь рядом. Мне нужно, чтобы ты был рядом. Хоть на немного. Не как рабочая функция. А как ты. Мой ты.       Он посмотрел на Драко внимательно, почти пронизывающе. И в этом взгляде, как бы он ни прятал, скрывалась та самая болезненная ревность — не к Поттеру, даже не к прошедшим годам. А к тому ощущению, которое было у Драко когда-то — лёгкости, смысла, уверенности. К тому, что сейчас исчезло.       — Иди один, Тео. Без меня. Будешь блистать, как обычно. Может, даже кто-нибудь спросит, где я. А ты с улыбкой ответишь, что я занят вскрытием грызунов.       Малфой произнёс это с усмешкой — сухой, вымученной, с привкусом горечи на губах. Теодор молча отложил баночку с зельем — слишком громко. Стекло глухо стукнулось о дерево, отчего по столешнице будто пробежала короткая дрожь. За распахнутым окном вдалеке громыхнуло. Сначала глухо, затем громче — словно небеса решили подыграть этой сцене.       Драко не поднял взгляда. Он не хотел видеть, что сейчас в глазах Тео. Жалость? Разочарование? Или хуже — понимание?       Теодор коротко выдохнул. Вместо этого его пальцы коснулись подбородка Малфоя — точно, уверенно, с мягким трепетом.       — Вкус к шуткам ты не потерял. Значит, не всё так плохо, — его голос был низким, ровным, и только самый внимательный уловил бы в нём чуть заметную дрожь, тщательно скрытую под сарказмом.       Пальцы Нотта прошлись по впалым скулам, задержались, провели вдоль линии челюсти, точно вычерчивая по памяти. Там, где осталась только усталость, он будто искал живое. И нашёл. Чуть дрожащую, ранимую теплоту под холодной кожей.       Драко хотел отстраниться. Или, наоборот, уткнуться лбом в ладонь. Но не сделал ни того, ни другого. Его тело застыло в остром молчании, а дыхание сбилось. Еще кажется немного — он поднимает взгляд и наткнется на зеленые глаза напротив.       Но их там никак не могло оказаться.       Затем рука поднялась выше — к виску, к растрёпанной пряди платиновых волос. Тео коснулся их с тем же вниманием, как касаются дорогой ткани или старой раны. Его ладонь провела вдоль линии роста волос — почти почтительно, с лёгким нажимом, как будто хотел разгладить не столько локоны, сколько саму его боль.       Волосы были мягкие, спутанные от сна и апатии. Ни масла, ни привычного идеального пробора. Как всё сейчас в жизни Малфоя — рассыпавшееся, лишённое чётких линий. И всё же — знакомое до судорог в пальцах. Теодор убрал выбившуюся прядь со лба, провёл ладонью по затылку, оставляя после только тепло.       — Если ты закончил наслаждаться моим прекрасным лицом, то мне нужно продолжать заниматься зельями, — тихо, но с отточенной колкостью в голосе проговорил Драко. Слова звучали как вежливое «убирайся» — обёрнутое в сарказм. Он даже не посмотрел в сторону Нотта, словно боялся, что одно лишнее движение — и на его лице треснет равнодушная маска.       Он хотел, чтобы Тео ушёл. Быстрее. Молча. Без взгляда. Не потому, что тот раздражал — наоборот, слишком многое в нём было невыносимым сейчас. Безупречно сидящий костюм, чистая кожа, уверенность в каждом движении. Красивый, собранный, почти вызывающе спокойный. Теодор всегда умел быть таким. А Драко — особенно сейчас — нет. С оставшимся до сих пор следом от помады с адресом на внутренней стороне ладони.       — Конечно. Как я мог забыть, что крысиные селезёнки интереснее меня, — выдал Тео с той ледяной, отточенной насмешкой, в которой угадывалась обида. Почти привычная, почти притупившаяся. Драко, наконец, впервые за весь их разговор поднял взгляд, в котором плескалась усталость.       Теодор сидел прямо, руки засунуты в карманы тёмных выглаженных брюк, плечи напряжены, будто он силой удерживал себя от чего-то. Его глаза, тягучие, медовые, смотрели в упор — не отрываясь, не мигая. Они были полны чего-то необъяснимо тяжёлого: не просьбы, не злости, не ревности. Просто — чувства. Настоящего, большого, невыносимо живого.       Но Драко видел перед собой другие глаза. Зеленые. Потухшие. Отстранённые.       И всё равно именно Тео сейчас был напротив него. Настоящий.       Нотт поднялся со стола — тот негромко скрипнул под его весом, будто вздохнул. Медленно наклонился, снова коснувшись волос — тонкие пальцы, прохладные, но живые, провели по затылку, невесомо коснувшись шеи сзади. И уже потом его сухие губы коснулись лба.       Поцелуй был почти невесомым — не прикосновением, а будто тихой мольбой, произнесённой без слов. Он не оставил влажного следа, не потребовал ответа, не вламывался в границы — просто был. Такой тёплый, бережный, что больше напоминал утешение, чем жест любви. И в этом тепле, таком простом, почти невесомом, не было ничего общего с тем слюнявым поцелуем, что Джинни оставила на щеке Поттера пару дней назад       Тео поцеловал его, как будто оберегал. Тихо, почти священно. И именно в этом простом, почти забытом тепле Малфой на миг дал себе слабину. Прикрыл глаза — не от усталости, нет. От облегчения. Потому что внутри вдруг стало чуть тише, чуть светлее. Почти незаметно. Но этого было достаточно, чтобы понять: сердце, оказывается, всё ещё способно биться. Пусть и тихо, где-то под обломками.       — Позволь себе отдохнуть немного, — сказал Теодор, бросая на Драко долгий, проникновенный взгляд. Медленно расправил складки пиджака и, слегка касаясь плеча блондина в легком, но ободряющем жесте, вышел из кабинета. Плотно закрыл за собой дверь, оставив после себя насыщенный и стойкий аромат своего парфюма, который безжалостно перебил ничтожную горькую вонь, наполнявшую комнату до этого.

