забытые клятвы

      Чья-то теплая мягкая ладонь коснулась лба, слегка ощупывая его, словно проверяя целостность черепа под кожей. Драко почувствовал, как затрепетали его собственные ресницы от чужого прикосновения, и, с заметным трудом, приподнял будто налитые свинцом и тяжестью веки — всё вокруг казалось размытым, цвета будто потускнели.       Виски болезненно зашлись непрерывной пульсацией, волны тупой натянутой боли накрыли где-то в районе затылка. Голова ужасно раскалывалась, будто набатом били молотом по лбу, и жжение расползалось, проникая в самые глубокие уголки сознания.       Тело мерзко ломило — отказывалось слушаться, не поддавалось даже простым действиям. Мышцы изнывали от затекшего состояния — весь его вид напоминал ощущение живого трупа. Давление только росло, под горлом зачесался кислый тяжелый ком, сглотнуть который не было возможности — во рту пересохло до предела. Сухость была настолько ощутимой, что казалось, будто язык обволакивает песок. В нос ударил тонкий запах лекарственных зелий и травяных мазей.       Теплая рука, прежде ощупывавшая его лоб, легла на шею, слегка плавно ее подталкивая, пока к обездвиженным губам приставили холодный стакан с водой — жидкость разлилась по языку, окатывая прохладой затекшее горло. Тонкая струйка воды побежала мимо рта, капая на пижаму. Стало немного легче переваривать пробуждение, если бы только мучительная боль не давила в голове.       Мысли были услышаны — ладонь легла на его глаза и донесся едва различимый в этой тишине шепот — и в миг вся тяжесть и теснота в висках стала спадать. Свет уже не казался таким режущим зрение, картинка вокруг не размывалась — приобрела четкие очертания, являя на стуле возле постели Блейза.       Тот выглядел напряженно — в уголках глаз затесались раздраженные морщинки, брови изогнулись в молчаливом осуждении. Он был в привычном лимонном халате для целителей — с небольшой вышитой эмблемой Святого Мунго на груди. На коленях покоилась книга в кожаном переплете — знак того, что он не отходил от кровати долгое время.       — Выходит, я живой? — Скрипучим голосом поинтересовался Малфой, стараясь придать тону тонкую усмешку. Далось весьма неубедительно — вышло так, будто он скорее сожалел о своем возвращении на белый свет.       — В этот раз да, — холодно отозвался Забини, не сводя с него своих пристальных темных глаз. Он был весьма молчалив — что не в его манере. Досадно цыкнув, он скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула. — Но в следующий раз надежды особо не возлагай. Ты уже не молод.       Драко хмыкнул и приподнялся на локтях, в жалких попытках подтянуться на руках и принять сидячую позу. Локти затряслись под весом тела, а бедро прострелила резкая ноющая боль — она поднималась где-то из глубины и с легким жжением сверлила на поверхности. Точно, его ведь весьма глубоко ранили.       Блейз поспешил поправить ему подушку за спиной — благодаря чему блондин смог спокойно опереться о изголовье кровати. Он прижал ладонь к пульсирующему от боли бедру — под пальцами, сквозь слой одежды, ощущался весьма внушительный рубец.       — Да, шрам остался, — ответил на его немой вопрос мужчина. Он повел плечами и взял книгу со своих колен, равнодушно уставившись в нее взглядом. В его позе замер невысказанный гнев — упрямо поджатые губы свидетельствовали об этом, но держался он весьма стойко. — Если в следующий раз захочешь свести счеты с жизнью, то выбери менее драматичный способ.       Да, точно, они ведь были на задании. Каков его исход? Что с Поттером? Цел ли он или так же как Драко — тяжело ранен? А если хуже, и он погрузился во тьму и пустоту не временно — а теперь уже навсегда, без шанса вернуть все обратно. От одной этой мысли, сердце словно стянуло чем-то железным и острым — неприятно кольнуло в груди. При вдохе стало тяжело — воздух показался спертым.       Он уже однажды потерял Гарри. Теперь мысль, что это может повториться — но уже окончательно, бесповоротно — заставляла его едва ли не дрожать от бессилия, боли и беспомощности. Пусть только он окажется жив, потому что мертвый Поттер — его личный конец света.       Пусть чужие ладони держат ту самую руку, которая раньше обнимала его по ночам. Пусть в чьих-то глазах теперь живёт отражение этих зелёных, смешных до невозможности глаз. Если это значит, что он жив, что сердце бьётся, а лёгкие дышат, то плевать. Плевать, что он не для него. Что не с ним. Просто пусть будет. С кем угодно, но будет.       Драко прикрыл глаза, на секунду взмолившись — о, Мерлин, пусть этот чертов мир окажется не настолько жестоким. Не настолько беспощадным, чтобы забрать у него последнего человека, чье присутствие возвращало его к жизни.       — Три дня ты был без сознания, — подал голос Блейз, словно почувствовав тяжелое напряжении в молчании друга. Три дня в отключке? Так долго? — Четырехкратный остолбеней вывел из строя твое тело. Так что, первое время придется тяжело. Даже встать — будет испытанием.       — А бедро?       — Что с бедром?       — Оно ноет, — отозвался Драко, таким тоном, словно Забини должен был уже давно это знать. Как будто боль была настолько очевидной, что должна была ощущаться даже сквозь кожу. Он лежал неподвижно, одной рукой крепко сжимая край простыни — так, что побелели костяшки пальцев.       Блейз оторвался от книги, хмуро прищурившись, чуть отодвинулся, изучая лицо друга. Удивление тронуло его черты — тонкая морщина проскользнула меж бровей. Маска равнодушия треснула.       — Сразу жаловаться начал, — пробормотал он, скорее для себя.       Блейз со вздохом отложил книгу, почти со злостью — словно борьба с самим собой была проиграна. Он потянулся вперёд, откидывая одеяло с чужих ног — и Драко инстинктивно дёрнулся, но не стал сопротивляться. Его мышцы были ватными, движения — обрывочными, будто тело больше ему не принадлежало.       Пальцы Забини мягко, но уверенно скользнули вдоль бедра, пока не нашли нужную точку — едва заметный, но отчетливо грубый выступ под тканью. И затем он сжал — сильно, точно, зная, где будет больнее всего.       — Черт, — сдавленно выдохнул Драко, срываясь на глухой болезненный стон, словно из груди резким ударом выбили весь воздух. Жгучая, пронзительная боль пронеслась от бедра к пояснице. Он вцепился в край подушки, прикусывая щеку изнутри.       — Знаешь, Малфой, это тебе в назидание, — тихо начал Блейз, не отнимая руки, но слегка ослабляя хватку. В его голосе была ирония, усталость и что-то ещё — почти глухое спертое беспокойство. — Если ты еще раз предпримешь попытку отправиться на задание без защитной мантии.       — Ты не стесняйся, можешь прям молотком всадить, — недовольно прохрипел Драко, но уголок губ дрогнул. В слабой усмешке — но не от смеха, а от чего-то почти благодарного.       Взгляд внезапно зацепился за пустой стул с другого края. Тяжелая, плотная серая ткань мантии слегка переливалась в теплом свете, складки струились, свисая со спинки стула. Из глубокого кармана выступала знакомая волшебная палочка — тонкая, лаконичная и изящная. Нотт. Все отдавало его строгим характером, тем напряжённым контролем, который он привык держать даже на расстоянии.       Драко почувствовал, как сердце странно забилось в груди — будто внутри что-то неожиданно дернулось и заставило его замереть. Если бы он сейчас притянул мантию к себе и вдохнул её запах, то учуял бы знакомый древесный парфюм Тео, теплый и непривычно родной.       — Куда отдает боль? — Отвлек его Забини. — В пах, в колено — или поднимается выше?       — Куда отдаёт? В кошмар, Блейз. Именно туда и отдаёт. — Выдохнул Драко, поворачиваясь обратно к другу. Шутку, судя по всему, не оценили — потому что мужчина смотрел на него с примесью злости и тихого раздражения, будто хотел добавить: «Ну, сколько можно издеваться над собой?»       — В поясницу, — с досадой закончил Малфой, ощущая, как каждая попытка движения отзывается жжением.       — Паршиво, — Забини отлепился и уселся обратно, изучающе рассматривая его бедро. Между бровей залегла тяжелая складка — будто куча механизмов в его голове работали одновременно, стараясь прийти к одной общей мысли. — Это не воспаление и не задетые нервы. Вероятнее всего остаточная магия — из-за применения двух заклинаний одновременно — одно из которых парализующее. Я выпишу тебе мазь, но действует она постепенно.       Драко помолчал, прикусив губу. Оказаться ненадолго неполноценным не входило в его планы — да ещё и в таком извращённом формате. Но выбора не было. Если хоть что-то поможет притупить эту изнывающую, почти разрывающую боль — уже можно считать победой.       — Ты не знаешь, что там с нашим заданием? С Поттером и Уизли?       — Поттер лучше всех, — безразлично отозвался Блейз, будто это был уже давно решённый вопрос, и всё остальное мало волновало. Хотя, по правде, для него так оно и было. — Уизли с ссадинами и порезом как у тебя. Одно и то же заклинание. Но чувствует себя лучше.       Малфой пару секунд пристально изучал лицо друга — тот снова закрылся, превратившись в каменное изваяние без признаков интереса к разговору об аврорах. Блейз уткнулся взглядом в книгу, слегка прищурившись.       Драко не выдержал и неожиданно хмыкнул, нарушая тишину.       — Ты злишься на меня, да? Из-за того, что я тебе нервы потрепал.       — Нет. Я бы с удовольствием добил тебя. — Соврал с такой отработанной уверенностью Блейз, что сухие губы Драко растянулись шире, напоминая едкую усмешку. Мышцы лица слегка задрожали от напряжения.       — Так трогательно. Ты бываешь таким лапочкой, — искренним и насмешливым тоном выдал блондин, сдержав улыбку. Поттер в порядке, Уизли тоже не сдох — уже есть повод немного пошутить. Хотя бы чтобы не сойти с ума.       — Лапочка, да? — Пробормотал он с незаинтересованной небрежностью. В его глазах на долю секунды мелькнуло что-то почти тёплое, но моментально сменилось на холодный сарказм. — О, заткнись, Малфой. Не смей делать такое лицо.       Дверь открылась — и голос до Драко дошел быстрее обладателя — приглушенный низкий тон со сдержанными нотками, что-то обсуждающий с еще одним человеком. Теодор вошел в палату не смотря на него — явно не ожидая, что тот уже очнулся. Следом за ним показался целитель Сметвик — пожилой седовласый мужчина в таком же лимонном халате, как и Блейз. На его хмуром старческом лице моментально расцвела широкая улыбка, стоило ему завидеть серые глаза.       Теодор же казался совсем другим. Его обычно безупречно уложенные волосы теперь были растрёпаны и небрежно падали на лоб, словно он не находил сил уложить их аккуратно. Кожа побледнела до непривычной бледности, оттенок которой резко контрастировал с холодным блеском его привычного ледяного фасада. В глазах читалась усталость — глубокая и жгучая, как будто он не спал несколько ночей подряд.       — Ах, мистер Малфой, вы пришли в чувство, — довольно объявил Сметвик — и Тео тут же оглянулся на него. Их глаза столкнулись — спустя почти неделю, наполненной горьким послевкусием сильной ссоры, неожиданным открытием для Драко и его непосредственной близости к смерти. Последнее, почему-то, казалось самым плёвым. — Как вы себя чувствуете?       Блондин молчал, выдерживая светло-карий взгляд. В них читалась почти осязаемая боль, смешанная с отчаянием и яростью. Этот взгляд был настолько пронзительным и глубоким, что кровь словно застыла в жилах Малфоя, пробуждая в нём одновременно страх и смятение. Он видел в этих глазах весь тот бездонный океан эмоций, которые Теодор скрывал месяцами — от всех, и наверняка, в первую очередь, от себя самого.       — Удовлетворительно, — ответил Драко и опустил голову, предпочитая в очередной раз рассматривать свои пальцы. Трусость? Вероятнее всего. Меньше всего ему хотелось дальше силиться понять, что крылось в глазах Тео. Не от безразличия — а потому что впервые ему тяжело в них всматриваться.       — Признаться, заставили вы нас поволноваться, — коротко хохотнул Сметвик, проходя ближе и становясь за спиной Блейза. Тот продолжал бесстрастно читать книгу, не обращая внимания ни на кого вокруг. — Если бы не мистер Поттер, принесший вас, плохого было бы не миновать.       Забини издал резкое бульканье — словно чем-то подавился. Тут же он постарался замаскировать этот звук за удушливый кашель, поймав вопросительный взгляд целителя.       Нотт слегка сдвинулся, прислонившись плечом к дверному косяку. Его указательный палец устало коснулся губ, но взгляд, скользнувший по деревянному полу палаты, казался вовсе не рассеянным — скорее, это была отчаянная попытка ухватиться за что-то невидимое, чтобы удержать внутри себя бурю эмоций. Линия его челюсти напряглась, мышцы сжались, а руки с такой силой держались в напряжении, что бледно-синие вены под кожей начали пульсировать, будто сами кричали о эмоциях.       — Оставайтесь отдыхать, мистер Малфой. Я навещу вас ближе к вечеру, чтобы дать точную дату выписки, — с легкой искренней улыбкой проговорил целитель Сметвик. Он похлопал Блейза по плечу, призывая вместе с ним покинуть палату. Тот встал, бросил на Драко взгляд, полный сдержанного сочувствия, и даже не посмотрел в сторону Теодора. Вместе с целителем они вышли, оставив палату в окутанном молчании.       Драко остался один на один с Ноттом. Тишина давила, словно тяжёлая завеса, которую никто не осмеливался разорвать. Ни один из них не находился с ответом. Блондин перебирал пальцы на поверхности одеяла — делая это с таким глубоким интересом, словно это могло заменить все его развлечения в жизни до конца дней.       «Привет. Как дела? — Может так начать разговор — пока это молчание не задушило их обоих. И сверху добавить: — Кстати, насчет моего выговора. Будь добр, перенеси его на понедельник».       Но слова застряли где-то в горле — то ли от ощущения абсурдности, то ли от нежелания подавать голос первым. Лучше зажать язык за зубами и продолжать глядеть на свои руки так, будто впервые их увидел. Но, к великому раздражению, оставшийся след от обручального кольца неприятно мозолил ему глаза.       Теодор весьма шумно приземлился на стул, на котором покоилась его мантия. Мебель слабо заскрипела под его весом — но никто не обратил на это внимание. До носа добрался въевшийся уже под кожу самого Малфоя тонкий шлейф древесного аромата.       Рука Нотта легла на его пальцы — тяжёлая, крепкая, украшенная фамильным перстнем и их обручальным кольцом. Вены на ней выступали словно натянутые струны, и, несмотря на всю эту тяжесть, тепло руки почти согревало, почти ослабляло накопившееся напряжение, как будто на миг позволяя забыть обо всех шрамах — и тех на теле, и тех, что зияли в душе.       Боль в бедре вдруг потеряла свою остроту, уступив место другому, куда более болезненному ощущению — безудержному биению сердца, от которого захватывало дух. Драко почувствовал, как слегка сдавило в груди от нехватки воздуха. Он постарался как можно скорее привести дыхание в норму, пока это не стало слишком заметным.       Теодор молча протянул руку, и его пальцы легли на край пижамных брюк — всего на миг задержались, будто давая Драко возможность отстраниться. Но тот не шелохнулся.       Ткань отъехала чуть выше, обнажая полоску бледной кожи — с рубцом, неровным и розоватым, всё ещё свежим. Тео наклонился ближе и коснулся.       Подушечки его пальцев скользнули вдоль линии шрама — медленно, как будто он не просто проверял заживление, а касался чего-то запретного, важного, — части, которую он знал наизусть, но к которой в этот момент возвращался так, будто в первый раз. Пальцы были тёплыми, твёрдыми, но прикосновение — едва-едва ощутимым. Напряжение под кожей Малфоя вспыхнуло мгновенно.       В груди стало тесно, тяжело. Сердце дёрнулось, как будто его сжали изнутри. Всё тело, которое казалось усталым и вялым минуту назад, теперь было натянуто до предела — он чувствовал себя живым до боли, до мурашек на спине. Не от возбуждения в прямом смысле, нет — это было что-то другое, гораздо глубже.       — Болит? — наконец, раздался голос Теодора. Он звучал неправдоподобно ровно — не ледяной, каким обычно бывал, а нарочно приглушённый. Будто сквозь стиснутые зубы. Как если бы он всеми силами удерживал себя от того, чтобы не выдать настоящего — той безмолвной боли, что клубилась где-то в глубине. Потому что если голос дрогнет — всё треснет. И Драко, и он сам — оба поймут, как невыносимо на самом деле продолжать делать вид, что ничего не происходит.       — Да, — спокойно признался Драко.       — Твоя палочка сломана. Одежду пришлось выбросить — она вся пропиталась кровью, — продолжил Тео, словно схватившись за что-то безопасное. За бытовое. За то, что легче переварить, чем тишину.       Но, как досадливый скользкий червячок, закралась совершенно другая мысль. Выкинуть одежду? Но ведь в кармане брюк было…       Драко медленно выдохнул, словно вся сила ушла из тела. Он замер, ощущая, как в груди закручивается стальной узел — тяжёлый, горький, жгучий. Пальцы вцепились в одеяло до белых костяшек, дыхание сбилось, и казалось, что весь мир сжался до одной точки. Мысль, как игла, кольнула его: кольцо.       Сердце на секунду перестало биться. Холод плеснул по спине, вгрызаясь между лопаток. Мир сузился до одной-единственной точки.       Это был последний остаток того, что связывало его с Гарри — тонкая ниточка надежды и памяти. И вот оно исчезло, словно растворилось в воздухе, забрав с собой частичку души. Потеря казалась маленькой, но в то же время убийственной — тихой смертью, без громких слов, без шанса вернуть назад.       Даже когда все воспоминания стерлись, кольцо напоминало, что между ними было нечто настоящее, живое. Как доказательство, что это он обнимал его. Что он говорил «люблю» и позволял улыбаться слишком искренне, слишком счастливо. И он потерял его.       Сердце Драко сжалось, сдавленное невыносимой тоской. Он чувствовал, как кровь отступает от лица, кожа становится прозрачной, холодной. Этот момент — это была гибель маленькой части его души, которую он бережно хранил, как единственную надежду.       Без кольца не осталось ничего — ни воспоминаний, ни надежды, ни даже тени прошлого. Оно было последним мостом между ними, и он рухнул. Разом исчезло всё то, что заставляло его верить, что однажды они смогут вернуться друг к другу. Что эта рана когда-то может затянуться.       Драко ощутил, как внутри него разрывается пустота — холодная, бездонная, безжалостная. Он словно падал вниз, в тьму, где не было ничего — ни любви, ни прощения, ни будущего.       И значит, это всё. Вот оно. Точка.       В этой мертвой тишине, наполненной эхо потерянных надежд, к нему пришло осознание — отпустить. Отпустить не только кольцо, но и Гарри. Отпустить ту любовь, которая стала болезненной тенью, разъедающей душу.       Он больше не мог держать в себе этот груз — он больше не мог держать Гарри, который уже не был его. Чтобы дать Гарри жизнь, чтобы позволить ему быть счастливым, Драко должен отпустить. И это было страшнее любой боли — признать, что любовь, каким бы сильным огнём она ни была, может стать цепью, что держит в плену и разрушает.       И отпустить не просто Гарри Поттера. А себя в его жизни. По крайней мере, потому что если не постарается — то продолжит остро реагировать. На женские духи, на остатки поцелуев на шее, на переключенное внимание Поттера не в его сторону. Как будто сейчас он имеет право просить его взглядов, прикосновений, улыбок.       Джинни Уизли, наверное, сейчас мягко укладывается к Гарри в постель. Улыбается ему. Прижимается к его плечу. В её жизни для нет вины, нет проклятого прошлого. А в их доме, полном света и смеха, нет места Драко Малфою. Никогда не было. И это нормально. Он был короткой тенью. Отклонением. Ошибкой. Так всегда говорил отец — так пытался до него донести мысль и Нотт.       Словно вместе с этим кольцом растворилась его последняя защита от того, чтобы окончательно отпустить. Не просто Поттера. А себя с Поттером. Свои ожидания. Свою мечту. Свою любовь — ту, что жила как больная привычка.       Стало плохо — но не только из-за Гарри. Боль была сложнее, многограннее. Её порождал и Теодор, сидевший рядом, почти молчащий, почти не требующий ничего, кроме того, чтобы просто быть. Он слышал всё — каждое молчаливое слово, каждый вздох, каждую дрожь в голосе. Он запоминал. Это была любовь совсем другого рода.       Любовь — это не только запах кожи у шеи, не только липкие от страсти губы и невозможность дышать, когда вы друг без друга. Любовь — это ещё и невидимый, тяжёлый груз, сжимающий сердце и давящий на самое больное место внутри.       Тео много раз признавался ему в любви — а Драко с каждым разом ощущал, как разгорается почти животный интерес не к тому, насколько это правда. А к тому, насколько глубже и сильнее Нотт сможет передать это в своих действиях. До любви Малфою было откровенно плевать — святой он считал только свои чувства к Поттеру.       Любовь к Гарри стала почти как болезненная кровоточащая рана, которая гноилась и саднила с каждый днем сильнее. Любовь Теодора стала как успокаивающая мазь — горькая, терпкая и вязкая. Что полностью покрывала весь его гниющий глубокий порез. Ведь он не просил любви — а любил за них двоих сразу.       И только сейчас, в этом тихом, неподвижном моменте, Драко осознал — не просто услышал, а принял глубоко внутри, в той самой запертой комнате души, куда никто не ступал долгие годы. Это понимание было не умом, а самой сутью его существа. Той частью, что всю жизнь боялась открыть дверь.       — Целитель Сметвик согласился выписать тебя из Мунго, — неожиданно сказал Теодор. — С условием, что ты проведешь пару недель дома.       Драко чувствовал, как взгляд Теодора буквально прожигает дыру в его щеке — терпеливый, холодноватый, но с той характерной нотой внутреннего кипения. Малфой не ответил. Не потому что не знал, что сказать — а потому что опасался, какой выйдет голос. Хриплый? Надломленный? Слишком честный?       — И с этого момента, я запрещаю тебе отправляться на задания. — Добавил Теодор, всё тем же голосом, будто подписывал указ. — Это не обсуждается.       Голова Драко взлетела резко, слишком резко — в глазах тут же потемнело, виски пронзило болью, будто кто-то накидал внутрь раскаленных камней.       — Запрещаешь? Прекрасно. — бросил он, слишком тихо, но с привычной упрямой интонацией. Головной спазм никак не унимался. Он посмотрел на Теодора в упор, будто хотел пробиться сквозь ту непроницаемую маску, в которой тот, казалось, поселился навечно. — Пожалуй, мне стоит поинтересоваться, какие еще прелести скрывает твой список запретов.       — Вскипаешь из-за того, что лишил тебя такой потрясающей нагрузки, — устало пробормотал Нотт, пальцами потирая переносицу. Мысли в его голове копились, как снежный ком, и никак не желали таять. Только сейчас Драко заметил, как рука у мужчины едва заметно подрагивает. — Постарайся затолкать свою голую своенравность куда подальше и прислушаться ко мне.       Молчание снова затесалось между ними, как непрошеный гость. Драко отвёл взгляд, уставившись в потолок. Он ненавидел эти разговоры — о работе. О его обязанностях. Что ему нужно делать — а что нет. Запретить то, в чем он находил успокоение? Как здорово.       — Мог бы просто сказать «я беспокоился, любимый», — тихо, с горчинкой на душе, улыбнулся Драко, ловко пробуя пробить этот лед между ними и затолкать тему работы куда поглубже. Нотт нахмурился и только открыл рот, чтобы ответить на его реплику, как вдруг дверь в палату заскрипела. На пороге показались встревоженные родители.       Нарцисса, утирая влажные глаза платком, осторожно опустилась на край кровати, словно боясь нарушить хрупкое состояние своего ребенка. Её пальцы дрожали, когда она нежно накрыла ладони сына, пытаясь передать хоть немного тепла. Взгляд был полон тревоги и скрытой боли — той, что она не умела выражать словами.       