забытые клятвы

      В пабе было довольно душно. Манжеты белоснежной рубашки липли к заляпанному столу, в воздухе витал запах застоявшейся бочковой медовухи, а глаза неприятно жгло от табачного курительного дыма. Гул голосов не стихал — волшебники распылялись — доносились звяканье кружек друг об друга, чуть хриплый и визгливый смех. Парочка волшебников с энтузиазмом обсуждали испорченный ипопаточником улей меда. Драко с горечью думал, что с удовольствием присоединился бы к ним, вместо того чтобы оставаться в этой до жути комичной и одновременно болезненной ситуации.       Он приземлился между Гойлом и Забини, напротив столика, где сидели Поттер и его компания. Гарри идеально попадал в его поле зрения — и Драко не мог отвести глаз от того, как тот нежно гладит Джинни по колену. Поттер сидел боком, улыбался, кивал, говорил что-то ласковое. И непременно все в этих жестах выбивало дух из Малфоя.        Напротив него удобно разместился Нотт, возле Паркинсон. Стол был небольшой, и расстояние между ними оставалось минимальным — как раз достаточным, чтобы чувствовать изучающие взгляды на себе.       Что и делала Панси — изучала его открыто — взглядом резким, пронизывающим, будто хотела выжечь его с этого света. Она не изменилась. Всё тот же броский стиль, всё то же упрямство, замаскированное под гордость. Её изумрудная шёлковая блузка плотно облегала фигуру. Тёмная вельветовая юбка чуть ниже колена подчёркивала строгость. Она выглядела взрослой — ухоженной, сильной, но в глубине глаз всё ещё жила та самая девичья обида. Та, что не отпускает годами. Та, о которой не говорят, но которая вылезает в каждом резком слове, в каждом задержанном взгляде.       Тео рядом с ней был спокоен, уравновешен, как всегда. Он изучал Драко не менее пристально, но без язвительности. В его взгляде была мягкая ирония, едва уловимая забота. Он сидел, чуть развалившись на стуле, с одной рукой на спинке стула Панси, будто между делом, без акцента — но слишком естественно, чтобы быть случайным жестом.       — Хорошо выглядишь, Панси, — небрежно обронил Малфой, как бы между прочим. Таким тоном, словно им довелось увидеться буквально вчера. Словно она не вычеркивала его из своей жизни последние десять лет. Девушка улыбнулась — по крайней мере, так могло показаться. На самом деле, это больше смахивало на злорадный оскал.       — Да, — согласно кивнула она, подтверждая свой безупречный вид. Ей не нужно было благодарить за комплимент — Панси и так прекрасно понимала, что выглядит сногсшибательно. — Теодор довольно любезно позвал меня провести время в хорошей компании.       Блейз резко издал короткую усмешку, но постарался скрыть ее за кружкой медовухи. Точно такие же он поставил и перед Драко с Теодором — громко шлепнув дном по деревянной поверхности. Медовуха, ударившись о стенки кружки, слегка расплескалась, пачкая и так липкий стол.       — Он прислал ей ордер на обыск дома, — шепнул Забини на ухо Драко и снова не сдержал глумливой улыбки. Блондин не понял, была это шутка или констатация факта. Но продолжить им не дали.       И именно в этот момент Гойл принялся рассказывать историю — судя по всему, что-то невероятно смешное, потому что начал сам давиться собственным смехом, едва выговаривая слова. Его круглое лицо вспыхнуло, залилось краской, а по крепкому лбу медленно поползли капли пота. Он хлопнул ладонью по столу — от чего вздрогнули все, и на миг откинулся назад, будто не справлялся с избытком веселья.       Слушали его, кажется, только Забини и Нотт.       Блейз — потому что в этой натянутой атмосфере чувствовал себя достаточно уютно. Он закатал рукава собственной рубашки и лениво крутил кружку в ладонях, явно наслаждаясь неловкостью и напряжённостью. Вся его ленивая поза была расслаблена, а губы тронула привычная ироничная улыбка.       А Нотт слушал просто потому, что всегда слушал. Это была его черта — молчаливый, заинтересованный, он впитывал всё, что происходило вокруг. Он мог наблюдать за чем-то более примечательным или быть погруженным в свою работу, но всегда следил за разговорами, какие бы обороты они не принимали.       Панси же продолжала сверлить его своими глазами. Ее руки все так же были скрещены на груди, а на лице застыла гримаса недовольства и крайнего раздражения. Приподняв верхнюю губу в приступе отвращения — о, Мерлин, ее любимая манера, — она повернулась к Теодору и что-то негромко зашептала ему на ухо. Теодор слушал не перебивая и не уточняя — одновременно наверняка слыша и Гойла.       Ну хоть за гриффиндорским столом ситуация была не легче, это несказанно радовало. Грейнджер села таким образом, чтобы не видеть лица Уизли — почти всем туловищем она была повернута в сторону зала. Невилл, с неловкой, почти извиняющейся улыбкой, сидел возле нее и что-то бормотал. Взгляд Рона — пытливый, злой и колючий — неотрывно следил за Гермионой, словно готовясь вот-вот вскочить и разразиться скандалом. И только Поттер со своей невестой выглядели беспечно — мужчина обнял Джинни за плечи и они о чем-то влюбленно шептались. Драко подавил позывы рвоты.       