***

      Драко до последнего был уверен — лучшим решением будет не идти на этот приём. Он не желал видеть эти натянутые улыбки министерских выскочек, не хотел становиться мишенью для вспышек камер и очередных заголовков в новостях. И вовсе не потому, что ему не нравилось внимание — отчасти оно даже доставляло какое-то странное удовольствие — но сейчас его буквально тошнило от всего этого. От Министерства, от Аврората, от всей этой суеты и лжи, что казались когда-то нормой, но вдруг стали невыносимыми.       Он откинулся на спинку стула, потирая запястье — кожа на нём уже натиралась от грубой бумаги пергамента, с которым он провёл большую часть ночи. Спина ныла, но это было ничто по сравнению с тяжестью, которая лежала на душе. Вся ночь, кабинет, зелья для Забини — всё это казалось бесконечным марафоном, где уже каждое движение отдавалось глухой усталостью. Утром он бросил едва заметный взгляд в сторону Теодора, когда тот, с привычной безукоризненностью, принес свежие ингредиенты из лавки «Слизень и Джиггер». Тео что-то сказал в ответ, но Драко не стал слушать. Его мысли были далеко.       Боль в пояснице от долгого сидения разливалась тянущим дискомфортом, но взгляд Драко устремился в окно, где вдали мелькнула черная точка — его сова, летевшая с невероятной скоростью. Она крепко сжимала в клюве небольшой сверток.       «Письмо?» — пронеслось в голове, и он встал, подошёл к окну и широко распахнул створку.       Сова, с протяжным уханием, неловко уселась на его плечо. Несколько мгновений она сжимала свёрток, будто сомневаясь, отдавать ли его. Затем резко выплюнула газету прямо в руки хозяину.       — Я никогда не заказываю газетную корреспонденцию, — раздражённо пробормотал Драко, собираясь вернуть свёрток обратно, но сова клюнула его за палец — жёстко, почти с претензией. И он понял: это не просто выпуск, это что-то важное.       И блондин замер. Дрожащие пальцы сжимали главную страницу «Ежедневного пророка», воздуха стало резко не хватать — несмотря на то, что он стоял у самого окна, прислонившись к каменному прохладному подоконнику. И если бы он не держался, не опирался хоть на что-нибудь, то наверняка попросту свалился.       «Джинни и Гарри: роман или брак по расписанию?» Рита Скитер, эксклюзив для «Ежедневного пророка».