Теодор медленно поднялся со стула, делая шаг в сторону, чтобы уступить место Люциусу, чей взгляд был суров и холоден, но в этот момент скрывал за собой нечто большее — смятение и тревогу. Он сел с ощутимой тяжестью в теле и, поддавшись вперед, слабо сжал худое плечо Драко в своей ладони. Прикосновение было не сильным, но уверенным, и даже этот небольшой жест отозвался в теле ноющей болью, пронизывая каждую мышцу.       — Как твое состояние, сын?       Блондин с какой-то удушающим дискомфортом подумал об отце — в последний раз, как и с Теодором, их ссора была настолько глубокой и болезненной, что оставила зияющую трещину между ними. Тогда он сказал Люциусу всё, что думал — грубо и без утайки, выплёвывая каждое слово, будто последний раз. Правда, сказал это не с надеждой на понимание — скорее, чтобы показать, какой он ничтожный.       Ирония заключалась в том, что он был настолько жалок, что умудрялся рушить всё вокруг — отношения с отцом, любовь Теодора, свою собственную жизнь.       В итоге он оказался зажатым между двумя мирами — миром отца, который видел в нём лишь слабость и позор, и миром Теодора, который любил его вопреки всему. И в обоих этих мирах он был одинаково ужасен. Человеком, чей единственный талант — умело разбивать собственную жизнь и растаптывать сердца тех, кто пытался за него бороться.       — Лучше, чем выгляжу, — он ответил короткой улыбкой, но внутри чувствовал, как что-то сжимается и распадается одновременно. Нарцисса осторожно наклонилась к нему, её глаза, полные мягкой тревоги и глубокой любви, встретились с его. Она положила свою тёплую, чуть дрожащую ладонь на его шею — лёгкое прикосновение, которое казалось одновременно хрупким и незыблемым. Её губы коснулись лба, словно пытаясь передать всю ту заботу и защиту, что она хранила для него с самого детства.       От неё доносился привычный, тёплый запах — смесь свежих пряных духов и чего-то очень родного, что невозможно забыть. Сердце Драко дрогнуло, почувствовав в этом прикосновении всю материнскую нежность и безусловную любовь, которая всегда была его тихой опорой, даже когда он сам себя терял.       — Полагаю, все причастные будут наказаны? — С едва скрытой угрозой произнёс Люциус, взгляд его застыл на Теодоре с неизменным спокойствием, но в нем не было и намёка на сомнение или слабость. Его светлые волосы были перевязаны тонкой ленточкой, что усиливало строгий образ отца. — Те, кто допустил эту ошибку, кто позволил моему сыну оказаться в таком положении, должны понять: это не просто промах. Это — дыра в защите, которая могла стоить ему жизни. И цена должна быть соответствующей. Верно, Теодор?       Нотт не моргнул, не сдвинулся с места. В его глазах горела та самая выдержка, которая всегда выручала в сложных ситуациях.       — Они ответят, — спокойно и уверенно сказал он, будто принимая вызов. — И больше не повторят ошибок.       Драко ловил каждое слово, каждую паузу между ними, чувствуя, как напряжение в комнате сгущается. Люциус, хотя и не повысил голос, отдавая приказы взглядом, было ясно — речь не о пустых угрозах.       — Не просто ответят, — зло продолжил Люциус, — а понесут всю тяжесть ответственности. Если хотя бы кто-то из них останется безнаказанным, это будет означать, что ты не справился со своей задачей. Ты отвечаешь не только за порядок, но и за безопасность тех, кто под твоим началом.       Теодор, скрестив руки на груди, лишь слегка наклонил голову, подтверждая, что разделяет эту жёсткую позицию.       — Отец, — с горьким комом в горле начал блондин, и голос его прозвучал чуть охрипшим. — Я не нуждаюсь в столь плотной опеке. И наказывать кого-либо не имеет смысла.       Люциус, сидящий с ленивой грацией, откинулся чуть назад, вскинув одну бровь с почти насмешливым удивлением — будто сам факт, что его сын имеет наглость вступать в спор и высказывать свое мнение, казался нелепым. Он медленно скрестил ноги, скользнув острым взглядом по лицу Драко.       — Может мы сначала дадим Драко восстановиться, Люциус? — Внезапно с поддержкой вмешалась Нарцисса, сильнее сжав пальцы ребенка в своих руках. Она кинула короткий быстрый взгляд на мужа, после чего отвернулась. — Он только пришел в сознание, а ты заводишь разговоры о наказаниях. Поэтому ему и невыносимо постоянно находиться рядом с тобой.       — Мы с тобой это уже обсуждали, — выдохнул Малфой-старший. Драко почувствовал, как в теле начинает нарастать болезненный жар. Как будто его обожгло изнутри. — Он вполне всем доволен. Ты просто привыкла видеть в сыне то, что хочешь видеть.       — Ты издеваешься, Люциус! — Нарцисса резко развернулась к нему, её голос стал звонким. — Доволен? Я привыкла видеть? Это ты! Ты не слышишь его. Никогда. Ты не хочешь его понять. Твой бескомпромиссный характер отталкивает его каждый раз. Когда ему нужна поддержка, ты добиваешь его. Снова и снова.       Люциус чуть поджал губы — едва заметно. Он не опустил взгляд, наоборот — встретил её глаза с вызовом.       — Вместо претензий, мог бы просто выслушать его. И дать самому решить, как поступать. Но ты только диктуешь и диктуешь, бесконечно, — Нарцисса наклонилась вперед, словно готовая ткнуть пальцем прямо в грудь Люциусу, чтобы вколоть туда всю накопившуюся злость и разочарование.       — Прекращайте, — сдавленно выдохнул Драко, чувствуя, как в голове поднимается резкий, глухой набат боли. Он чуть приподнялся — почти крохотно дернулся, но этого оказалось достаточно, чтобы тело предательски напряглось. Болезненная дрожь прошлась по всем мышцам.       Блондин попытался отстраниться, чуть пошевелился, чтобы скинуть с себя это чувство — и в ту же секунду острая, свирепая боль ударила в бедро, будто к шраму приложили раскаленную кочергу. Он резко сжал зубы, сгорбившись от короткого спазма, и мир пошатнулся. В глазах потемнело. От дискомфорта его кинуло в жар, и на лбу выступили капельки пота.       — Если все его решения неверны, Цисси, я буду диктовать. Пока он не придет к тому, что я всегда советую лучший выход, — Люциус сидел, по-прежнему скрестив ногу на ногу, с прямой спиной, и с таким выражением лица, будто всё происходящее — временная слабость, которая должна быть искоренена. — Не через жалость, а через силу. Через бескомпромиссное преимущество.       — Дай ему хотя бы покинуть палату, Мерлина ради! — Взвыла Нарцисса, в голосе которой звучала отчаянная просьба и гнев, готовый взорваться.       — Такое надо обсуждать сразу, чтобы не тратить время на бесконечные капризы и сопротивления. Обрубать.       — Достаточно, — холодным тоном прервал Теодор. Не громко — но и Люциус и Нарцисса от неожиданности умолкли. Взгляд Тео оставался неподвижным и пронизывающим, устремлённым только на Драко, который уже прикрыл глаза, стараясь сдержать рвущиеся волны боли. Его лицо исказила легкая гримаса, а грудь неровно поднималась и опускалась от затруднённого дыхания. — Драко нуждается в восстановлении, а не в семейных ссорах.       Люциус замолчал. Не потому что согласился. А потому что понял — Теодор не отступит. В его голосе не было просьбы. Это был приказ — мягкий с виду, но без права на обсуждение.       Нарцисса дрожала — от эмоций, от чувства вины, от беспомощности. Она снова крепко взяла руку сына в свои. А Люциус, не выдержав взгляда Нотта, отвёл глаза.       — Пойдем, Цисси, — сказал он тихо, вставая с места. Его движения были жесткими, почти резкими, но в одном взгляде на Драко сквозила горечь прощания. Женщина колебалась всего мгновение, затем осторожно наклонилась и лёгким, почти невесомым поцелуем коснулась лба сына. Её дыхание дрожало — как будто она пыталась удержать слёзы, которые рвались наружу, но знала, что сейчас неподходящее время.       — Мама, останься, — с придыханием попросил блондин, и женщина, без долгих раздумий, села обратно. Ее теплая рука скользнула по руке сына, мягко успокаивая и словно пытаясь передать всю ласку и любовь через эти прикосновения.       Драко медленно поднял глаза и встретил взгляд Теодора. Тот стоял неподвижно, руки были ещё глубже спрятаны в карманы, как будто пытаясь сдержать бушевавшую внутри бурю. Его осанка была выпрямлена до предела, взгляд — выдержан и строг, губы плотно сжаты. Ничего не сказав, Нотт повернулся и спокойно вышел следом за Люциусом, оставляя за собой тишину, наполненную невысказанными словами и глубокой, почти осязаемой тяжестью.

