забытые клятвы

      Драко протяжно выдохнул, ощущая, как холодный вечерний воздух проникает в лёгкие, и лениво откинулся на скрипучую спинку скамьи. Его пустой взгляд упрямо зацепился за тёмное небо, где серые, низкие тучи, сдавленные тяжестью дождя, медленно сгущались. Иногда между ними вспыхивали яркие, резкие молнии, а раскаты грома сотрясали давящую тишину. Каждая вспышка освещала лицо Драко и тут же бросала его обратно в темноту.       Он старался не думать. Не хотел и, по крайней мере, сильно пытался. Его взгляд скользил по озеру в парке, в спокойной гладкой поверхности которого отражался лунный свет. Птицы и утки, медленно перебегавшие по холодной брусчатке, издавали сдавленные писки и едва слышно трепали перьями. Он лениво надломил кусок булки и неторопливо раскрошил её на землю, наблюдая за тем, как птицы тут же кинулись поедать крошки.       Тяжесть давила на него так, что казалось, что сам воздух стал вязким. Алкоголь выветрился давно — ещё в Лютном переулке, и теперь только оставался внутренний, болезненный надрыв. Перед глазами всплывала последняя картина: Теодор, прижимающий к носу платок, сжимая его в дрожащих пальцах, чтобы остановить кровь; Гарри, с краснеющим от ярости лицом, весь изнутри напряжённый, рвущийся в драку снова и снова. Картина словно отпечаталась прямо на внутренней стороне его век. Без возможности избавиться.       Протяжным, оглушительным вскриком утка сорвала Драко с цепкого воспоминания, разрывая тишину. Фонарный столб рядом замигал, а потом и вовсе погас, погрузив парк в почти кромешную тьму. В темноте казалось, что даже воздух стал плотнее, что он давил на плечи, приковывая к холодной скамье. Дрожащей рукой Драко нащупал в кармане пальто волшебную палочку. Он включил люмос, узким столбом света обнажая вокруг лишь пустую брусчатку и редкие силуэты деревьев и отложил палочку на скамью.       В другом кармане пальто Драко внезапно обнаружился флакончик любовного зелья — того самого, что он вытащил из коробки Уизли. В тусклом, дрожащем свете люмоса жидкость внутри казалась живой: розово-матовый оттенок переливался, играя с отблеском света. Потёртая этикетка с изящными завитками по краям сейчас особенно бросалась в глаза. Выведенные жирными буквами слова словно издевались над ним в эту секунду:       «Если чувства остались — поздравляем, вы влипли по-настоящему».       Драко провёл пальцем по стеклу, едва касаясь холодной поверхности, и вслух пробормотал:       — Почему, если придумали любовное зелье, никто не придумал обратного эффекта? — Его голос был тихим, с заметной раздражённой горечью. — Своеобразный антидот. Выпил — и разлюбил.       Утки взволнованно сновали между его ног, клювами собирая крошки с брусчатки. Каждое их движение отдавалось слабым, но звучным постукиванием об асфальт. И тут рядом тихо раздался приглушённый голос:       — Потому что никто не хочет переставать любить.       Драко замер. Он сразу узнал тон, с первых секунд. Он не обернулся — просто тихо хмыкнул, сжимая флакон в ладони сильнее, чем нужно: пальцы успели чуть побелеть от напряжения.       — Чем пахнет твоё любовное зелье*? — Продолжил голос, осторожный, почти тёплый, садясь на скамью рядом, на расстоянии вытянутой руки.       С звонким щелчком откупорив пузырёк, Драко поднёс его к носу. Запах любовных зелий менялся постоянно — сегодня ты мог любить домашние сладкие пироги, а уже завтра мыло из жабьей икры из Зонко. Но он всё равно втянул аромат жадно, почти болезненно, словно это был последний глоток воздуха в комнате без окон и дверей, и едва не закрыл глаза от обжигающего волнения.       Парфюмерный шлейф сразу напомнил о детстве: запах маминых рук, когда она приходила укладывать его спать, тонкий, тёплый, такой родной и трепетный. Сквозь него пробивался запах медного котла, в котором он постоянно варил зелье — с лёгким налётом сажи и прогорклых трав. И был третий аромат — сладкий, колкий, острый, от которого сердце забилось быстрее и сильнее, чем когда-либо прежде. Он сразу узнал его. Блондин задержал дыхание, втянул аромат глубже, стараясь запомнить его, оставить в себе навсегда.       — Будь у тебя антидот от любви, — тихо, почти с упрёком, продолжил голос. Он звучал мягко, понимая, что ответа на свой вопрос не дождётся. Так и предполагалось — Малфой закупорил флакон обратно, теперь просто без энтузиазма рассматривая содержимое. — Ты бы сам выпил его?       