      Вчера вечером, на торжественном приёме в Министерстве магии, который собрал множество влиятельных фигур нашего мира, Гарри Поттер и Джинни Уизли, охотница «Холихедских гарпий», официально объявили о своей помолвке. Это известие сразу же произвело фурор среди гостей и, конечно, мгновенно разошлось по всем магическим инстанциям. Не секрет, что Гарри исчез на целых пять лет…

      В груди у Драко что-то сжалось и разорвалось одновременно. Его пальцы вцепились в газету так сильно, что кожа побелела. Вдруг он ощутил невыносимую пустоту, холод, который проникал глубже, под самую кожу. Всё, что он строил, казалось, разваливалось на глазах — шаткое и хрупкое.       Он приложил ладонь ко лбу, пытаясь мерным дыханием унять бешено колотящееся сердце. Мир вокруг казался чужим, а воспоминания, которые он пытался забыть, начали давить с новой силой. Гарри был не просто центром — он был светом, который разгонял тьму вокруг Драко. Но сейчас он оставлял лишь бессмысленные обломки.       И всё, что осталось — это боль и одиночество. И в этот момент Драко впервые почувствовал себя по-настоящему потерянным.       «Свадьба? Спустя месяц, как вы вместе? Отчаянный поступок, достойный Поттера». — Голос в голове был колким, ядовитым, но сквозь всю эту горькую насмешку прорывалась едва сдерживаемая боль. Драко стоял у приоткрытого окна, и холодный ветер, словно пытаясь согреть, проникал под одежду, оставляя на коже дрожь — внешне он казался спокойным, но внутри всё горело и трещало от предательства.       Его взгляд, застывший в болезненном шоке, цеплялся за каждую букву на желтоватой бумаге, будто пытаясь вырвать из памяти эту обжигающую правду. Лицо было напряжено, а в глазах мелькала тень усталости — усталости от вечной игры, где он всегда оставался проигравшим.       Сова, как будто понимая весь драматизм момента, издала протяжное уханье и, взмахнув тяжелыми крыльями, неуклюже взлетела на стол. Она ждала награды за доставленную весть, не ведая, что принесла не радость, а удар прямо в сердце.       — Что ты хочешь за эту паршивую новостёнку? — голос Драко звучал сухо, с глухим оттенком боли, едва скрываясь за обыденным тоном. Он словно пытался оттолкнуть эту весть, как чужеродное тело. Сова презрительно скосилась на него и продолжила сидеть у препарированной крысы, будто насмехаясь над его страданием. — Забирай селезенку. На большее эта гнусная статья не годится.       Значит Гарри женится. На Джинни.       Эти слова ворвались в его голову как холодный леденящий сквозняк, который невозможно было отогнать. Он пытался заглушить эту мысль, но она упорно лезла на поверхность, не давая ни минуты покоя. Казалось, вся его грудь сжимается в болезненном комке, дыхание прерывается, а внутри набирает обороты ураган из злости, обиды и бессилия.       Он видел Поттера в своей голове — с этой нелепой, глупой улыбкой, в окружении счастья и света. Гарри и Джинни — идеальная пара, словно созданы друг для друга, и в этом идеале не было места ему, не было даже проблеска надежды.       А он — Драко Малфой, в браке, но с пустотой внутри, с болью, которую нельзя ни показать, ни признать. Он шел сквозь тени собственных чувств, где каждый вдох был тяжким, а каждая мысль — ядом. И эта помолвка — словно гвоздь, окончательно закреплявший его одиночество.       И всё, что оставалось — это замкнутость, холодная и жёсткая, как сталь, и эта горечь, что медленно растекалась по венам. Гарри — теперь чужой, Джинни — теперь его навсегда, и никакая любовь, никакая преданность не изменят этой отвратной истины.       С глухим щелчком в комнате появился Скитт. Он сжался, прижал тонкие руки к бокам, переминался с ноги на ногу. Его огромные глаза — в этот раз чуть печальные, но всегда безмолвно преданные — теперь выглядели встревоженными, затуманенными беспокойством, сдержанными до поры.       — Х-хозяин Драко… хозяин Теодор просил передать, что скоро нужно будет наведаться в гости к леди Нарциссе и господину Люциусу, — начал он с дрожью в голосе, и едва не запнулся.       Фраза повисла в воздухе. Драко не отреагировал. Он всё ещё стоял у окна, опершись на подоконник, сжимая в пальцах мятую газету, как будто та была не бумагой, а артефактом, испускающим отраву. Он даже не повернулся к Скитту — взгляд его оставался прикован к пыльной щели в полу.       Домовик переминался с ноги на ногу. Ожидание становилось невыносимым, и он уже поднял руку, готовясь исчезнуть — сбежать прочь, подальше от чьей-то чужой боли, которую нельзя утешить.       — Постой, Скитт, — тихо сказал Драко.       Скитт замер, мгновенно обернувшись, с надеждой, с ожиданием — пусть короткого, пусть холодного, но взгляда.       Но Драко не смотрел на него. Он по-прежнему глядел в пустоту, куда-то мимо. Медленно, не глядя, он протянул ему скомканный выпуск «Пророка».       — Уничтожь это. — Слова были будто пронзительные иглы, с таким трудом выходящие изо рта. — И проследи, чтобы больше ни один выпуск этой грязи не попадал ко мне в руки. Ни один, Скитт.       Домовик, крепко сжав газету в худеньких пальцах, кивнул.