Малфой всеми силами заставлял себя отвлечься. Он ведь сидел со своей компанией — той самой, с которой они долгими вечерами в слизеринской гостиной раскладывали карты, болтали, планировали, обсуждали гриффиндорцев с неизменным презрением и злорадной лёгкостью. Те вечера были частью чего-то простого и понятного. Чего-то, что больше не вернуть.       Не хватало только Крэбба. Его огромной фигуры, неуклюжести и всегда виноватого взгляда, когда он не понимал, о чём идёт речь — и громкого, хриплого смеха, с которым раньше сливался гогот Гойла. Без него за столом будто зияла пустота — неуловимая, но ощутимая.       — Ведь так, Драко? — из размышлений Малфоя выдернул раскатистый голос Грега. Тот, своей крепкой тяжелой рукой, схватил блондина за плечи и прижал к себе посильнее, едва ли не стискивая в удушающих объятиях. Драко закивал, чтобы его отпустили побыстрее — и когда Гойл выпустил, то напоследок весьма дружелюбно похлопал по груди, выбивая остаток воздуха из легких.       — Неожиданно. — Отозвался Теодор, приподняв бровь и чуть склонив голову набок, изучая Драко с ленивым интересом. — Ты, значит, весь вечер протанцевал?       Малфой лишь поджал губы. Панси громко хмыкнула и с демонстративным видом снова наклонилась ближе к Тео, прошептав что-то прямо в ухо. Тот усмехнулся — коротко, с довольной хрипотцой в голосе. И этого было достаточно, чтобы блондин невольно напрягся. И, кажется, не только он.       Блейз шумно выдохнул и с громким шлепком приземлил кружку, из-за чего небольшое количество содержимого опрокинулось на стол, пару капель долетели до руки Малфой. Он лишь коротко обернулся с прищуром в глазах, как заметил на лице друга привычную ядовитую ухмылку.       — Ой, Теодор, — начал Забини. Он неторопливо водил пальцем по ободку кружки, и его голос звучал сладко, с таким количеством фальшивой лёгкости, что от нее хотелось умыться. — Ты вообще видел, кто там сидит?       Он облизал губу, взгляд его метнулся в сторону Поттера, потом обратно на Тео. В глазах плясали язвительные огоньки, в уголках рта затаилась ухмылка — не веселая и не дружелюбная. Ядовитая, определенно. Он знал, куда бьёт. И делал это с удовольствием.       Гойл, не замечая подводных камней, с интересом завертел головой, выискивая объект обсуждения. Панси перевела взгляд на Нотта — в ней нарастала подозрительность, но Теодор всё ещё сидел так же — чуть развалившись, ленивый, внешне расслабленный.       — Поттер, — продолжил Блейз с притворным изумлением, наклоняясь вперёд, как будто делился чем-то запрещённым. — Представляешь? Вот так сюрприз, как неожиданно.       Теодор не ответил. Не обернулся, не шелохнулся. Но перемена в нём была ощутима, почти физически: пальцы, всё это время покоившиеся на спинке стула Панси, медленно сжались — с такой силой, что костяшки побелели. Дерево под его ладонью тихо заскрипело. Он слегка откинулся назад, подбородок чуть вздёрнулся — но продолжал молча следить за Блейзом.       — Эй, Поттер, — крикнул Блейз через весь зал, привлекая внимание не только их столика, но и всего паба в целом. Компания за гриффиндорским столом зависла — Гарри непонимающе обернулся. — Как ты, приятель?       Панси хотела что-то сказать — даже раздраженно ощетинилась. Она приоткрыла накрашенные яркой помадой губы, уже набирая воздух в лёгкие для ответа. Но прежде чем слова успели сорваться с языка, Теодор — не оборачиваясь, даже не глядя на неё — медленно поднял руку и коснулся её плеча ласково, почти неуловимо, но с той безошибочной точностью, которую оттачивают годами. Как бы говоря: не стоит, не мешай этому идиоту.       — Поттер, присоединяйся если станет совсем скучно. У нас тут весело, — Блейз не успокаивался. Малфой точно не знал, сколько тот уже успел выхлебать — но глаза, поддетые весельем, успели затуманиться. Хотя вел он себя вполне привычно. Гарри, в свою очередь, только нахмурился, но промолчал. Рон же натянул кривую радостную улыбку и махнул рукой в знак приветствия. Остальные продолжали недоумевать.       — Очкарика нам не хватало, — пробасил неожиданно Гойл, щедро хлебнув своей порции медовухи.       — Ну что ты, мы ведь, можно сказать, почти семья, — Забини толкнул Малфоя в бок, как бы приглашая поучаствовать в беседе. — Всякое бывало. Верно, Драко?       — Тебе достаточно, — коротко, сквозь зубы, отрезал Драко, и прежде чем Блейз успел сделать очередной глоток, резко отобрал у него кружку. Пальцы их столкнулись — горячие, теплые. Взгляд Блейза вспыхнул — на долю секунды. Но этого было достаточно.       — Грегори, ты, кажется, что-то рассказывал, — отозвался Теодор, не повышая голоса. Его интонация была настолько ровной, что казалась почти безжизненной. Ни интереса, ни равнодушия — только выверенное внимание. Он чуть склонил голову, и взгляд его лениво скользнул по Драко, затем — по Блейзу. Там ни гнева. Ни раздражения. Ни даже злости. Только лёгкий, холодный отблеск снисходительной оценки — словно предоставилась возможность смотреть на парочку скудоумных людей.       