Драко задержался на мгновение, ощущая, как прохладный ветер с озера играет с прядями волос, влажными от приближающегося дождя. Он прислушался к легкому скрипу скамьи, листьям на деревьях, тихим всплескам воды. Сжав пузырёк в ладони, он ответил без раздумий:       — Нет.       Тонкая, почти незаметная улыбка скользнула по уголкам его губ. Она была короткой, едва заметной, но не болезненной или тоскливой. Скорее, приятно-радостной, буду сама мысль об этом приносила лишь трепет.       — Я бы дал его тебе.       Он повернул голову, и их взгляды встретились. Это мгновение растянулось до вечности: тишина вдруг легла осязаемым кругом на них, заглушив все остальные звуки. Между ними пробежала вспышка или это была молния, сверкнувшая за низкими тучами, или же напряжение, — точно уже нельзя было сказать.       Глаза Драко, подсвеченные мягким, колеблющимся светом люмоса, блестели ярче любой звезды на небе. Пауза растянулась, и дождь, наконец, начал тихо шуршать по деревьям, капли дробили листву, скатывались по пальто, холодно жгли кожу на висках и шее, оставляя бодрящее, почти болезненное ощущение. Ветер нёс запах мокрой земли, смешанный с тягучей влагой озера и сырой травой.       — Болит? — Тихо спросил Драко, вспоминая стычку пару часами ранее. Он говорил почти шепотом, ощущая, как холод проникает под одежду, цепляется за кожу, заставляя дрожать.       — Нет, — пробормотал мужчина, с лёгкой смешинкой, которая должна была казаться непринуждённой.       Малфой протянул руку, его пальцы дрожали, но он решительно коснулся чужой кожи. Поднимая кисть, не убирая взгляда с ладони, Драко рассматривал слегка разбитые костяшки пальцев, старые шрамы и выцветшие ожоги, которые лежали бледными пятнами на загорелой коже.       — Но если будешь переживать… — тихо добавил Гарри, и Драко почувствовал, как непрошенная улыбка расплывается на губах.       — Как ты нашёл меня? — Голос его был едва слышен, кончики пальцев скользили по грубой коже, изучая каждый изгиб, каждую вену, каждый шрам, будто пытались запечатать в памяти навсегда. Сердце колотилось, дыхание учащалось, дождь казался холоднее, а ветер резче.       — Шестое место, — с лёгкой, почти невесёлой усмешкой сказал Гарри, глаза его блестели под мокрыми прядями волос. — Это шестое по счёту место, которое я обошёл. Я просто понадеялся на чудо.       Гарри придвинулся ближе, скользнув по влажной скамье и ненавязчиво вытащил руку из чужого захвата — пальцы дрожали, но сами собой коснулись лица Малфоя, скользя вдоль холодных влажных скул. Кожа была светлой, мягкой и невероятно ледяной — но Поттеру казалось, что даже так она согревала его.       — Помнишь, — негромко, но уверенно произнёс он, не отводя взгляда, — как я впервые поцеловал тебя?       Драко неожиданно рассмеялся, откидывая голову назад. Влажные пряди волос соскользнули со лба, пара капель разлетелась в стороны, ударяясь о плечо Поттера. Его смех — мягкий, глубокий, почти шепчущий — отозвался в груди Гарри странной, почти болезненной трепетностью. Казалось, он не слышал его так долго, словно с прошлого раза прошла целая вечность.       — И, честно говоря, — продолжал Гарри, медленно приближаясь, так что их колени соприкоснулись, — у меня до сих пор болит челюсть от твоего удара.       — Я клянусь Мерлином, — Драко хмыкнул, слегка склоняя голову, чтобы скрыть тёплую улыбку, — что мои пальцы сводит судорогой каждый раз, когда я вспоминаю тот удар.       Гарри почти прервал его, наклоняясь и касаясь его губ — но медленно, будто хотел продлить каждую секунду. Их поцелуй был не вспышкой — он был плавным, горячим, с растущим огнём, который разгорался и согревал так сильно, что Драко пришлось положить ладонь на грудь Поттера, чтобы удержаться на месте.       Под пальцами он чувствовал быстрый, сбившийся ритм сердца, и этот живой, горячий удар сделал что-то странное в его собственном дыхании. Оно сорвалось, дрогнуло, и Гарри поймал этот звук губами, будто ждал именно его.       Малфой тихо застонал — коротко, но так сладко, что Гарри глубоко втянул воздух — сдавленно, почти хрипло, едва удерживая себя в руках.       Он провёл пальцами по линии шеи блондина — медленно, будто рисовал невидимую линию на теле. Каждый дюйм этого трепетного прикосновения в такой холод отзывался в теле тонкой дрожью. Драко склонил голову, позволяя мужчине исследовать эти места губами плавными, ласковыми, почти благоговейными движениями.       Когда Гарри вернулся к его губам, поцелуй стал глубже, тягучее, терпимее — настолько терпимее, что от сдержанности закружилась голова.       