***

      Драко постарался поудобнее развалиться среди подушек, но тело, будто назло, никак не желало устраиваться в положении, которое не вызывало бы дискомфорта. Спина ломила от бесконечного лежания, простыня неприятно собиралась под лопатками, а бедро, всё еще с туго стянутой кожей после ранения, ныло и пульсировало.       Из Мунго его выписали только под одно условие — строжайший постельный режим. Так прошли уже четыре долгих, вязких дня. Он вставал редко — максимум, чтобы немного размять ноги или дойти до ванной, где потом с минуту стоял, вцепившись в раковину, дожидаясь, пока не отпустит головокружение.       Боль осталась. Уже не такая острая, но всё ещё изматывающая. Она больше не жгла, не калечила, но грызла изнутри — кости ломило, мышцы тянуло, и даже лёгкое движение казалось сражением. Временами боль удавалось заглушить зельями, и мазью, принесенной Забини — та обжигала кожу, но хоть немного снимала напряжение в ране. И всё же, ничто не отвлекало сильнее от страданий, чем банальная, тоскливая скука.       По утрам приходила мать. Она приносила домашнюю выпечку, гладила его по волосам, как в детстве, и настаивала, чтобы он поел хоть что-нибудь. От её прикосновений становилось тепло, почти размеренно. Она старалась не говорить ни слова о происшествии — заводила разговоры на отвлеченные темы. Без присутствия Люциуса она выглядела размереннее, спокойнее.       Блейз появлялся дважды. Заглянул с шумом, как ураган, бросил на кровать охапку спортивных журналов, упаковку шоколадных лягушек и две книги по волшебной философии, явно не читав ни одной из них. Он оставался до поздней ночи, болтал без умолку, лениво развалившись в кресле с бокалом огневиски, который сам себе и подливал. Иногда Драко слушал, иногда — просто смотрел в окно, но был ему искренне благодарен за это отвлечение. Пусть и ни о чем не просил.       Даже отец один раз пришёл. Молчаливый, строгий, как всегда. Сел в кресло, раскрыл «Ежедневный пророк» и принялся листать, будто бы всё происходящее касалось его лишь краем. На первой странице — колдография Поттера: дерзкий профиль, брошенный на кого-то резкий взгляд, застывший на миг. Драко отвернулся, резко, будто от ожога. Он не хотел видеть. Не хотел думать. Не хотел помнить.       Но больше всего Драко мучило совсем не это. А другое.       Ни разу за все эти дни Теодор не появился на пороге их общей спальни. Он будто испарился — и в то же время, был где-то рядом. Малфой слышал его шаги по коридору — чёткие, размеренные, узнаваемые. Иногда — приглушённый голос, когда он говорил с домовиками. Порой Малфою чудилось, что он чувствует его запах в воздухе — здесь, в закрытой комнате.       И это было хуже боли в бедре, хуже истощённого тела. Это было пусто. И это было заслуженно.       Драко понимал, что Нотт до сих пор обижен. Знал, что ранил его — словами, поступками, жестокостью, которую сам был не способен переваривать. Он вспоминал, как в ту ночь оставил кольцо на тумбе. С вызовом. Оно до сих пор лежало там, сверкая на полированной поверхности золотым отблеском. Как немое напоминание о том, что он натворил.       Никто его не тронул. Даже Тео. И от этого кольцо казалось не просто вещью — почти упреком. В глазах блондина оно будто росло в размерах, становилось тяжелее, ярче, ядовитее. Поэтому он накрыл его стопкой журналов, лишь бы не видеть в лишний раз.       Единственным собеседником, который оставался с Драко почти без перерывов, был Скитт. Он уютно устроился у ног блондина, весело покачивая своими миниатюрными ступнями и непрерывно что-то вязал. Голос Скитта лился бесконечной речью — его освободили от всех домашних хлопот, поставив присматривать за Драко круглосуточно. Даже сейчас, нацепив на себя безразмерный, только что связанный им свитер с чуть растянутыми рукавами, он увлечённо рассказывал о недавно обнаруженном в саду глизне. Его глаза по-детски блестели от восторга.       — Хозяин Теодор велел поаккуратнее, но Скитт и сам всё понимает, — гордо произнёс домовик, подтягивая носки, которые он только что связал и уже мерял на свою крохотную ступню. Малфой, с видимой скукой листавший спортивный журнал, мельком бросил на эльфа взгляд. — От яда глизни погибли все сорняки в саду. Скитт думает, что нам повезло.       — И вправду, — с легкой улыбкой откликнулся Драко, — припаси для меня немного этого яда, Скитт. Пригодится для зелий.       — Ах, как чудесно, — домовик весело закрутился. — Хозяин Теодор сказал завтра отправиться на прогулку на террасу. Хозяин Драко не видел, какие мы с Тобином высадили в саду алихоции. Хозяин Драко будет в восторге от их вида и сможет использовать в своих зельях.       — Прежде, я ел помадки из алихоций. В Сладком Королевстве, — с Поттером, чуть не ляпнул блондин, но вовремя прикусил язык.       — Время, сколько же время! — С волнением откликнулся Скитт, словно боясь опоздать на самый важный момент. Он аккуратно убрал вязальные принадлежности, а затем бережно поправил одеяло у ног Драко — его маленькие пальчики нежно коснулись ткани, словно передавая тепло и заботу, которыми домовик окружал хозяина каждый день.       Малфой безразлично кивнул, захлопнув журнал и отодвигая его подальше. Сон не преследовал его, но это было одно из немногих занятий, которые помогали хоть немного отвлечься — не думать о Поттере, Нотте или отце. Мысль о том, что утром Скитт поможет выйти на террасу, и он хоть немного подышит свежим воздухом — как будто придавала смысла ещё одному дню. Все остальные были до ужаса паршивые и скучные.       И весь следующий день он провёл на террасе, усевшись прямо на тёплом полу — вытянув ноги на прогретых солнцем деревянных половицах и лениво прислонившись спиной к кирпичной стене дома. Приятный цветочный аромат щекотал его нос, лёгкий ветер мягко трепал его волосы, пробегая по затылку и скользя под тонкую ткань домашней пижамы, словно осторожно касаясь.       Перед ним раскинулся ухоженный сад, утопающий в зелени. Между грядками и кустарниками сновали домовики — маленькие, занятые, неугомонные. Скитт весь день был в центре этого миниатюрного урагана — носился с корзинкой для сбора лепестков, то подправлял листья, то громко кричал Тобину, чтобы тот не смел затоптать своими неуклюжими ногами все цветы.       Драко почти не двигался. Он читал, или делал вид, что читает — с частыми перерывами, лениво перелистывая страницы то спортивных журналов, то какого-то зачитанного издания по зельеварению, на которое, казалось, у него не хватало ни терпения, ни интереса. Время от времени он откидывался назад, прикрывая глаза и просто слушая — как где-то в кроне шумят листья, как бормочут домовики.       Иногда кто-то из эльфов подбегал к нему — поправить подушку, принести ещё чаю или корзинку медового печенья, которое испёк Скитт. Один из эльфов притащил стеклянную банку, в которой плавно ползла та самая глизня, что поймали в саду. Драко его изучал с ленивым интересом, почти с улыбкой — как будто в этом склизком существе было что-то родное и знакомое ему.       День тянулся бесцельно, но в этом и было всё очарование. Не нужно отлеживать спину в постели или бездумно рассматривать потолок. Он просто дышал, смотрел, слушал. Даже боль — приглушённая, фоновая — будто уступила этому состоянию покоя. Она была, но не кусала, не требовала внимания. И, что удивительно, это было терпимо.       Ближе к вечеру воздух стал прохладнее — лёгкий, почти прозрачный, с запахом влажной древесины и жухлой травы. Над садом медленно опускался сумрак, и сквозь густую листву начали пробиваться первые огоньки светлячков. Драко не заметил, как задремал.       