***

      Малфой-мэнор был безупречно тих. Даже слишком — как будто само поместье затаило дыхание. За окном закатное солнце лучезарно освещало дом, словно дразня своими теплыми лучами. От вчерашних раскатов грома не осталось ни следа.       Драко сидел на своём обычном месте, откинувшись на спинку стула с той вальяжной небрежностью, которая лишь подчеркивала его полную отстранённость. Он почти не двигался. Только время от времени ковырял вилкой идеально приготовленный ужин, будто проверяя: появится ли аппетит от равнодушия. Лицо его оставалось безучастным ко всему.       Теодор сидел рядом, чуть более сдержанный, чем обычно. Вместо обычной лёгкости в его манерах проскальзывала сосредоточенность — будто он что-то ждал. Или за кем-то наблюдал. Он слушал Люциуса, отвечал коротко, но вежливо, не выказывая особенного рвения поддерживать беседу.       — И всё же, — протянул Люциус, изящно поворачивая бокал с вином в пальцах. Он бросил короткий взгляд на Теодора, полуприкрытые серые глаза прищурились с тонким удовольствием. — Наш доблестный министр, похоже, теряет хватку. Однако, приятно, что в Министерстве по-прежнему есть люди, к которым прислушиваются.       Теодор слегка кивнул, не слишком скромно, но и не вызывающе. Его лицо было спокойным, почти бесстрастным, но в этом спокойствии чувствовалась сила — не показная, а выстроенная годами точных, обдуманных решений. И даже сейчас, не произнося ни слова, он внушал уважение одним лишь присутствием.       — Да, есть в этом своя прелесть, — Теодор почти лениво повёл плечами, взгляд скользнул по столу и задержался на Драко — на его полном вина бокале, нетронутом ужине, раздражённо поджатых губах. — Леди Малфой, как ваши гортензии? Они смотрятся великолепно. Особенно на фоне западной террасы.       — Теодор, ты, конечно, знаешь толк в подарках для женщин, — сдержанно, но тепло отозвалась Нарцисса, улыбаясь. Она скромно поправила воротник своей блузки с небольшими рюшечками. — Цветы просто загляденье. Отлично вписались в садовую композицию.       — Настоящий эстет, — кивнул Люциус. Его длинные светлые волосы нежно струились по плечам, и он задумчиво коснулся их. — Приятно видеть в доме молодого человека с манерами и головой на плечах. Стратег, дипломат — все, как надо.       — Драко, — неожиданно вмешалась Нарцисса, изучая сына обеспокоенным взглядом, пока у Драко от последних слов отца разворочался в груди сухой комок раздражения. — Ты почти не ешь. И выглядишь чересчур бледным, уставшим. Тебе нездоровится?       «Идеально. Еще немного и меня можно будет принять за инфернала», — мрачно подумал блондин и с досадой провёл вилкой по тарелке, скребя фарфор. Но промолчал, надеясь, что Нотт за него ответит. Так и случилось — раздался спокойный, уверенный голос Тео:       — На него в последнее время весьма сильное давление оказывает работа.       — Работа, — протянул Люциус с такой интонацией, словно зашла речь о чем-то низком и грязном. Почти беззвучно, но с таким презрением, что воздух показался спертым. — Если всё это так можно назвать. Писульки, отчёты, кофе на пару с убогим Уизли. Богатый карьерный путь.       — Да, отец, не всем возглавлять один из четырех ключевых департаментов Министерства, — неторопливо отозвался Драко, всё ещё не глядя ни на кого. Он поднял вилку, посмотрел на неё пустым безразличным взглядом и опустил обратно. — Кому-то приходится заниматься ничтожной работой. Твоему сыну, например.       — Ты бы уже давно мог занять достойное место. Но ты же не стремишься, — холодно обрезал Люциус, теперь уже не скрывая разочарования. — Нет ни напора, ни желания. Ты слаб. Безынициативен. Позволяешь отбросам вроде Уизли обходить тебя по всем фронтам.       Драко поднял на отца взгляд — тяжёлый, насквозь пропитанный усталостью, в которой кипела презрительная горечь. Это был взгляд человека, которого не просто утомляют, а которого методично изводят. Он не сказал ни слова, только крепче сжал вилку, так, что холодное серебро болезненно врезалось в ладонь.       Люциус, дождавшись тишины, словно утвердившись в своей правоте, продолжил:       — К этому рыжему позору теперь присоединится и Поттер. Восстановится семейная идиллия Уизли в Министерстве. Забавно, как стремительно этот человек снова окажется выше тебя, — тон был спокоен, почти вкрадчив, и от этого поистине отвратителен. — Хотя, ты ведь уже привык быть вторым. Или третьим?       Нарцисса чуть повела плечом, её рука коснулась запястья мужа, предостерегающе, почти умоляюще.       — Не начинай, Люциус. Не снова.       