Блондин поднял руки и обхватил его шею, притягивая к себе ближе, насколько это было вообще возможно. Его пальцы дрожали, цепляясь за плечи брюнета, будто он боялся, что стоит разжать руки и этот момент бесследно исчезнет, рассыплется.       Резкий вскрик утки разорвал их на секунду. Они оба не спеша отлипли друг от друга и невольно хмыкнули, пытаясь подавить смех. И в глазах Драко мелькнула какая-то неуловимая печаль, холодная и пронзительная. Гарри всматривался в эти серые глаза — слишком глубоко, слишком знакомо. Он знал их с одиннадцати лет, с того самого магазина мадам Малкин, и всё ещё удивлялся, сколько всего успел испытать к этому взгляду.       Гарри всегда думал, что между ними была ненависть — искренняя, острая, и, казалось, именно он любил её больше, ненавидя так, что скрипели зубы. Семь лет Хогвартса, все эти уроки, ссоры, взаимные подколки, драки, и даже восьмой курс, завершённый вопреки обстоятельствам, не изменил этого ощущения.       Но когда спустя год он заметил Малфоя среди новобранцев авроров, Гарри почувствовал всплеск чего-то совершенно нового — раздражения, зависти, боли. Его сердце сжалось от несправедливости. Драко, казалось, спокойно шагает по своей жизни, как будто ничего не произошло: словно не на его руке извивалась метка.       И Поттера сводило это с ума — до тонкого, звенящего раздражения, до той ярости, что не даёт дышать нормально, но прожигает горло изнутри. Его бесило, что Малфой смеет выглядеть столь спокойным, столь несерьёзным, почти расслабленным, будто война прошла мимо. Будто смерти не коснулись его. Будто он имеет право жить легче, чем Гарри.       Почему он, Гарри, должен ломаться, тонуть в собственном бессилии, просыпаться ночами от воспоминаний и криков, которые давно не дают ему спать? Почему он, едва удерживаясь от того, чтобы окончательно не провалиться в апатию, едва находит повод жить дальше, а Драко просто идёт по коридору так, словно его ничто не тревожит?       Словно его плечи не носят ни тени того, что тяжело давит на плечи Поттера.       И, что самое неприятное, худшее — после войны от Гарри ждали слишком многого: чудес, решений, постоянной силы.       Кингсли смотрел на него так, будто Поттер — не человек, а лишь инструмент, который сам выберет, куда ему двигаться дальше. Словно Гарри мог попросить любую должность, любую власть, и получить её сразу, без вопросов, без обсуждений. Лояльность Бруствера стала удушающей: свобода, данная в виде бесконечных возможностей, давила хуже запретов.       Рон и Гермиона — его опора, его семья — тоже ждали. Но их ожидания резали острее. В их взглядах жила вера, что Гарри снова поведёт, снова вытащит, снова примет то самое «важное решение», которое изменит всё к лучшему. Будто война не отрезала от него огромный кусок. Будто он может бесконечно быть сильным.       Гермиона каждый раз осторожно, но настойчиво спрашивала о будущих планах — о работе, о доме, о жизни. Будто жизнь — это система пунктов, которые можно заполнить, если поторопиться. Будто он обязан уже сейчас знать, что будет через год. Через пять. Гарри не знал, что будет завтра, и не помнил, что было вчера, но отвечать на её вопросы был просто обязан.       И Джинни смотрела на него особенно сложно — надеждой, болью, ожиданием. Она будто верила, что стоит Гарри снова по-настоящему улыбнуться, дотронуться до её руки, обнять, и всё станет как раньше. Словно он сможет залатать её рану от потери брата просто одним фактом своего присутствия.       Наверное, она хотела свадьбы, детей, спокойного будущего, в котором можно спрятать боль в тепло и быт. Хотела быть женой героя. Женой Поттера. Хотела построить жизнь, которая удержит их обоих от падения.       Но Гарри не мог. Не получалось.       Он заставлял себя улыбаться — так натянуто, что скулы сводило, и делал вид, будто не замечает никаких намёков. Прятал взгляд. Прятал мысли. Прятал себя.       И уходил туда, где всё проще: в Аврорат. Туда, где никто не ждал от него светлых поступков, великих решений и спасения мира. Где от него требовали только одного — работать. Где он мог хотя бы на час перестать быть чужим ожиданием, перестать быть символом, перестать быть тем, кого обожествляют и одновременно мучают этой святостью.       В Аврорате он становился просто человеком с палочкой в руках, чьи ошибки естественны, а поступки не станут статьями в газетах. И мысль о том, что именно там, в его последнем тихом убежище, вдруг появится Малфой — выводила Гарри из себя так, будто кто-то медленно, со смаком, тянул по струнам его нервов.       