Он всё ещё сидел на террасе, но уже глубже опустился на подушки, уронив голову на согнутую руку. Вторая безвольно лежала на животе, придерживая раскрытый журнал, страницы которого лениво шелестели под порывами ветра. Пижама сбилась на плечах, оголяя ключицу и тонкую линию шеи. Рядом, заботливо подоткнутое Скиттом, лежало одеяло.       Он спал неглубоко, будто на границе между сном и дремой — дыхание было тихим и ровным, губы чуть приоткрыты, а черты лица разгладились.       Кто-то подошёл бесшумно, присев рядом, — и провёл пальцами по его щеке, осторожно, как будто боялся разбудить, но не смог удержаться. Подушечки пальцев на мгновение задержались у виска, потом скользнули к шее.       Медленно разлепив веки, Драко встретил взгляд Теодора. Мужчина был в рабочем костюме — тонкий шлейф древесного парфюма едва ощущался в воздухе. Его руки легонько касались руки Драко, словно боясь нарушить хрупкое равновесие момента. Глаза Теодора были спокойны и холодны, но в этом ледяном спокойствии таилась сложная смесь боли и любви, отчуждения и нежности.       — Какая честь, — слабым от пробуждения голосом пробормотал блондин, стараясь сморгнуть остатки сна. На улице уже достаточно стемнело. И Тео вернулся только сейчас? Старается нагружать себя бесчисленным количеством работы, чтобы не возвращаться в дом, где они друг друга избегают? Справедливости ради, избегает только сам Нотт.       — Спящий Малфой не дерзит, не возражает и выглядит вполне себе душечкой, — тихо хмыкнул Тео, стараясь не нарушить то хрупкое сонное состояние у блондина. От присутствия мужчины Драко только расхотел спать, поэтому сейчас лениво его изучал. Залегшие тени под глазами, слегка растрепанные волосы, расслабленный на шее галстук. Сам он, наверняка, весьма помятый — и вдобавок от него несет целебными зельями, которые составляли весь его рацион.       — Я выгляжу паршиво. И пахну чертовой лечебницей, — пробормотал Драко, не отводя взгляда. — Не боишься, что испорчу твое идеальное представление обо мне?       — Моё представление давно испорчено, — устало усмехнулся Теодор и откинулся чуть назад, опершись ладонями о пол, но всё ещё не отводя взгляда. — Но ты упрямо продолжаешь его превосходить.       Только сейчас Малфой заметил на полу целую пачку сложенных писем. Он вопросительно приподнял бровь.       — Дневная почта. Тут куча писем от Уизли. Сегодня он даже предложил навестить тебя. Я с огромным трудом отказал, — Тео протянул ему всю стопку. — Временами он бывает невероятно раздражающим.       — Насчёт его наказания. Ты ведь не всерьёз поддакнул отцу? — Устало, но с подозрением уточнил Драко. Его голос звучал тише обычного — не от слабости, скорее от осторожности. Словно он проверял границы. Теодор не сразу ответил. Он сидел рядом, не глядя на супруга, рассматривая раскидистый сад. На лице у него застыло то напряжённое выражение, когда мысли кружат слишком плотно, мешая выбрать одну.       Между ними было слишком много. Слишком много не сказано, подавлено, спрятано за обидой. Вдобавок поселилось затянутое молчание, что въелось в пространство вокруг них, как горький вкус на язык.       — Это из-за Поттера, да? — Наконец, четким голосом выговорил Нотт. Малфой на секунду замер. — Боишься последствий для него? Даже сейчас, когда между нами невероятная пропасть, ты думаешь только о нем?       — Что на тебя так резко нашло? — С сухим раздражением поинтересовался Драко, растирая в пальцах одеяло. Хоть какое-нибудь глупое действие, хоть капелька отвлечения — что-нибудь, чтобы не сидеть как каменное изваяние. Он медленно, почти машинально, начал скручивать край ткани в тугую трубочку.       — Я ревную, — вдруг резко, невпопад, бросил Нотт, в голосе трещало напряжение. Он продолжал рассматривать пейзажную картину перед ними, но глаза его блестели от стянутой злости. — Потому что, когда на наши отношения окончательно легла тень, ты сидишь на террасе и думаешь о Поттере, и первым вопросом после всего этого — спрашиваешь про него. Не про нас. Не почему я исчез. Не что ты чувствовал, просыпаясь один. Про Поттера. Про человека, что не поинтересовался твоим состоянием ни разу.       Если быть честным, то Малфой много думал о Нотте в последнее время. Не как прежде — вскользь, будто Теодор того не заслуживал. Он думал о нем не потому, что скучал — хотя и скучал, отчаянно. Не от одиночества, не от жалости к себе. И не от опустошающего чувства одиночества или тоски. А от глубокой, режущей изнутри душевной боли.       — Не смей делать из меня монстра, — выдохнул Драко, рассматривая банку с глизнем. Тот принялся менять собственный цвет — мелькали разные тона, словно сама улитка решила посмеяться над их драмой. Блондин с горечью осознал, что с удовольствием разбил бы эту банку о собственную голову. Или голову Теодора, чтобы тот прекратил был таким невыносимым. — Он был для меня всем. А ты так запросто просишь вычеркнуть его из своей головы.       — Пять лет прошло, Драко. — Устало пробормотал Нотт, опираясь спиной о стену дома и запуская пятерню в волосы. Его голос был тих, устал и ровен, словно он повторял давно заученную мантру, чтобы не сдаться на волю чувствам. Впервые он предпочитал избегать взгляда блондина, а не прожигать его. — А тебе до сих пор плохо и больно. Почему он не сокрушается из-за тебя? Довольствуется своей Джинни Уизли?       — Он меня не помнит, — с легкой улыбочкой ответил Малфой, пытаясь оправдать Поттера, одновременно ощущая, как внутри сдавливаются все органы. Впервые они так спокойно обсуждают Гарри — обычно Нотт не переваривает никакие разговоры о нем. Абсолютно.       — Не помнит — не значит, что не знает. Не так ли? — Теодор не поддержал улыбку супруга, смотря куда угодно, но не на него. — Ты правда наивно полагаешь, что Поттеру ничего неизвестно о ваших отношениях? Не думал ли ты, что ты ему просто не нужен?       — Замолчи, Нотт, — спокойно ответил Драко, не прекращая улыбаться. Он не хотел знать. Внутри он уже давно признал эту горькую истину, спрятал её в самый тёмный уголок сознания, но услышать её из чужих уст — словно разорвать на части собственную душу заново. Жгучая злость взрывалась в животе, как тогда, в тот день. Но за злостью пряталась другая, странная истерия — не слёзы, не горе, а нервный смех, который будто щекотал нервы и вырывался наружу, когда терпеть уже невозможно.       — Замолчать? Зачем? Чтобы ты снова принял этот свой опустошенный вид? Думаешь, меня удовлетворяет, что ты постоянно разбитый? — Тихо хмыкнул Теодор. Его голос был ровным, но внутри слышался тихий укол боли. — Я пытался вытащить тебя из этого болота, Драко. Но, видимо, ты предпочел засесть в нем окончательно.       Драко рассмеялся — тихо, горько, почти саркастично. Он подтянулся ближе, его ладонь, холодная, как лёд, легла на внутреннюю часть бедра Теодора. Глаза блестели опасной игрой, губы не отпускали глумливую ухмылку.       — Ты у нас герой, да? Поиграл в спасателя, — коротко хохотнул блондин, поднимая ладонь выше. — Любил я всегда только Поттера. А со всеми остальными трахался. Вот и вся истина. Но ты ведь сам не чист на руку, да? А ты-то сколько лет живёшь в своей несбывшейся любви, Теодорик?       Нотт застыл. Ладонь с раздражением поднялась, чтобы оттолкнуть Драко, но тот лишь рассмеялся вновь — на этот раз чуть громче, будто смеялась не только досада, но и бессилие.       — Тебя это не касается.       — А что тебя касается в моей жизни? — Уже с нотками раздражения в веселом тоне поинтересовался Драко, убирая руку восвояси и отодвигаясь подальше. На глаза снова попался глизень, что оставлял за собой ядовитую слизь на тонком стекле банки. — Почему ты думаешь, что можешь влиять на мнение моего отца? Влиять на течение моей работы? И даже на мое общение с Забини, м? А в частности на мои чувства к Поттеру.       Малфой понимал, что вот оно — он заблудился. Глубоко, страшно, безвозвратно. В себе — но куда страшнее — в тех, кто рядом. В людях, что должны были стать опорой, а стали острыми иглами под его кожей. Он редко кому доверял — этому научила его школа, где за каждым углом только льстецы и подхалимы. В Хогвартсе он был окружён лицемерием и фальшью, каждый улыбался ему лишь из выгоды. И только Поттер оставался всегда непоколебим. И только Поттер научил его смотреть на вещи под другим углом — не всё нищее должно презираться, не вся одежда должна иметь высокий ценник. Не всегда слова отца имеют вес — он тоже способен ошибаться.       