Когда имя Поттер прозвучало за столом — коротко, резко, — Теодор слегка приподнял бровь. Не от удивления, нет — от чего-то, что рождалось глубже, ниже уровня гордости. На долю секунды его челюсть едва заметно дернулась, словно в попытке удержать реакцию внутри. А потом взгляд вновь вернулся к Драко — выжидающий, цепкий.       Он видел, как тот выпрямился. Как стал сжимать вилку чуть сильнее, как по шее прошёл едва заметный нервный тик. Как плечи вздёрнулись на долю мгновения, а подбородок напрягся в глухом молчании. И именно эта реакция задела Теодора сильнее, чем само имя.       Люциус же, как будто только смаковал происходящую ситуацию:       — Почему не говорить об этом, Цисси? — голос Люциуса звучал тише обычного, почти плавно, но каждое слово было выверено до брезгливости. Он откинулся на спинку стула, небрежно крутя в пальцах ножку бокала. — Как же ещё наш драгоценный ребёнок поймёт, что для остального мира он теперь — бывший Малфой. Жалкий остаток фамилии, которую уже никто не боится.       Он выдержал паузу — мучительно долгую и продолжил, с притворным удивлением:       — А вот Поттер… — имя сорвалось с его губ с таким отвращением, будто он произнёс что-то скверное, — этот мальчишка с грязной кровью, ничтожная сирота — снова в почёте. Герой, любимец серых масс. Избранный, так ведь? Посмел претендовать на то, к чему он не имел ни малейшего права прикасаться. Ни по крови, ни по воспитанию, ни по уровню.       Люциус отпил вино, не отрывая взгляда от сына.       — Но, видимо, времена меняются. Теперь и Малфоев можно трогать грязными руками, если за плечами — показная слава. Так, Драко?       — Позволь напомнить, отец, — тон Драко звенел как натянутая струна, дрожал, но не от страха, а скорее от ярости. — Ты не особо возражал, когда этот самый Поттер своими грязными руками вытаскивал тебя из Азкабана.       Он говорил ровно, будто проглатывая ком в горле с каждым словом, и смотрел прямо в глаза Люциусу. Держась из последних сил, чтобы не вылить всю собравшуюся внутри обиду, Драко вцепился пальцами в ножку бокала. Взгляд вышел холодным, горящим изнутри горечью и разочарованием.       — Мне быть вечно благодарным ему за это?! — вспыхнул Малфой-старший. Его лицо пошло пятнами, багровело — и не только от гнева, но и от уязвленного достоинства. Голос сорвался на крик, но осекся, будто сам испугался той интонации, что сорвалась с губ.       — Нет. Но хотя бы не отзываться с таким презрением. — Проговорил Драко тихо, растягивая слова. Он тяжело выдохнул, сохраняя остатки самообладания. — И не забывать, что ты сейчас сидишь здесь, в этом доме, благодаря нему.       Люциус резко откинулся назад, словно слова сына ударили его в грудь.       — Я однажды поблагодарил его. — Он говорил почти сквозь зубы. — Чего ты от меня ещё хочешь? Чтобы я высылал ему поздравительные открытки по праздникам?       — Смешно, отец. Правда. — Драко язвительно усмехнулся. — Сказать спасибо с таким количеством желчи как ты — надо постараться.       — А как мне еще реагировать на человека, который был с моим сыном? Насколько низко нужно пасть, чтобы связать себя с таким ничтожеством, как Поттер. Время идет, а ты до сих этого не понимаешь? — Малфой-старший резко вскочил, упираясь руками в стол и нависая над Драко. Он оттолкнул стул — тот скрипнул, нарушив тяжелую атмосферу в комнате. Вилка выпала из его руки и с оглушающим звоном ударилась о каменный пол.       — А, так тебя это разочаровало? Что я спал с Поттером? — Голос блондина больше не дрожал. Он звучал почти спокойно. Почти бездушно. — Так бывает, когда люди живут вместе. Им приходится заниматься сексом.       Нарцисса вздрогнула, прижав салфетку к губам. В ее глазах скопились слезы, но она их не утирала — просто застыла. Теодор тоже замер. Скрестив руки на груди, он следил за Драко — молча, с напряженной челюстью, как будто хотел просверлить взглядом дыру в его спине.       Воздух в комнате стал вязким, как перед грозой. В лицо Люциуса ударила краска, а затем она так же стремительно сошла, оставив серую, будто мраморную бледность. Его губы плотно сжались, побелели.       — Не смей говорить такие вещи в моем доме.              — Подожди, отец. Ты же не думал, что по вечерам мы с Теодором играем в плюй-камни и обсуждаем политические реформы? — Драко хрипло усмехнулся, его глаза были горькими, стеклянными, как если бы он говорил о чём-то далёком и забытом. Нотт требовательно коснулся его колена под столом, но блондин проигнорировал этот жест. — Нет. Я сплю с ним, так же, как спал с Поттером.       