Но каково же было его злорадное, колючее счастье — первое за долгое время — когда Кингсли, даже не поднимая глаз, отклонил кандидатуру Малфоя и запретил Робардсу впредь заикаться об этом. Сухо, холодно. Так, будто речь шла не о человеке, а о неудачной ошибке, которую можно смять и выбросить в корзину.       И предрёк: больше никаких Малфоев в Министерстве — никогда и ни при каких обстоятельствах. И Гарри действительно испытал настоящее, тёплое облегчение.       Он почти даже не скрывал предвкушения: уже представлял, как Драко возьмёт пергамент, как по его безупречному бледному лицу пробежит трещина, как он, может быть, пусть чуть-чуть, самую крошку, дрогнет. Опустит глаза, сломается, а по его тонким красивым губам пройдёт кривая расстроенная гримаса. Как уйдёт прочь, поражённый, растерянный — и Гарри увидит это. Он даже не ложился спать: лежал всю ночь, глядя в потолок и представляя раз за разом, как Драко рушится и, может быть, немного плачет.       Он хотел этого. Хотел мести за то, что сам рушился после войны, после потери близких, а Малфой ходил с каменным лицом, будто ничуть не пострадал. Хотя, так и было — ведь именно Поттер забрал у него возможность красиво страдать по папочке в Азкабане. А всё из-за невероятно огромной лояльности к Нарциссе.       Но утро принесло Гарри лишь болезненное ничего? Малфой взял пергамент, будто это были не результаты приёма на службу, а лишь пустые бессмысленные стопки бумаг. Окинул взглядом, не выказав никакого удивления. Никакого разочарования. Ни вспышки ярости, ни короткого вдоха, ни даже презрительной усмешки. Ничего.       Абсолютная пустота. Как будто он не просто ожидал этого, а как будто ему всё равно. Будто отказ был не ударом, а чем-то скучным, давно известным, чем-то, что он уже давно предугадал. Он аккуратно сложил пергамент и просто ушёл. Без слов, без взглядов на Поттера, без той реакции, которой Гарри так жадно, почти алчно ждал.       Как же бесит, уничтожает и выворачивает из себя тот, кто не испытывает абсолютно никаких эмоций.       Гарри чувствовал, как злость поднимается до горла, как она застилает глаза и не даёт дышать. Как будто Малфой украл у него право насладиться его поражением, его болью и страданиями. Как будто даже тут, в своей собственной неудаче, он снова оказался лучше. И в очередной раз победил.       И он пошёл к Кингсли — не задумываясь ни на секунду, не давая себе передохнуть и не позволяя здравому смыслу хотя бы попытаться что-то сказать. Он потребовал, холодно и настойчиво, чтобы Малфоя зачислили. Чтобы он сам, лично, на службе, смог выбить из этого белобрысого спокойствия хоть одну эмоцию. Хоть одну трещину. Хоть каплю боли, раздражения, усталости — чего угодно, что испытывал сам, лишь бы этот человек перестал быть недосягаемым.       Лишь бы Малфой, наконец, сорвался раньше, чем сорвётся он сам.       И это было его скромным, почти интимным удовольствием — наблюдать за маленькими неудачами Драко на службе. За тем, как тот спотыкается на заклинаниях, которые остальные выполняли почти вслепую. Как Робардс, всегда красный, всегда взбешённый, отчитывает его едко, жестко, почти с наслаждением, будто вымещая на Малфое все свои личные проблемы. Как в тренировочном зале Гарри всегда выбирает его в партнёры. И не просто выбирает, а обрушивает лавину заклинаний, не оставляя ни секунды на оборону, ни возможности на передышку.       И Драко никогда не смотрит на него, даже не наблюдет исподтишка. Абсолютно. Ни разу, ни одним взглядом.       Он говорит с Гарри только по делу, короткими, идеально отрезанными фразами, не поднимая своих серых холодных глаз: «да», «готово», «требуется проверка». Сухо, ровно и всегда односложно. Так, будто перед ним вовсе не Поттер — не легенда, не герой, не человек, на которого все смотрят так, словно ждут чуда.       С другими аврорами Драко иногда позволял себе больше: пару слов, короткий смешок, лёгкий наклон головы. Но с Гарри ничего и никогда, даже после изнурительных болезненных тренировок. И даже старая школьная привычка задевать и язвить ни разу не проскальзывала в его словах. Будто Гарри перестал существовать в его мире, будто он был пустым местом, пылью, ничем.       И именно это — не ненависть, не холодность, а ровное, ледяное ничего — сводило Поттера с ума сильнее всего.       Он ловил себя на том, что наблюдает за Малфоем почти с той же болезненной, странной навязчивостью, что и на шестом курсе. Как будто его тело само поворачивалось туда, где был Драко. Словно не видеть его становилось практически физически невозможным.       