Малфой перестал слушать. Его взгляд медленно поднялся на Панси — она всё ещё сидела с упрямо скрещёнными руками и снова наблюдала за ним. Глаза её чуть прищурились, в уголке губ мелькнула усмешка — слишком спокойная, чтобы быть тёплой, и слишком долгая, чтобы быть безразличной. Она приоткрыла губы — будто хотела что-то сказать, но передумала, провела кончиком языка по верхним зубам и усмехнулась. Но смотрела на него не отводя взгляда.       А Драко смотрел в ответ. Спокойно. Почти с нежностью, с каким-то неожиданным теплом. Словно скучал — по ним, по тем, прежним, которые сидели у камина в гостиной, перешёптывались до утра и делали домашнее задание. Не по романтике, а по дружбе, что слишком быстро переросла в отношения.       Панси уловила это в его взгляде — и это её разозлило. Вспыхнули глаза, чуть дернулся подбородок. Она отвернулась, но не сразу. Достаточно медленно, чтобы он понял: она всё ещё помнит. И пусть это была не любовь — но и равнодушием это назвать было нельзя. И Малфой чуть улыбнулся, почти фыркнул. Все такая же. Вот кто не меняется сквозь года.       Паркинсон же медленно склонилась к Теодору, её волосы едва задели его щеку. Рука, до этого лежавшая на его бедре, лениво скользнула вверх, чуть расправляя складку на жилетке, как бы между делом. Она остановилась у воротника, пальцами неторопливо поправила галстук. Её губы были близко к его уху — слишком близко, чтобы это было случайностью. Тео не пошевелился, только чуть повернул голову. Достаточно внимательный и спокойный. Они выглядели слаженно. Уверенно. Красиво.       Блондин почти видел, как Панси в какой-нибудь момент опустит руку чуть ниже, под ткань брюк — лениво, как будто между прочим. А Тео, не отвлекаясь от разговора, поправит её запястье — будто подсказывая, где именно. И она поймёт. Всегда понимала.       Драко вдруг захотелось рассмеяться. У него в голове внезапно разыгралась сцена с такой безумной ясностью, что он даже поморгал, отгоняя её прочь. Панси, срывая пуговицы с блузки, запрыгивает на колени Теодору, который в свою очередь сбивает всё со стола и с одержимым рыком валит ее прямо на липкую деревянную поверхность, поверх разлитой медовухи.       И вот они, посреди этого прокуренного кабака, с дешёвым пойлом и зловонным дымом, занимаются страстным, яростным сексом — настолько абсурдным, что хотелось безудержно истерить. Драко даже на мгновение пожалел Нотта — Паркинсон была отвратительно неуклюжей в постели. Но, честно говоря, Теодор точно бы компенсировал все ее недостатки.       Блейз бы, наверняка, невозмутимо, как преподаватель по дисциплине в Хогвартсе, тихо подсказывал бы Тео, что именно нужно делать. Потому что понимал в сексе лучше всех. А он — Драко, сидел, как будто это было самое нормальное дело в мире, щедро хлебнул бы медовухи. Притворяясь, что все так и должно быть.       Эта сцена — отвратительная и дико смешная одновременно — пробудила в нем злобную усмешку. Она была колкой, ядовитой и в ней пряталось неосознанное раздражение — царапая нервы. Нет, он не ревновал — кого? Панси? Тео? К этим их странным прикосновениям? Но всё равно что-то скреблось внутри. Тихо, мерзко, на грани возмущения и смеха. Панси могла бы и не класть ладонь ему на грудь. Тео мог бы просто отодвинуться.       Но не отодвинулся. И вот в этом, наверное, была вся соль.       — Смотри-ка, — прошипел Блейз, наклонившись ближе, будто собирался поделиться чем-то тайным, только для них двоих. Его голос скользнул по уху Драко, тёплый, почти согревающий. — Целует ее этим ртом. Как будто не сосал тебе когда-то. Да?       Малфой даже не успел ничего сказать — взгляд сам метнулся в сторону гриффиндорского столика. Там Гарри, небрежно обнимая Джинни, касался её лица губами с какой-то трепетной нежностью, от которой Драко захотелось взять кружку и разбить о собственный лоб. Или хотя бы облить её содержимым Блейза.       Секунда — и фраза Забини повисла в воздухе. Невозможно громкая, абсурдно точная. Как пощечина. И Теодор — который, казалось, только лениво слушал болтовню — вдруг резко напрягся. Он даже не посмотрел на Блейза. Не выдал себя словом. Только склонил голову чуть в сторону, будто прислушиваясь, и медленно выдохнул, как человек, который изо всех сил пытается не сорваться.       — Я сказал слишком громко? Простите, — с притворным изумлением произнёс Блейз, закатив глаза и ещё более развалившись на стуле, будто он не очередной посетитель этого поганого места, а король нескончаемого фарса.       И снова Драко пробило на смех. Все его любовные интересы пристроены — Поттер склеился со своей Уизли в каком-то трогательном объятии, Нотт и Паркинсон еще немного и сольются в таком же отвратительном поцелуе, как и те двое. И Блейз, как самый настоящий ценитель напряженных сцен с участием Малфоя, получал отвратительное удовольствие. Не сколько от того, что друг наблюдает за всей это болезненной картиной и хочет рвать волосы на голове, сколько от того — как все это нелепо. Все его бывшие вдруг оказались в одной грязной дыре — как будто сцена из плохого анекдота, который ещё только предстоит рассказать.       — Помнишь Хельгу, — вдруг действительно зашептал Забини так, что другие его не услышали. Он явно наплевал на напряжение, появившееся за их столиком, и давно уже вернул себе кружку с медовухой, лениво рассматривая янтарную жидкость на дне. — О, какая же она была горячая. Самая лучшая ночь в моей жизни.       — Что сказала миссис Забини на женщину в доме старше нее? — Беззлобно и так же тихо поинтересовался Драко. Он не пил, в отличие от других. Не хотел. Казалось, хоть капля алкоголя попадет на его язык — и его беспощадно стошнит. Горечь поднималась к горлу уже сама по себе.       — Мы были у Хельги, — Блейз протянул руку, показывая четыре пальца. Блондин вдруг понял, что другу действительно достаточно выпивки. — Восемь собак, Драко. У нее чертовых восемь собак. Но, знаешь, будь она помладше, я бы определенно женился.       — Никто тебе не мешает, — Малфой склонился ближе, вновь заслышав басистый раскатистый смех Гойла и методичный бархатный голос Нотта, что рассказывал какой-то случай с работы. И с хитрой ухмылкой продолжил. — Почти геройский поступок. Не каждый внук хочет мыть свою бабушку. А ты будешь делать это со своим эротическим энтузиазмом.       Драко и Блейз пару секунд долго смотрели друг на друга, словно взвешивали разные тяжелые решения — и вдруг разразились громким хохотом. Малфой впервые, с момента недавнего появления Поттера в его жизни, позволил себе так искренне и открыто посмеяться. Забини же схватился за стол, удерживаясь от падения и почти задыхаясь от смеха.       — Придурки, — с маской брезгливости изрекла Панси. Она дернула бровью, пару секунд смотря на мужчин, после чего показательно от них отвернулась. Тео даже не шевельнулся. Только на миг остановился в середине фразы, прервал свой рассказ и перевёл взгляд на Забини.       Блейз вытер глаза от подступивших слез. Драко ощутил, как в горле неприятно пересохло от смеха, язык почти прилипал к нёбу, но к медовухе не притронулся. На секунду он припомнил вкус кофе Уизли и почти даже дернулся от отвращения.       — Да расслабьтесь вы, — Забини поднял голову и вперился взглядом в друзей напротив. — В вашей кислой компании скучно. Паркинсон, еще чуть-чуть, и трахнет Нотта прямо тут. А Гойл только и делает, что гогочет.       Теодор напрягся от сказанных слов Блейза. Он задержал на нем глаза — спокойные, с наигранным безразличием, давно привыкшие к подобным выпадам. Смотрел пару секунд, почти мягко — но словно хотел свернуть мужчине шею. И отвернулся с едва заметной, почти насмешливой ухмылкой.       Драко чуть опустил голову, прикрывая лицо рукой, будто устал. На самом деле — чтобы скрыть полуулыбку. Он чувствовал, как его нервы натянуты, как в груди закипает что-то сложное, непонятное. Что-то слишком похожее на ревность, но ни в коем случае не в ту сторону. Он даже не мог определиться, кого именно хотел бы сейчас вышвырнуть из этого паба: Теодора, Блейза или самого себя.       Захотелось посмотреть на Поттера — но не рядом с Джинни Уизли. А на него одного — и поймать его взгляд в ответ. И смотреть до тех пор, пока не станет больно, пока в горле не встанет сухой колючий ком. Пока в груди не затянет тяжестью — как будто проглотил что-то не съестное и деревянное.       Он глянул — и почти сразу пожалел. Они не обнимались и не целовались. Нет. Но Поттер смеялся так искренне и открыто, что мерзкий клубок желчи потянуло где-то в глубине живота. Тошнота подступила остро, почти обжигая, вызывая легкие судороги в кончиках пальцев и холодок в ногах. На языке разлился знакомый металлический вкус — еще немного, и Драко сдастся.       Он резко отвел взгляд, будто обжёгся, — и наткнулся на Тео. Тот смотрел на него. Не прямо, не броско, а как-то по-своему — с этой ледяной, сосредоточенной внимательностью. Как будто Теодор видел больше, чем следовало бы.

***

      Драко стоял у подоконника в спальне, рассматривая чернильно-темное небо за окном. Прохладный ветер просачивался в комнату, обнажая и лаская открытые участки кожи, спускаясь вдоль спины нежно, торопливо, как чужое быстрое прикосновение. В нос бил легкий запах улицы после дождя — приятная освежающая влажность вкупе с тонким запахом мокрой травы и деревьев. Почти успокаивало. Почти полностью помогало избавиться от удушающего ощущения тошноты в груди, когда с дрожью сводит горло от спазмов.       В голове застрял образ Поттера, как грязные капли от восковой свечи, прилипшие к одежде. Образ счастливого, не равнодушного Поттера — с широкой улыбкой на лице, с появившимися на щеках едва заметными ямочками, — издалека Драко не видел, в особенности из-за бороды, но он точно знал — они там были. Со слегка прищуренными глазами за тонкими линзами очков, с привычно влажными губами и растрепанными в вечном бардаке волосами. Гарри их взъерошивал — немного нервно, немного от избытка эмоций. Иногда из-за долгой задумчивости, но зачастую когда говорил о чем-то искреннем открыто, без барьеров и возведенных стен.       