Он замолчал — хоть дыхание и сделалось ровным, пальцы все равно дрожали, а в глазах пылала злость. Драко смотрел на отца так, будто хотел сжечь его взглядом.       — И знаешь, что самое интересное? Он хорош в постели. До изнеможения. До судорог. До истерики. — Он резко взглянул на Теодора, и тот напрягся, сжав колено блондина сильнее, почти до боли. — Но ничего, он ведь твой любимчик, да? Тот, на кого ты киваешь с одобрением. Вот только он входит в меня почти так же, как Поттер. Только ты уже не можешь сказать, что я позорю фамилию, да? Неудобно. Теперь-то все прилично. Ты даже рад. Так что, запомни, отец, каждый раз, когда наступает вечер — знай, что твой драгоценный ребенок трахается с этим самым дипломатом. Представляй, взвешивай, раскладывай по полочкам, как ты любишь.       Секунда — и всё рухнуло в тишину. Вся комната словно поблекла. Воздух стал плотным, насыщенным резким всплеском эмоций и высказанных слов. Нарцисса закрыла глаза, коротко всхлипнув. Люциус поджал губы и молча плюхнулся обратно на стул. Его лицо за считанные секунды осунулось, став похожим на серое полотно.       Рука Теодора пропала с колена так же резко, как и появилась до этого. Оставив после себя жгучее неотвратимое ощущение пустоты. Даже сквозь плотную ткань одежды.       — Выговорился? — голос Теодора прозвучал неожиданно, разрушая тишину — ровно, почти бесцветно, но холод в нём был такой, что обжигал сильнее любой ярости. — Поаплодировать, или у тебя еще остались способы довести отца до предела?       Драко застыл. Его взгляд — больной, уставший, полный разочарования — метнулся к Тео. Тот сидел, словно статуя, с тем самым выражением лица, которое он хранил за минуту до выноса приговора кому-то на заседании Визенгамота. Ни одной эмоции. Ни одного проблеска участия. Только отточенное равнодушие, доведённое до совершенства.       Блондин молча, с деланным спокойствием, медленно поднялся со своего места. Окинул выразительным взглядом всех присутствующих и покинул столовую.       Теодор выдохнул. Не раздражённо, не устало — тяжело и медленно, как человек, который долго терпел. Он коротко улыбнулся — снисходительно-вежливо, будто извиняясь за произошедшее, и встал.       Он мог бы сказать многое. Как обычно. Редко, когда он не находился с ответом.       Но в этот раз он ничего не сказал. Потому что иногда молчание — самый разумный ответ.       Он вышел за Драко, оставляя после себя только давящую тишину, в которой остались Люциус и Нарцисса — каждый с каменным лицом, будто забыв, как вообще дышать.

***

      Драко забрался на широкий каменный подоконник — точно так же, как когда-то в детстве. Тогда, из окна своей комнаты, он часами наблюдал за павлинами, величественно распускавшими яркие, словно расписные, хвосты на лужайке. Отец строго запрещал трогать птиц, но маленький Малфой тайком вырывал из их оперения отдельные перья, собирая их в аккуратную коллекцию, которая до сих пор пылится под его кроватью, как тихая память о давно ушедших днях.       Голова блондина мягко оперлась о прохладное стекло, а взгляд упал на аккуратный, ухоженный сад, раскинувшийся за домом. Тщательно подстриженные кусты, ровные дорожки, цветы — всё это казалось почти искусственным в своей безупречности. И именно эта аккуратность казалась Драко отражением его внутреннего мира: внешне всё на месте, под контролем, а внутри — смятение и боль, спрятанные под идеальной поверхностью.       Он разжал пальцы, внимательно разглядывая маленькую ажурную салфетку. Вздох — тихий, раздражённый, почти бессильный. Палочка в его руке дрогнула, и золотистая искра вырвалась наружу, заиграв в воздухе. Салфетка едва заметно задрожала, и вдруг из её складок вырвались крошечные, живые бабочки — с тонкими крыльями; они порхали у окна, создавая легкий хаос из красок и движения. Одна бесшумно приземлилась на растрёпанный локон Драко.       Он молчал, наблюдая за бабочками, но мысли его не были здесь. Они летали далеко, куда-то за пределы комнаты, за пределы отчаяния. Он устал — измотан до костей. Чувство разбитости и одиночества пронизывало всё тело, словно холодный ветер, который не утихал. Сломанность, которую он тщательно скрывал, жгла глубоко внутри. Самосожаление тлело, но, как ни странно, именно это жгучее чувство раздражало его больше всего.       Ненависть к себе — за слабость, за бессилие, за то, что с каждым днём он всё больше погружается в эту боль — жгла ещё сильнее, чем усталость. Он злился на себя за то, что позволяет этому затягивать себя в бездонную пропасть, что не может вырваться из неё, даже когда всё вокруг кажется под контролем.       