Он смотрел, как Драко после изнурительных тренировок сидел на скамье и водил палочкой по коже, сводя свежие царапины, подсохшие порезы, тёмные синяки, которые оставил сам Гарри. Как его руки всегда чуть дрожали от усталости, но движения оставались точными. Как сорвавшийся со щёк румянец делал его совсем юным. И почему-то это бесило Гарри ещё сильнее.       Он смотрел, как Малфой склоняется над чистыми пергаментами, вдыхает запах чернил, проводит пальцем по идеально ровным строкам, а потом продолжает шуршать пером. Как задерживается допоздна: один, без спроса, без просьб, упрямо доделывая работу до последней мелочи. И Гарри всегда оставался вместе с ним. Оставался до ночи, до последней свечи.       Потому что ему казалось — стоит ему уйти, отвести взгляд, да хоть моргнуть на секунду и он полностью потеряет Малфоя из поля зрения. И тогда сорвётся сам. Гарри дрожал от мысли, что Малфой мог исчезнуть — так же тихо, как не глянул на него ни разу.       И Гарри не мог точно вспомнить, в какой момент его внимание стало стекать к губам Малфоя — почти автоматически, почти болезненно. Не мог вспомнить, когда он начал отслеживать, как Драко чуть поджимает их, перечитывая испорченный отчёт. Как проводит кончиком языка по нижней губе, когда слишком глубоко уходит в мысли, не замечая, что это движение можно трактовать куда интимнее.       И как его ресницы — длинные, цветом чуть темнее волос — отбрасывают мягкую тень при свете свечей. Как Драко устало прикрывает глаза, будто борется со сном, а потом резко, почти встревоженно моргает, возвращаясь в реальность. Это моргание — быстрый, вздрагивающий жест — почему-то стягивало грудь Гарри посильнее любого заклятия.       А ещё руки. Проклятые, красивые, нервирующие руки Малфоя.       Тонкие, изящные, с длинными пальцами, которые так уверенно обхватывали палочку. Он наблюдал, как эти пальцы двигаются — медленно, почти лениво, точно рассчитывая каждое движение. И почему-то именно это сводило Поттера с ума — какая-то тихая, скрытая, врождённая грация, от которой было невозможно отвести взгляд.       Он ловил себя на том, что задерживает дыхание, когда Малфой касается собственной шеи: тонкой, изящной, чуть бледной на фоне тёмно-синей аврорской рубашки. Ловил себя на том, как взгляд скользит ниже — к ключицам, к линии плеч, к груди, скрытой под слоем одежды.       А после тренировок было хуже всего.       Когда Драко менял форму на обычную одежду — спина мелькала всего на пару секунд, но Гарри этого хватало, чтобы потерять мысль. Тонкая, собранная из идеальных линий — лопатки, очерченные чисто и резко. Мышцы по бокам позвоночника, коже с маленькими, едва заметными родинками.       Гарри ненавидел, как сильно это его притягивало. Ненавидел, что тело реагировало быстрее разума. Ненавидел себя за то, что не может отвести взгляд, даже когда заставляет себя отвернуться.       Малфой будто не замечал. Или, что хуже, замечал, но игнорировал это с таким умелым равнодушием, что Гарри хотелось разбить что-нибудь только ради того, чтобы тот наконец на него посмотрел.       И Поттер почти не спал ночами.       Сон не приходил — его гнали мысли, липкие, навязчивые, неотступные. Они цеплялись за кожу, за нервы, за виски. Он засыпал на час, на два, только чтобы проснуться с тем же образом под веками. Малфой.       Чёртов Малфой, который давно уже перестал даже смотреть на него. Малфой с этой своей спиной — раздражающе ровной, будто выточенной. С этими руками, что двигались слишком спокойно. С лицом, от которого Поттеру хотелось одновременно выть и бить стены кулаками.       Его натёртая ладонь уже болела. От постоянного, изматывающего желания коснуться того, чего касаться нельзя. От слишком многих ночей, где единственным облегчением становились собственные фантазии, слишком яркие, слишком реальные.       И хуже всего было то, что это уже даже не похоть. Это была одержимость.       Когда Робардс отправил их вдвоём на задание, Поттер почти ощутил облегчение. Хоть что-то. Хоть пара часов, где Драко вынужден стоять рядом, дышать тем же воздухом. Пусть в молчании. Пусть в напряжении, которое резало пополам.       Они двигались улицами Лондона, не обмениваясь ни словом — только жестами и короткими взглядами — точнее, смотрел только Поттер. И, когда на задании заклятие полоснуло Гарри по животу — горячо, глубоко, с металлическим привкусом крови во рту, он услышал, как Малфой резко и сдавленно выдохнул. Почти со страхом.       