Малфой научился запоминать, когда Поттер смеялся по-настоящему — без деланной интонации или выдавленного смеха, как обычно бывало в кругу сотрудников Министерства постарше. Они трепали его по плечу, а он натягивал кривую улыбку, слегка посмеиваясь. Сам он ненавидел такие моменты, но Драко любил — наблюдать за его плоскими, фальшивыми эмоциями было сущее удовольствие.       Но в этот раз он смеялся открыто, как если бы был по-настоящему счастлив. Сжимал руку Джинни под столом, словно они слиплись как собаки — трепетно, с лаской, будто боялся отпустить. Будто все его счастье заключалось в этой рыжей особе — она отвечала ему таким же теплым, обещающим безоговорочную любовь взглядом. Вся ее безмолвная благочестивая поза так и говорила: женись на мне, Гарри, я рожу тебе дохрена детей. Словно недостаточно было Уизли в Хогвартсе, словно их шаткий дом не трескался от количества рыжих на один шаг.       Злость и боль кипели где-то под кожей. Они бурлили глубоко внутри, медленно поднимаясь вверх — к горлу, к пальцам, к глазам. Тело налилось тяжестью, будто по жилам пустили огонь. Руки стали чужими — онемевшими, неподъёмными, как после долгого забытья. Ноги вросли в пол, будто их приковали. Драко едва заметно наклонился вперёд, упираясь ледяными ладонями в холодный камень подоконника — единственную стабильную точку в пространстве, которое вдруг пошатнулось.       Сзади, еще в самом коридоре, до спальни, раздались неторопливые тихие шаги и учтивый приглушенный голос с портрета. И Малфой, усилиями воли заставил себя выпрямиться и принять естественную позу — словно его не ломало изнутри, не разрывало на тысячу мелких частей от одного воспоминания Поттера с его идиотской счастливой улыбкой, направленной не в его, Драко, сторону.       Рвано выдохнув, блондин коснулся крошечных серебристых пуговиц на жилетке и устремил свой взгляд к темному небу, затянутому едва заметными, в угольной черноте, тучами. Казалось, что вот-вот на горизонте мелькнет сова с очередной дурацкой новостью. Но было тихо и пусто, как обычно бывает перед неминуемой грозой — с тяжелым насыщенным воздухом.       — Я принес рябиновый отвар, тебе должно полегчать, — негромко произнес Теодор, появляясь в комнате. Драко оглянулся быстро через плечо — Тео только из душа. Придерживая одной рукой полотенце, повязанное на бедрах, он с небольшим стуком отложил склянку на прикроватную тумбу.       Малфой отвернулся и прикрыл глаза, неуверенно теребя пуговицы на одежде. От Нотта тянулись насыщенные древесные нотки шампуня, заставляя замереть в тягучем ожидании. Слишком знакомый, почти въевшийся в память запах, наряду с его же одеколоном — такой осязаемый и плотный, словно осевший на его губах. Стоит их облизнуть — и почувствуется слегка горьковатый, терпкий вкус. Как если лизнуть кожу самого Теодора.       — Блейз, как всегда, вел себя отвратительно, — лениво отозвался мужчина, оказываясь за спиной. Он не касался и держал короткую дистанцию, но его теплое дыхание даже с небольшого расстояния опаляло прохладную кожу на шее, там, где начиналась линия роста волос. Драко выдохнул, стараясь удержать пальцы на пуговицах. — Его шутки бывают чересчур низкими.       — Такова его суть, — блондин обернулся, не полностью, но достаточно, чтобы рассмотреть Нотта. Его влажные темные волосы были беспорядочно растрепаны — с них стекали крупные капли воды, почти вальяжно и с издевательской медлительностью очерчивая линии ключиц, груди, живота.       Драко слегка задержал взгляд.       Полотенце сидело на бёдрах возмутительно низко — почти вызывающе, демонстративно. Узел был завязан небрежно, одной рукой, как будто без малейшего интереса к тому, удержится ли оно вообще. Ткань влажно прилипала к телу, слегка обнажая изгиб таза, ложбинку бедра и кожу над костью. Казалось, еще немного, еще одно лишнее движение — и полотенце окончательно соскользнет в ноги.       — Когда-нибудь ему разобьют лицо, — мягко ответил Тео. Он не заметил изучающего взгляда напротив, склонив голову и неторопливо проводя ладонью от груди до низа живота, лениво стряхивая капли воды с тела — успевшие уцелеть исчезли под краем полотенца. Малфой тяжело моргнул и отвернулся обратно к окну, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Помимо этого, сердце чересчур странно заходилось в груди рваными толчками.       Драко кивнул, замирая. Теодор бесшумно приблизился и вплотную прижался грудью — всей тяжестью своего веса. Влажная, раскаленная после душа кожа прилипала к спине, а теплое дыхание опалило чувствительное место за ухом. Капли с волос упали за ворот рубашки и стремительно скользнули по спине.       Его руки — теплые, сильные, — обняли сзади, сомкнувшись на животе. Движения были мягкими, но в них чувствовалась та самая привычка к контролю. Он медленно скользнул вверх, вдоль одежды, нащупал не расстегнутые пуговицы жилета, и без единого слова начал заканчивать за Драко то, что тот так и не доделал.       