Он не мог понять, куда направлена его ярость — на отца с его едкими словами или на самого себя, который с каждым днём всё больше погружается в собственную боль. Он стал мастером масок — притворялся, что всё в порядке, словно жизнь продолжается в привычном ритме. Но внутри — бессмысленные метания, разбитые надежды и пустота от отсутствия того, кто когда-то был смыслом всего.       Одна из бабочек опустилась на стекло — её крыло было надорвано, и она уже не могла взлететь. Тускло трепыхаясь, она пыталась продлить своё существование, цепляясь за каждый миг. В груди Драко что-то сжалось — остро и болезненно, словно холодный камень. Он пристально смотрел на неё, чувствуя ту же уязвимость, ту же хрупкость и неминуемую борьбу.       Дверь, подхваченная внезапным сквозняком, с глухим хлопком захлопнулась. Драко не обернулся — каждое нервное окончание его тела уже знало, кто вошёл. Задержался на мгновение в сожалении — он забыл наложить запирающие чары, которые могли бы приглушить приближающийся шквал слов, острых и резких. Ему не хотелось снова выслушивать упрёки о чрезмерной эмоциональности, о том, как плохо он умеет скрывать эмоции. В глубине души, где таилась хрупкая надежда, он желал, чтобы вошедшая была мама — хоть какое-то затишье среди бурь.       — Что ж, остается надеяться, что ты всю злость выместил на отце, — произнёс Теодор с обвиняющим упрёком, не спеша подойдя. Он оказался практически рядом, и Драко поймал знакомый, насыщенный запах одеколона, смешанный с оттенком вина — тонкий, едва уловимый. — И у тебя не осталось сил пререкаться со мной.       Драко не ответил сразу. Язык будто слипся, сердце колотилось неровно, а слова, сказанные раньше, давили на него, делая ещё тяжелее каждый вдох. Он всё так же лениво, почти равнодушно, наблюдал за своими цветастыми бабочками, словно надеясь раствориться в этом мелком волшебстве и забыть обо всём. Редкое моргание казалось единственным движением, которое он мог себе позволить.       — Ты так думаешь?       Теодор не спешил. Медленно приблизившись, он сел на край холодного подоконника рядом с Драко. Его руки, обычно сдержанные и ровные, неестественно застыли — одна — в кармане, другая — невольно коснулась волос, поправляя прядь, будто этот малозаметный жест помогал вернуть порядок в мысли и чувства. Его волосы, обычно безукоризненно уложенные, казались слегка взъерошенными — редкий проблеск усталости и расслабленности.       — Ты выбрал не ту аудиторию для своих откровений, Драко. Такими разговорами возможно распыляться в пьяной компании Забини и Гойла, — тихо, почти ласково проговорил он и посмотрел на бабочек, которые неистово порхали у стекла, словно маленькие цветные огоньки, освещая серость комнаты. — Но не при своих родителях. И не при мне.       Драко медленно повернул голову и встретил взгляд Теодора — взгляд, наполненный странным спокойствием и пустотой. В нем не было ни гнева, ни осуждения, ни даже разочарования. Впервые за долгое время блондин почувствовал, что этот человек вовсе не ожидает от него ничего.       — Задело, что упомянул тебя? Я не собирался. Хотел унизить только себя, — тихо отозвался Драко таким тоном, словно они обсуждали погоду. — Ты просто оказался рядом. Не обижайся. Ты же любишь быть полезным.       — Полезным, — задумчиво проговорил Тео, — Хорошее слово. Но, видимо, это мой потолок, да?       Малфой промолчал, не в силах ответить. Он отвёл взгляд — обратно на бабочек, позволив трепыханию их хрупких крыльев заполнить паузу между ними. Тишина не была вязкой или давящей, как обычно случалось в такие моменты. Скорее — слегка неловкой, будто два чужих человека, случайно оказавшихся в одной комнате.       И Драко, взрослый и привыкший выдавать Теодору всю свою злость прямо в лицо — с резким сарказмом и безжалостным раздражением, сейчас словно сжался в себе.       — Поттер, — протянул Нотт фамилию с таким тоном, словно попробовал горькое зелье на вкус. Он рассматривая бабочек на стекле, откинувшись на стену позади. — Остаётся только догадываться, как ему было легко с тобой. С твоим упрямым, сложным характером. Когда ты не просто не сопротивляешься против него, а защищаешь с ядовитой страстью, причем перед своим же отцом. Даже про секс упомянул.       — Я просто хотел, чтобы отец замолчал. Хоть ненадолго. К Поттеру это не имеет отношения.       — Поверь, он замолчал. На пару часов точно, — Тео не сдержал скупую улыбку, что мельком пробежала по губам. Он осторожно протянул руку к бабочке со сломанным крылом и с заметным трепетом пересадил ее на свой палец. Драко глянул на него со странным выражением лица — в груди затесалось чувство сожаления о сказанном. Но не перед Люциусом, а перед непосредственно самим Теодором. Наверняка это его задело намного сильнее, чем отца.       Малфой перевел глаза за окно — на раскидистый сад, на подаренные Теодором кустовые гортензии — ветер мягко трепал мягкие крупные бутоны нежных цветов. И, вмиг, Нотт больше не казался дотошным блюстителем порядка — он выглядел как мальчик, который всю жизнь тихо ждал, что кто-то заметит его старания. Каждый его жест — от тщательно подобранных подарков родителям, чтобы расположить к себе, до маленьких, едва заметных мелочей, как срезанная корочка с хлеба или новая, дорогая мантия, купленная для Драко — лишь желание завоевать одобрение, внимание и возможно, чуточку любви. Или даже не чуточку.       — Завидуешь Поттеру? — Слабым голосом уточнил блондин. Он ощутил, как на языке разворачивается привкус горечи от сказанной фамилии. Но это его не остановило. — Я не был простым, никогда и ни для кого. И это ты пожелал обзавестись статусом для наших отношений. Мне достаточно было секса пару раз в неделю.       Теодор немного помолчал, раздумывая над ответом. Он разглядывал крылья бабочки — тонкие, шелковистый, нежные, едва подрагивающие от теплого дыхания. Они завораживали, заставляя забыть о нерешенных проблемах. По крайне мере, Драко точно.       — Ты говоришь о сексе так, как что-то единственное, что нас интересовало друг в друге, — тихо произнёс Теодор, словно опасался, что их кто-то подслушает за дверью. Его голос звучал сдержанно, почти бережно — слишком личная тема, чтобы бросаться словами.       В отличие от Драко, который с лёгкой руки Забини давно научился смеяться и колко шутить даже о самом интимном, Тео не привык разбрасываться такими вещами. Для него близость всегда оставалась чем-то хрупким и настоящим — тем, что не хочется поддавать плоским подколам или уводить в грубый сарказм при всех. Он не краснел, не стеснялся — просто говорил об этом с той редкой деликатностью, за которой скрывалось гораздо больше чувств, чем он готов был признать вслух.       — Обычно, если людям хорошо рядом — просто быть вместе, говорить ни о чём, делиться днями, ужинать, засыпать рядом, — это и есть отношения, — тихо произнёс Тео, едва заметно пожав плечами. — Дружественные или романтические — уже отличает наличие постельной близости в них.       — Как трогательно, — усмехнулся Драко, едва заметно качнув головой, будто удивленный, что Теодор решил примерить на себя образ сентиментального романтика. Он беспечно похлопал его по бедру, блеснув ядовитой насмешкой в глазах. — Только по вечерам ты предпочитал не оды любви мне читать, а засовывать свой член мне в рот. Или я что-то путаю?       — Да, рот, Драко. Попробуй наконец научиться закрывать его вовремя, — Нотт слегка дернулся от последней реплики и тяжело выдохнул, выуживая палочку и медленно наводя её на бабочку, чье крыло продолжало оборвано свисать. Драко невольно задержал дыхание, словно чувствуя хрупкость жизни в этом моменте. Первое, что закралось в голову — что мужчина действительно готов так легко оборвать её — так же, как накануне с бумажными пташками в его кабинете.       Но вместо этого Теодор провёл кончиком палочки по надломанному крылу, выпуская тонкую, почти невесомую нить магии. Прорези начали срастаться, словно раны заживали на глазах. Бабочка дрогнула, расправив здоровые крылья, и медленно взмыла в воздух, направляясь к свету за окном.       Драко почувствовал, как в груди сжалось — в этом жесте было больше, чем просто спасение. Там звучала нежность, желание исправить то, что казалось безнадёжным, и тихая надежда, что не всё ещё потеряно.       — Какой бы оборот не принял наш разговор, — продолжил Тео, уже переводя свои глаза на блондина. Они снова стались холодными, бесстрастными. — Ты должен извиниться перед отцом. Не стоит использовать постельную драму, как аргумент в спорах. Это не по-взрослому, Драко.       Малфой снова уткнулся взглядом в окно, все также разглядывая цветы в саду. Слова Теодора гулко отозвались в голове, оставив после себя неприятное осознание. Отец, как всегда, оказался вспыльчив, язвителен, лицемерен, но не по глупости, а по убеждению. Он знал, куда бить, и делал это беспощадно. И всё же — извиняться придётся Драко. За тон, за собственные слова, которые он не сумел сдержать. И все по тому, по мнению Нотта, что он — умнее.