Они тут же постарались скрыться в узком переулке. Драко был до ужаса бледен, тут же наваливая Поттера на грязную кирпичную стену позади него. Руки Малфоя дрожали. Не сильно — едва ощутимо, но Гарри заметил. Драко прижимал ладони к его ране, произносил заклинания — быстро, резко, больно. Слишком больно. Он старался и торопился.       И Гарри не выдержал.       Он поднял ладонь, скользнул пальцами по подбородку Драко, заставляя поднять взгляд. Тот вздрогнул, будто его коснулись чем-то горячим и раскалённым.       И Поттер поцеловал его — жадно, неловко, липко. Поцелуй закончился довольно быстро, словно не случился вовсе. Было слишком много крови, слишком мало воздуха и слишком много месяцев желания, которое он держал в себе.       И всё равно это было лучше, чем ничто. Лучше, чем ночи, когда он представлял этот поцелуй, пока, сжимал собственный член, а руку сводило от напряжения.       Драко замер, широко раскрыв свои серые глаза. И впервые за очень, очень долгое время посмотрел прямо на него — глубоко, резко, с заметным ужасом. А потом поднял руку и наотмашь, приложив все свои усилия, ударил.       Гарри показалось, что на секунду он явно ослеп. Удар был резким, звенящим, почти яростным. Его челюсть прожгло тупой густой болью, которая тут же метнулась в виски и скрутила их. Перед глазами вспыхнули белые звёзды. Очки сорвались с лица и со слабым звуком упали на мокрый, поблёскивающий асфальт переулка. Он попытался разглядеть что-то сквозь мутную пелену, но когда зрение более-менее прояснилось — Малфоя уже не было.       И дальше стало только хуже. Гораздо хуже.       Драко не просто избегал его. Он исчез из его поля зрения — хладнокровно, быстро, и настолько точно, словно продумывал этот план месяцами. Он полностью сменил график тренировок, работал только с Роном — в совершенно другое время, совершенно в других залах. На заданиях всегда стоял в паре с Роном, без возможности хоть что-то поменять.       И, более, не задерживался на работе, уходя вместе со всеми. И больше не было тех поджатых тонких губ, которыми Гарри раньше почти жил.       Даже Робардс, старый ублюдок, начал расставлять их так, чтобы они не пересекались. Как будто чувствовал всеми фибрами своей кожи, что Поттера уже всё раздирает изнутри.       И это было совершенно так.       Работа выскальзывала из рук. Заклинания получались корявыми и зыбкими. Он забывал отчёты, забывал протоколы, забывал, что ему только что сказали. Гермиона смотрела на него с немым осуждением, цокая и отворачиваясь. Рон лишь устало качал головой, словно знал, что Гарри врёт всем, пытаясь строить из себя нормального человека.       А потом началось самое страшное.       Джинни снова стала смотреть на него с этим ожиданием. С этим мягким, опасным «ну же, Гарри». И к ней присоединилась миссис Уизли — с аккуратными прикосновениями к плечу, с пирогом с патокой, который Гарри раньше мог съесть целиком, с её спокойными разговорами о Джинни — о том, какая она умница, сильная, нежная, красивая. Как она талантлива, неотразима.       И ведь Джинни была совершенна, прекрасна, очаровательна. Гарри это знал. У неё была светлая теплая кожа с россыпью веснушек. Волосы её рыжие и мягкие всегда пахли чем-то свежим и цветочным. Растянутые в улыбке красивые губы. Она всегда была смелой, забавной, острой на язык. И, что хуже всего — она была всем, чем не был Малфой. Она была безопасной, предсказуемой, доброй, настоящей, правильной. И никогда не посмевшей ударить его.       Но именно в тот момент Гарри понял: ему до кончиков пальцев нужна была именно опасность. Именно холод, что царапал кожу. Именно этот серый, недосягаемый взгляд. Ему нужен был тот, кто ударил его и исчез.       И в один из вечеров — из тех, что бесконечно тянулся, когда тишина сдавливала, а стены дома почти пахли пустотой, Гарри задержался в штабе дольше, чем когда-либо. Он боялся возвращаться домой, предпочитая в гордом одиночестве засиживаться за своим местом в Аврорате.       Дом стал ловушкой: стоило переступить порог, как на него обрушивались собственные фантазии: слишком яркие, слишком липкие, слишком невыносимые. Он думал о Малфое чаще, чем моргал. О том ровном, идеальном изгибе спины. О том, как бы она выгибалась под ним, пока тонкие пальцы с силой сжимали простыню.       Именно в таком состоянии — полубезумном, измученном, голодном и злом — он услышал шаги.       Драко появился в Аврорате так, будто и не уходил вовсе — без стука, без предупреждения. Он был в обычной одежде, с идеально уложенными волосами и раздражённым взглядом.       