Малфой позволил себе немного расслабить напряженные плечи и откинуться назад в кольце чужих рук, что уверенно придерживали его.       — Как Паркинсон, не мазнула свой адрес помадой на твоей ладони? — Негромко поинтересовался Нотт и прижался губами к изгибу его шеи. По контрасту гуляющего холода по комнате — прикосновение ощущалось жарким, почти обжигающе горячим.       — Она, скорее, была расположена к тебе, — отозвался Драко с легким уколом, почувствовав, как руки мужчины скользнули ниже — по бедрам, и вдруг слегка замерли в молчаливой нерешительности. Продолжение фразы замерло где-то на середине языка, и блондин, охваченный каким-то непонятным чувством тревоги, застыл.       — Так, получается лучше не искать встречи с призраками прошлого? — Хрипло прошептал Теодор, склонившись к самому уху, и выдохнул — долго, тяжело, как будто в нём накопилось слишком многое. Его пальцы опустились в карман Малфоя, доставая оттуда забытую вещь. Раскрыв ладонь, он явил ее свету — обручальное кольцо, слегка потертое от постоянной нóски в закромах одежды, но скромно поблескивающее в мягких бликах настенных ламп. — «Моему Драко от Гарри». Как трогательно.       Драко почувствовал спиной, как грудная клетка Нотта напряглась. Его свободная рука опустилась на плоский живот Драко, плотно прижимаясь, удерживая на месте. Ладонь была горячей от недавнего душа, приятно согревающей. Большой палец невесомо провёл по коже под рубашкой, почти как ласка, но сдержанная. Вторая рука, с кольцом, медленно вращалась на свету — как будто Тео изучал вещь, от которой невозможно было отвести взгляд, но которую хотелось раздавить в ладони.       Аккуратное, скромное — с витиеватой подписью, оно жгло глаза Малфою. Такое родное и близкое одновременно, как ниточка старых воспоминаний — теплых, ностальгических. Хранил ли Поттер свое так ни разу и не одетое обручальное кольцо или же оно кануло в забытье так же, как и их отношения? В любом случае, блондин свое выкидывать не собирался.       Драко потянулся — забрать вещь обратно, снова спрятать от чужих лишних взглядов ту единственную грань, что соединяла его с Поттером и с их прошлым. Единственное, что напоминало — их отношения не плод его больной фантазии, а некогда что-то реальное, живое.       Пальцы Теодора на секунду дрогнули, но покорно отдали кольцо — просто вложили в ладонь Драко, почти не касаясь кожи, но достаточно, чтобы тот почувствовал тепло его пальцев и краткую дрожь.       — Что такого в Поттере, — спокойным ровным тоном начал Нотт. Кажется, находка его ни капельки не смутила. Он невесомо провел носом по линии шеи Малфоя, рукой небрежно задевая ремень на его брюках.       Полотенце, которое едва удерживалось на бедрах Тео, скомкалось между ними, скользя вниз и открывая все больше нежной, обнаженной кожи. Край ткани уперся в кости таза, оголяя глубокую ложбинку живота, где каждая мышца играла под гладкой кожей. Вода все еще капала с волос — медленными и непредсказуемым каплями, — плавно стекая по изгибам спины, по линии рёбер, оставляя за собой влажный след и исчезая в складках полотенца.       И Драко чувствовал это. Всё.       Тонкий запах его кожи, смешанный с паром и дорогим шампунем. Он чувствовал, как напряжение в теле мужчины становится все ощутимее — то возбуждение, что текло по венам и мускулам Нотта, словно невидимый поток, упирался в него самой своей плотностью. Это было не просто притяжение — это была незыблемая, едва сдерживаемая сила, которая требовала отклика, требовала быть замеченной, принятой.       — Что ты ради него общаешься с Уизли, — выдохнул Тео, медленно поднимая ладонь к горлу Драко. Пальцы легли на кожу мягко, но с нажимом. — Ты же их всю жизнь за людей не считал, а теперь сидишь с ними за одним столом, киваешь, улыбаешься. А в Аврорате ты ходишь мимо тех, кто тебя до сих пор хотел бы видеть в Азкабане. А ты, будто назло, трудишься рядом, как преданный сотрудник.       Он выдохнул резче — не как слово, а как спазм. И уже не сдержался.       Рывком развернул Драко к себе, вжимая ладони в чужую талию. Лицо Тео оставалось ровным — даже расслабленным. Но руки сжимали с той силой, что пальцы дрожали, а в плечах что-то сдерживалось до предела. Казалось, он держит его как спасение, как последнюю чёртову иллюзию, от которой не может отказаться.       — Впадаешь в эту бесконечную апатию, не выходишь по несколько дней из кабинета. Не ешь, не спишь. Ругаешься с отцом. Из-за него, — голос сорвался на шёпот, но стал только злее. — Ты перечёркиваешь всё, что у тебя есть ради чертового Гарри Поттера.       Малфой склонил голову на бок и слегка приподнял бровь в немом вопросе, позволив себе короткую холодную усмешку. В голове было пусто, сумрачно — даже немного пугало, насколько своим присутствием Теодор выбил из него все мысли, оставив лишь беспечное молчание.       — Это всё называется «любовь», Тео, — тихо сказал он, глядя прямо в глаза. Спокойно. Без вызова. Как бы между делом. — Не чувство собственности. Не привычка. Не потребность в постоянстве. А вот это — когда ты теряешь себя, перестраиваешь под другого, начинаешь ненавидеть себя за чужие взгляды. Когда каждый Уизли за столом — не враг, а часть его мира. Когда ты готов молчать, если только он будет рядом.       Он не вложил в голос тепла. Там не было романтики или драмы — лишь сухой, точный тон. Руки на его теле сжались сильнее, и Драко не выдержал — вывернулся из чужого захвата, все так же держа в руках уличенное обручальное кольцо. Под видом, что хочет раздеться, он отошел дальше — к шкафу. Но в самом деле лишь хотел обезопасить себя от притягательного влияния Нотта.       — Любовь? Правда? — голос прозвучал глухо, с почти ласковой насмешкой. Теодор прислонился к подоконнику бедром с легкой ленцой. — Поттер сегодня морщил лоб при взгляде на тебя.       — Так бывает, — безразлично отозвался Драко тоном «отвали». Он не обернулся сразу. Рука машинально дернулась к полке в шкафу — будто искал, за что уцепиться, но одежда предательски соскальзывала с пальцев. Лишь спустя секунду он бросил в сторону Тео короткий взгляд — тот всё ещё стоял у окна, босыми ногами на холодном деревянном полу — полутень скользила по его лицу, делая черты резче. Он не двигался. Только держался обеими руками за подоконник, впившись пальцами в холодный камень так, будто тот был единственной точкой, удерживающей его от чего-то необратимого.       — Бывает, Драко, это когда ты нарушаешь привычное. Когда позволяешь меняться чему-то в себе. Споришь с отцом. Слушаешь не то, чему тебя учили. — Нотт был до предела спокоен, и если бы не его напряженная поза, то показалось бы что они всего-навсего обсуждают погоду за окном. — Бывает — это похандрить один вечер, когда все твои бывшие чудесным образом оказываются в одном пабе одновременно.       Он чуть склонил голову, продолжая смотреть на Драко, словно пытаясь угадать его следующую реакцию ещё до того, как она родится.       — Но хранить жалкое обручальное кольцо пятилетней давности — не бывает, — выдохнул он почти ласково. Слишком тихо, слишком уверенно. Так говорят, когда уже обычно нечего бояться.       — Жалкое обручальное кольцо? — Глухим тоном уточнил Малфой, хватаясь за дверцу шкафа.       — Жалкое, правда. Такая великая любовь к человеку, который тебя не замечает. — Тео помолчал. Грудная клетка вздымалась чуть быстрее, но выражение лица оставалось спокойным — почти безразличным. — Пока ты здесь дохнешь заживо, он целует свою Уизли так, будто ты никогда не существовал. А ты всё ещё цепляешься. Сам вырываешь себе сердце — ради того, кто даже не обернётся. Уже больше никогда.       Драко смотрел на Теодора, не отводя глаз, словно взгляд был последним якорем, способным удержать его от срыва. В груди снова поднималась знакомая волна — но теперь не просто отвращения, а чего-то более липкого, тоскливого. Это была смесь подавленной ярости, злости, унижения и ледяной боли, которая копилась месяцами. Тошнота возвращалась не из-за воспоминаний о Поттере — а из-за Тео. Из-за его лица, спокойного до бездушия, словно сказанное не значило ничего. Словно его слова — не занозы и гвозди в горло.       Внутри у Драко всё взрывалось. Гулко, болезненно — под самой кожей, там, где уже не было живого места. Он был как оголённый нерв: одно слово, одно движение — и он сорвётся. И сгорит.       Как клубок гнилых червей в животе — ворочалась затаённая ненависть. Ко всему. К дому. К его чистым стенам и гостеприимно-смердящему уюту. К Министерству, в котором все было под Нотта. К отцу, что молча принимал его за обеденным столом, словно вручал ему своего сына на блюде. К Уизли, с его крепкой медовухой и убедительным тоном о любви. К Панси, к этому вечеру, к самому себе. Но сильнее всего — к Теодору.       Тот все так же стоял у окна, опираясь руками о подоконник, как будто ему в голову не приходило, насколько каждое его движение отзывается в Драко болью. Равнодушен. Непоколебим. Мраморный, чертовски идеальный. И все эти слова, что только что вылетели из его уст — сказаны как будто между делом.       Если бы не Тео — Драко бы остался в том мерзком болоте одиночества. В котором ему было нормально утопать — он не нуждался в спасении или сожалении. Не нуждался в поддержке и одобрении — он был обычной канцелярской крысой, с пылью в волосах и чернилами на пальцах. Почти как Уизли.       Но Тео поцеловал его. А Драко — ответил.       И вот он тут. Стоит перед ним, в чертовом полотенце, с безучастным взглядом и тенью насмешки на губах. Уверенный, стабильный, незыблемый. И Драко — больше не Драко. А чья-то тень. Он бы предпочёл быть никем, чем быть сейчас перед ним — таким настоящим, ничтожным, обнажённым не телом, а всем, что у него осталось внутри.       