Поттер был для него больше, чем любимым мужчиной. Он был почти Мерлином, его рождественским подарком. Его руки могли исцелить не только телесные раны, но и глубокие трещины души. Его взгляд вытаскивал из пропасти безысходности, давал смысл в дни, когда казалось, что всё потеряно. Голос, наглый и уверенный, заставлял сердце биться — не просто жить, а бороться. Это была не просто любовь — а созависимость. И не та, что забывается через время — а та, что терзает изнутри. Разрушает. Драко готов был поклясться, что разорвал был себе грудь голыми руками, лишь бы хоть на миг унять эту боль.       И все просят его позабыть о Поттере. Отказаться от него, как от страшного сна. Люциус — безжалостный и холодный — презирал сына за эти чувства. И Драко, в своем наивном отчаянии, позволял ему разрушать себя. Ненавидь меня, отец, за любовь, которую ты не в силах понять. Запрещай видеть мать, лишай средств, закрой родные двери. Пускай я буду изгнанником в собственном доме — такова цена быть твоим сыном. Но стоило появиться Теодору — и отец словно разжал руку, ослабляя хватку.       И Рон Уизли — этот болезненно-спокойный свидетель — видел, как Драко умирал внутри, как он медленно превращался в пустую тень без Гарри. Рон, который сам ломался, делил этот ужас на двоих. Теперь же он спокойно отдаёт сестру в руки Поттера, будто всё было игрой прошлого, будто страдания Малфоя — просто прихоть богатого мальчишки.       И вишенкой на этом бренном безвыходном торте был непосредственно Теодор. Спокойный, вдумчивый, терпеливый Теодор, который, словно сговорившись со временем, требует невозможного. Забудь его. Забудь Поттера, как будто пять лет — срок годности любви. Сотри из памяти, как ненужную пыль с полки. Перестань умирать по нему. Это всего лишь любовь — пустая, слепая, разрушительная.       И только Забини был прав во всем. Был прав с самого начало в Поттере — что тот разрушит его. А потом — что Нотт добьет эти никчемные остатки. Блейз единственный, кто не таился и не рвал изнутри — а смеялся и говорил, что Малфой сам в это влез. А он предупреждал. И блондин ненавидел его и одновременно понимал. Понимал, что лучше бы он остался тогда с Паркинсон. Нежели сейчас так терзал себя. Нежели пытался забыть Поттера.       Но разве возможно стереть из сердца того, кто был смыслом? Единственным, кому можно было доверять? Никто не видел, как Драко исчезал на месяцы, как возвращался в пустой дом на Гриммо, садился у холодного камина, раздираемый пустотой и тишиной? Не отвечал на письма, не появлялся на работе. И никто — никто — не пришёл, чтобы удержать его в тот час. Тогда он понял, что в этом мире он — один. Одинокая мокрица, пытающаяся вылезти из колодца с ледяной водой, где каждая попытка — еще одно погружение в холод.       И Нотт не пытался понять. Не пытался дотронуться до той боли, что скрывалась за гордостью и сарказмом. Это раздражало Драко до глубины души. Но больше всего — он боялся. Боялся признать, что начинает чувствовать к Теодору то, что когда-то разрушило его душу — то самое странное чувство. Нет, это не любовь, это что-то более легкое, более поверхностное — привязанность. Но ему уже слишком трудно оставаться одному. Не слышать голос, не чувствовать тепло рядом. Этот страх — холодный, как камень в груди — сжимает сердце, не даёт дышать. Страх снова оказаться забытым, покинутым, брошенным на холодном полу дома на Гриммо.       — Ответь — тебе смешны мои чувства? — Тихо, почти шёпотом спросил Теодор, оставив без ответа последние вопросы блондина. В его голосе дрожала бездонная тоска, тонкая, как трещина на зеркале, и боль, которую Драко знал слишком хорошо — ведь он жил с ней каждый день.       — Нет. Никогда и не было. Но скажи честно: а ты хоть раз пытался забыть меня? — Малфой пожал плечами с горькой улыбкой. — Ты привык всё время требовать, чтобы я вычеркнул Поттера, не замечая, что сам цепляешься за меня — так же безнадёжно, как я за него?       Нотт молчал, и Драко хотел сказать что-нибудь в ответ, хоть что-нибудь, чтобы заполнить пустоту, но рот захлопнулся сам собой. Накатила пульсирующая боль в бедре — она била где-то под кожей, почти затуманивая все сознание от мыслей. Оставляя только жгучий спазм и дрожь по всему телу. Сжав зубы, блондин зашарил рукой по вороху одеяла в поисках мази.       Почти все тело свело. Он резко вздохнул и сжал пальцы в ткани — в бедре полыхнула жгучая, плотная боль, будто изнутри кость пронзило каленой кочергой. Сознание на миг заплыло, потемнело. И он даже не успел закусить губу, как простонал, стиснув зубы.       Теодор заметил. Быстро, не суетясь, нашел круглую баночку у стопки книг. От крышки потянуло терпким, плотным ароматом бадьяна и чего-то травяного. Он молча протянул руку, взглядом давая понять — спусти пижаму.       Драко послушно приподнялся. Ткань зашуршала, оголяя тёплую, бледную кожу. Прохладный воздух скользнул по ноге, щекотливо обводя обнаженную чувствительную рану.       Тео не торопился. Он зачерпнул мазь двумя пальцами и медленно провёл по краю шрама, позволяя коже привыкнуть к холодку.       Драко резко вдохнул — не от боли, а от самого прикосновения. Пальцы мужа двигались аккуратно, с свойственной ему нежностью. Подушечки мягко растирали зелье по стороне бедра, туда, где кожа была особенно чувствительной. Каждый мазок отзывался в теле волнами — то боли, то тепла, то чего-то странно обволакивающего.       Теодор молчал, и от этого прикосновения ощущались еще острее. Как будто именно так он сейчас мог выразить всё то, что не сказал: тревогу, злость, обиду, любовь. Слишком много чувств, слишком мало слов.       Драко прикрыл глаза, позволив себе откинуться назад, тяжело дыша через нос. В висках стучало. Но в голове было пусто. А в бедре, под неспешными движениями пальцев — странно тепло. Почти спокойно.       Когда прикосновение оборвалось, Малфой не торопился натягивать штаны на оголенный участок кожи. Рука Теодора задержалась чуть выше — мягко легла на бедро, чуть ближе к выпирающей кости. Пальцы сжались почти незаметно, словно он пытался вжать ладонь в него, раствориться кожей в коже, согреть, быть рядом. От тепла его пальцев по телу пробежала короткая, дрожащая волна.       Теодор наклонился. Осторожно, как будто боялся нарушить хрупкость момента. Его глаза задержались на губах супруга, и на лице появилось что-то открытое, уязвимое, не свойственное обычно сдержанному и строгому мужчине. Он не тянулся к нему — будто только раздумывал — позволено ему подобное или нет. Будто надеялся, что это всё ещё возможно.       Но Драко не дал ему колебаться. Сейчас он, цепляясь за последние остатки самообладания и никчемности, нуждался в этом больше всего на свете. В бессмысленном сексе, что хоть ненадолго, но заткнет все мысли в голове.       Он сам поднял руку и обвил пальцами шею Теодора, мягко, но решительно притянув ближе. И, впервые за всё это время, поцеловал первым. Без вызова. Просто потому что сошел бы без этого с ума. И потому что скучал.       Губы встретились тихо, нарушало это молчание лишь их дыхание. Сначала осторожно, почти с изучением — как будто они оба снова учились чувствовать друг друга. Поцелуй был мягким, медленным, наполненным теми самыми словами, которые так и не были произнесены.       Во рту у Драко ещё оставалась горечь от зелья, но даже она показалась ему нужной — будто он делился с Тео всем, что было в нём сейчас. Силой, слабостью, тоской, теплом. Нотт замер на мгновение, выдохнул в его губы, и только потом ответил.       Горячо. Глубоко. Жадно, но не грубо. Его рука скользнула на талию Драко, другой он всё ещё держал его бедро, осторожно, но с такой внутренней напряжённостью, как будто боялся, что Драко исчезнет, если он отпустит хоть на секунду.       