Он прошёл и тут же остановился перед Гарри. Выждав ради приличия пару долгих, самых долгих секунд в жизни Поттера, он просто грубо, жёстко схватил его за ворот рубашки. Пальцы впились в ткань и кожу под ней. Наклонившись, Драко поцеловал его — не медленно, далеко не нежно. И не как в тех дешёвых фантазиях, в которых постоянно пребывал Гарри. Поцелуй был грубым, требовательным, злым. В нём была претензия. Кипящая ярость, будто Драко хотел его наказать. Будто Гарри действительно был в чём-то виноват.       Он держал Поттера за ворот так крепко, что ткань жалобно треснула. И не отпускал ни на секунду, словно хотел убедиться, что тот никуда не исчезнет. Не оттолкнёт. Не отвернётся. Гарри не сопротивлялся. Он не мог. Не хотел.       Он грубо ухватил Малфоя за локти, не давая и ему возможности отстраниться. И позволил ему делать всё, что тот пожелает. Открывал рот, следовал за каждым движением, за каждым нажимом, за каждым горячим рывком. Потому что это был первый человек за долгие годы, который не смотрел на него с ожиданием.       Он был первым человеком, который не видел в нем никого. Не видел героя, легенду. Не видел монстра или спасителя. Драко смотрел на него так, будто Гарри ничто. Пыль под ногами. Грязь на ботинках. Пустота, которую можно заполнить чем угодно. И именно поэтому — именно из-за этого — Гарри почти сошёл с ума от того, как сильно ему нужен был этот поцелуй.       В тот вечер Поттер вернулся домой не один — впервые за мучительно долгие месяцы на Гриммо появился кто-то ещё. Появился и не исчез, даже внезапно остался.       Они ввалились через камин, всё ещё захлёбываясь дыханием, сажей, резкой магией после возвращения. И, будто время смазалось до огромного снежного шара, они снова сцепились: ртом, руками, телами, не давая возможности отлипнуть друг от друга.       Целовались так жадно, что казалось: любой глоток воздуха будет слишком большой роскошью. Они тонули друг в друге, цеплялись, словно боялись проснуться и обнаружить всё это очередной иллюзией.       И все фантазии Гарри — самые тёмные, самые постыдные, самые навязчивые — ожили в ту ночь. Одна за другой, не единожды. Он помнил всё до судорог в пальцах и знал, что не забудет никогда.       Как румянец медленно затопил скулы Драко, прокатился вниз, касаясь его шеи, ключиц, груди. Как дрожали губы — едва, почти незаметно, и как Малфой, в сладком стоне, прикусывал их, словно хотел подавить каждое своё слабое, человеческое движение. Как его пальцы сминали простыню так, будто могли порвать ткань. Как светлые волосы разбросались по подушке, спутались, стали мягкими. Как выгибалась тонкая напряжённая спина, слишком послушная, от которой у Гарри темнело в глазах. Как Драко цеплялся за его плечи, оставляя яркие злые царапины, как отметины собственности.       Гарри помнил всё. И, что страшнее, хотел повторить всё снова. Но сильнее всего в память врезался разговор после.       Драко впервые за долгие месяцы говорил много — так много, что Гарри ловил каждое слово, боясь моргнуть и пропустить переломный момент. Говорил медленно, аккуратно, в своей неизменной манере, где за каждым словом скрывалось презрение, смесь насмешки и дерзости — всё то, что сводило Поттера с ума.       И именно тогда Драко признался в самом страшном. Он признался, что ненавидит Гарри. Ненавидит за то, как его к нему тянет. За то, что Поттер врезался в его голову, в каждую мысль, каждый день, как болезнь, от которой невозможно избавиться. А потом, едва слышно, будто выдирая из себя эти слова, он выдохнул то, что сломало Гарри сильнее любого заклинания в его жизни.       Он сказал, что боится влюбиться в него. По-настоящему, глубоко и бесповоротно. Так, что растворится полностью, потеряет себя, станет тенью Поттера. Боится, что однажды позволит Гарри стать для себя всем. А Гарри в ответ пообещал, что этого никогда не произойдет — он никогда его не предаст, какую бы боль Драко ему не причинил. Он никогда не причинит ответную.       Но случилось всё куда в разы хуже. Он его предал. И хотя Гарри понимал — разумно, трезво, почти аналитически, — что это было не по его воле. Он всё равно до конца не ведал, как после всего, после боли, после клятвенного обещания «всегда» и такого же клятвенного разрушения этого обещания — Малфой всё равно сидит рядом. И улыбается, медленно, пустяково. И, самое невыносимое, отвечает на его поцелуи, будто ничего плохого совершенно не происходило.       