Захотелось ударить словами. Разбить до крови. Выбить из этого ледяного фасада хоть каплю слабости. Хоть одну дрожь. Хоть тень боли — такую же, какую Теодор вырывал из него вот уже несколько лет подряд. Чтобы он тоже сгорел. Чтобы он сломался. Чтобы, черт побери, хотя бы понял.       — Жалкая любовь, — протянул Драко таким голосом, словно внутри ничего не разрывалось. Он всё ещё держался за дверцу шкафа, сжав ручку так сильно, что та чуть слышно поскрипывала в его пальцах. Сердце колотилось в груди с бешеным ритмом, будто желая вырваться из грудной клетки и покинуть эту тяжелую, наполненную плотным воздухом комнату.       Он лениво провёл пальцем по деревянной поверхности — медленно, бездумно. Обручальное кольцо, стиснутое в ладони, давило на кожу.       — Что тебе знать о любви, Тео? — голос был не громким, но в нём сквозила холодная насмешка. — Да ни черта, — отрезал он. Почти ласково. Почти с усмешкой.       Теодор не отреагировал сразу. Но внутри — всё сжалось, перекрутилось в узел. От боли. От унижения. От того, что всё, что в нём жило — молчаливо, верно, терпеливо — сейчас было выброшено из уст Малфоя, как вещи с полки.       Улыбка медленно тронула губы Тео. Не из издевки. Из отчаянной привычки закрывать свои эмоции жестом, который ничего не значит. Какая-то полуулыбка, без тени радости. Но кадык его дёрнулся — резко, предательски. Проглотить то, что не проглатывается. Он не пошевелился, не сказал ни слова, даже не моргнул. Но пальцы сжались с такой силой, словно намеревались раздавить каменный подоконник в крошку.       — Ни черта? — переспросил Тео почти насмешливо, но голос предательски дрогнул. Едва заметно.       Зрачки сузились, взгляд потемнел — будто внутри всё мгновенно закипело, но он не позволил этому выплеснуться. Он остался неподвижен. Горд. Холоден. Молчалив. Как обычно. Но внутри все болезненно горело — плавилось, разрушалось вдребезги.       — Надень поттеровское кольцо, Драко. — Он говорил медленно. Чётко. — Ходи с ним. Молись на него. Как ты умеешь.       Нотт был невозмутим. Без ярости, без надрыва. Его лицо оставалось безупречно равнодушным, в чертах не дрогнуло ничего, но что-то в тембре, в том, как он выдохнул это «как ты умеешь», отозвалось у Драко будто ударом под рёбра.       Он знал, что Теодор это несерьезно. Сказал, чтобы задеть за живое. От обиды, от боли, что вместо эмоций вырывались в слова. Чтобы упрекнуть, надавить на рану. Но оставить все так просто Драко не мог. Он медленно, вальяжно — с показной демонстративностью схватился за кольцо, подаренное Ноттом, двумя пальцами — как если бы оно было заражено. И снял. Как снимают нечто, что слишком долго носили на себе из вежливости. Он не отрывал взгляда от Теодора, и в этом взгляде было всё: вызов, злоба, защита, отчаянная попытка доказать что-то ему.       Он не сказал ни слова, просто надел кольцо Поттера. Тонкое, простое, с режущей сердце гравировкой. Кольцо село — чуть свободно, потому что давно уже было не по размеру. Не таким точным, как кольцо, подобранное Ноттом. Но все равно подарило ощущение чего-то первобытного — родного, теплого, почти домашнего.       Кольцо Тео он положил на тумбу — небрежно, но почти с достоинством. Оно покружилось на месте и, звякнув, остановилось.       — И это еще со мной тяжело, Драко, — Слова Теодора прозвучали неожиданно. И без осуждения, а тихо, почти как молитва. Будто он пытался объяснить себе самому: вот, я старался. Я был. Я делал всё. А что дальше? — Но ты бы знал, как погано с твоим характером.       — Тебе погано? Ну держись, — бросил блондин, как горсточку земли на крышку гроба. Резко, грубо, без капли сожаления в голосе.       Тео не ответил. Только прикрыл глаза — будто что-то внутри лопнуло, что-то, чего он так долго не пускал наружу. И медленно накрыл лицо ладонями, неожиданно рассмеявшись. Глухо. Сдавленно. Сначала почти беззвучно, но с каждой секундой смех становился всё тяжелее. Как будто оттуда, изнутри, поднималось что-то давно прогнившее, прорываясь наружу через трещины в груди. Только смех — тяжёлый, надломленный, без единой капли радости.       Драко замер, глядя на Тео. Его грудь сжалась, сердце бешено колотилось — но не от злости, не от ярости. Это было что-то другое. Тяжёлое, болезненное, но одновременно — странно освобождающее.       Ведь впервые за долгое время он увидел на лице Теодора не холод и безразличие, а крохотный трещинный проблеск той же внутренней борьбы, что давно жгла и его самого. Тот самый надломленный смех — такой знакомый, такой горький.       В глубине души Драко почувствовал лёгкую искру — едва заметное, но такое желанное облегчение. Как будто, наконец, их разделяла не пустота, а общий бездонный океан боли и одиночества. Он знал, что это не победа, не триумф, и уж точно не примирение. Но хотя бы на мгновение — тот, кто обычно казался ему неприступным, оказался так же уязвим, так же разбит, как и он.       Малфой вышел, хлопнув дверью с такой силой, что казалось, сама стена содрогнулась от его злости. За стеной остался Нотт — сжатый в адском узле боли и ярости, что разрывали ему всю грудь.