И в этом поцелуе — растянутом, тяжёлом от накопленного во время неприятного разговора — вдруг появилось успокоение. Без слов, без вопросов. Только дыхание. Только губы. Только двое потерявшихся друг без друга людей.       — Тебе нужно вернуться в дом, — выдохнул Нотт, когда они оторвались на короткое мгновение.       Драко не отпускал его шею из захвата — наоборот, пальцы его скользнули в мягкие темные волосы на затылке, слегка поглаживая. Поглаживание было ленивым, почти рассеянным, но Тео вздрогнул. Едва заметно.       — Не соблазняй меня, — произнёс он снова, на этот раз ниже, хрипло. Это уже звучало не как просьба. Почти мольба. Почти предупреждение. — Я сильно зол на тебя.       — О, ужас. Весь такой грозный и рассерженный, — с притворным ужасом ответил Драко, приподнимая бровь. Будь у него хоть капля силы, он бы придвинулся ближе или вовсе сел на чужие колени. Но, как назло, слабость в ногах давала о себе знать. — Ты почти соблазнён полуживым, ослабевшим мужчиной с синяками под глазами и ароматом трав. Сам подумай, насколько низко ты пал, Нотт.       — Насколько? — Тео чуть подался вперёд, его рука машинально скользнула по бедру Драко — туда, где кожа всё ещё теплилась после мази. Но он тут же остановил себя. Пальцы чуть дрожали. — Нам не стоит продолжать.       — А если я этого хочу? — Коротко поинтересовался Малфой. Руки его были слабы, но он изо всех сил удерживал Теодора рядом. Тот наверняка спокойно мог бы вырваться, но не делал этого — дело было даже не в попытке помешать. Он просто до последнего не хотел оставлять. Или не мог.       — Ты ведь просто хочешь заняться сексом? Этого не будет. — Теодор тяжело выдохнул. Его глаза потемнели, он уже не притворялся — и не двигался. Просто сидел, с рукой на его бедре, чувствуя, как под кожей пульсирует слабый жар. — Даже если ты будешь умолять.       Нотт недовольно хмыкнул, когда пальцы блондина еще сильнее ослабили галстук на шее и расстегнули первую пуговицу рубашки. Действие было незатейливым, почти спонтанным — но в этом жесте скрывалась целая буря вызова и провокации. Его взгляд задержался на лице Теодора, и тот почувствовал, как грудь сжалась от смеси гнева и желания. На губах Драко расцвела короткая, дерзкая ухмылка — вызывающая, словно тихий вызов, брошенный в лицо собственным сомнениям и боли.       — Готов оставить меня в таком состоянии? — невинно поинтересовался Малфой, голос его был едва слышен, но в нем проскальзывала искренняя насмешка — как будто он говорил с самим собой, играя с огнём, который уже горел внутри.        — Ты не представляешь, как я тебя хочу. — Хрипло прошептал Теодор, нависая над ним. Его голос стал низким, чуть сдавленным, в нём дрожало желание, не дававшее покоя, напряжение, не находящее выхода, и что-то едва сдерживаемое, почти страдальческое. — Но это твое наказание — остаться неудовлетворенным.       Малфой откинулся на стену позади себя и улыбнулся. Позволил себе снова ненадолго задуматься. Он сидел, вглядываясь деревянное покрытие, будто надеялся найти на нём хоть какую-то ясность, хоть намёк на облегчение. Но там, как и в нём самом, царила серая, глухая тишина. Мысли крутились, как вихрь, сбивая дыхание, цепляясь друг за друга, выстраивая нескончаемую цепочку: прикосновения Тео — ласковые, бережные, как будто боялся его ранить, как будто гладил не кожу, а открытую рану. От них сводило пальцы на ногах. Он чувствовал тепло, чувствовал нежность, чувствовал, что наконец нуждается именно в них.       Драко все это время старался избегать мыслей о Гарри — после произошедшей травмы, ему вдруг пришло осознание, что Поттер не на всегда — и уж тем более не сейчас. Он повторял себе это, как мантру, снова и снова: не думай, не вспоминай, не зови. Гарри не для тебя. Гарри в прошлом. Гарри с Джинни. С другой, с той, кому он может пообещать вечность, дом, любовь. Он не для меня, твердил Драко, но каждый вечер, когда в доме стихали звуки, когда за окнами все погружалось в темноту, в кровати, на этой террасе, под одеялом, между подушек — Гарри возвращался. Не телом, нет. А болью. Было почти физически невыносимо представлять Поттера с кем-то ещё — Драко вжимался в подушку, сжимая зубы, пытаясь сдержать ту самую дрожь, которая охватывала всё тело.       Пятый день, как его выписали из Мунго и он старался стать другим человеком. Старался отпустить и не цепляться, не узнавать о том, что происходит в жизни Поттера и уж тем более не всматриваться в заголовки газет, в надежде увидеть хоть одно упоминание о нем. И это давалось вполне паршиво — его почти ломало от одиночества, от глухой, рвущей грудь тоски. Но присутствие Теодора, впервые за эти дни, сделало его участь хоть немного легче.       Именно в этом вечернем молчании, в тишине, в которой пока не было Гарри, в которой остались только он и Теодор, вдруг что-то щёлкнуло. Как будто до него дошло: он устал. Не просто от воспоминаний — от того, что не выбирал себя. Он всегда был чьим-то отражением, чьим-то выбором или отголоском чужой воли. И с Тео — он слишком долго ощущал не выбор, а укрытие. Запасной вариант.       Но сейчас, под пальцами Тео, под его молчаливой, но такой сильной, удерживающей рукой, под его хриплым голосом, от которого щемило под рёбрами, Драко понял: а что, если впервые — всё может быть иначе? Что, если выбор — это не отказ от прошлого, а право на будущее? Что, если он может захотеть остаться — не потому что сломлен, а потому что хочет быть рядом с тем, кто всегда был рядом с ним?       — Если ты не собираешься заняться со мной сексом, то тогда оставь меня одного. — Попросил Малфой, отодвигаясь. Теодор ловко поймал его руку — ту самую, которую скинул пару минут назад в приступе раздражения — и прижал к своей груди. Его пальцы крепко обвили тонкие запястья, словно пытаясь удержать не только руку, но и всю дрожь, что исходила от Драко.       — То ты сам просишь понять тебя. То сам отталкиваешь.       Драко даже не взглянул на него. Он не хотел, чтобы Нотт уходил — отчаянно боялся остаться один на этой холодной террасе, где запах мокрой земли и хлесткий ветер пронизывали до костей. Но в одиночестве было легче — хоть немного — укрыться от бурь собственных мыслей и страшных ощущений, разрывающих грудь.       — Если тебе невыносимо меня видеть, — голос Тео дрогнул, но он сжал руку сильнее, словно тем самым обещая не отпустить.       — Нет, не так. — Перебил Драко и потрепал свои спутанные светлые волосы после сна. Хотя, сейчас они выглядели у него так постоянно. — Я привык оставаться наедине с самим собой, чтобы разобраться в той сложности, в какую себя загнал. И сейчас я хочу разобраться в том, что именно чувствую к тебе. Поскольку боюсь не только тебя, но и самой правды.       Малфой мягко высвободил свою руку из чужого захвата, обнимая колени, укутанные в толстенное одеяло. Доносился едва слышимый стрекот насекомых в траве, где-то вдали трелью разрывалась птица. Все было странным — пугающе приглушенным. Будто он наблюдал за происходящим со стороны. Теодор сидел, молча рассматривая его в тени террасы — ни одной лампы зажжено не было. За окном — в доме — трепыхались портьеры от слишком любопытных домовиков, что сгрузились у подоконника.       — Одиночество — не твой удел. Но ты слепо продолжаешь ему следовать, — покачал головой Нотт и не сдвинулся ни на дюйм. Интимно-развратное настроение спало у обоих — так же резко, как и появилось. Снова нависла тишина — но уже не такая необузданная и неловкая. Скорее, тишина как после грома — когда самое тяжелое уже осталось позади.       Драко молчал, ощущая, как тяжесть нависает над грудью. Он не мог больше говорить — слова разрывали на части, словно колючие иглы изнутри. С неохотой, словно сдавшись перед непереносимой тяжестью, он скользнул ниже в подушки, повернулся к Теодору спиной и укрылся одеялом с головой, пряча лицо и слезы, которые так и не решался выпустить наружу.       Да, Поттер, я определенно трус.