Сейчас Гарри тридцать. И взгляд у него теперь другой — тяжёлый, прожжённый, с той самой дерзостью, что появляется только у тех, кто слишком много раз стоял лицом к лицу со смертью и вернулся назад. Его глаза больше не мечтают и не фантазируют. Его руки стали грубее, кожа жестче. Борода делала лицо более резким. Шрамов увеличилось почти втрое. Он стал шире в плечах, тяжелее в движениях, увереннее в своих поступках — и при всём этом всё равно умудрился жениться на Джинни.       Он прожил целую новую жизнь. А Драко словно нет. Драко сидел напротив, и время будто не тронуло его совершенно. Тот же изгиб шеи, тот же выдох сквозь сжатые губы. Те же тонкие пальцы, сминающие ткань пальто. Те же глаза — серые, глубокие, как омут, в который Гарри проваливался уже тысячу раз и всякий раз считал это своим последним падением.       Словно прошла не вечность, а один-единственный миг между этой ночью и той.       Теперь, когда Гарри закрывал глаза, Драко исчезал быстрее, чем успевал возникнуть. Потому что совместного дома больше не было. Теперь в жизни Малфоя особенное место занимал другой человек. Не Гарри. А Нотт.       Раздражающий до омерзения Теодор Нотт, один только образ которого выворачивал Поттера наизнанку. Не сам факт брака, нет. Гарри мог бы стерпеть чужие руки, чужие поцелуи, чужую фамилию рядом с «Малфой». Но то, что именно из себя представлял Нотт…       Это и сводило его с ума.       Нотт — сдержанный до абсолютного неприличного бесчувствия. Спокойный, рассудительный, совершенно не цепляющийся ко взгляду, по мнению, конечно, только Гарри. Слишком холодный, с до отвращения прямой осанкой. Слишком плавный в движениях, будто продумывающий каждый свой шаг наперёд. Слишком проницательный.       И каждое это «слишком» больно врезалось в сознание Гарри, заставляя сердце биться жёстче — будто оно изнутри пыталось выбраться наружу, проломить всё на своём пути.       Потому что Гарри даже близко не такой. Он живой, с кипящей силой и страстью. Шумный, сильный, порочный в своих желаниях. С горящими, неумолимыми глазами, что прожигали Малфоя насквозь, с не замолкающим ртом, что никогда не давал Малфою скучать своими бесконечными разговорами. С той энергией, что не давала Малфою спать по ночам, заставляя сводить лопатки от сладкой судороги по всему телу.       И в этом-то и заключалась основная проблема. Между ним и Ноттом целая пропасть, что не измерить совершенно ничем. Они как две абсолютно разные стороны одного берега, два разных полюса; до скрежета разные люди, которых не существовало бы рядом, если бы не Драко Малфой.       И именно это сводило Гарри с ума: Драко выбрал не кого-то похожего на него. Драко выбрал полную противоположность.       Драко спокойно связал себя с человеком, который не отражал в себе Гарри ни в одном движении. Ни в одном слове, ни в одном вздохе, да даже, мать его, ни в одном взгляде — даже чёртов цвет глаз различался. Это был почти точный безжалостный удар по его самооценке.       Получалось, Драко не искал его ни в ком другом. Не пытался компенсировать или залатать рану заменой. Не пытался хоть как-то приблизиться к тому, кто был почти как Поттер. Не пытался найти Поттера хоть в ком-то.       И он видел их в газетах.       Почти первым делом — ещё в Мунго, когда мутный мрак сознания впервые начал рассеиваться, и буквы перестали плясать перед глазами. Тогда Джинни принесла ему целую стопку газет — бережно сложенных, тех, что остались целыми за пять лет. Пока миссис Уизли, всё ещё утирая мокрые от слёз щёки, повторяла, что до последнего не верила в чудо — в то, что Гарри живой, что он здесь, что он дышит.       Он держал газету неуверенно, неловко, так, будто пальцы не помнили, как это — удерживать бумагу. Джинни осторожно растирала его плечи лечебной мазью — её тёплые руки мягко скользили по коже, пахнущие чем-то цветочным и домашним. Он даже чувствовал, как она иногда задерживала дыхание, будто боялась причинить боль. Всё вокруг было тихим, приглушённым, с настойчивым ароматом травяных настоев. И именно в этой тишине Гарри развернул первую газету.       Взгляд его скользнул по строкам — вяло, рассеянно, словно он наблюдал за жизнью, в которой никогда не участвовал. И вдруг зацепился за колдографию. Там были они — Драко и рядом Теодор Нотт. И новость о их браке.       Гарри тогда не придал этому никакого значения. Взгляд прошёл мимо, даже не затронув чего-то внутри. Память была пустой, как лист пергамента. Но спустя долгое время, когда воспоминания начали возвращаться рывками, ломкими вспышками, обжигая разум, он судорожно стал искать ту самую газету.       Пальцы дрожали, когда он перерывал стопку. Хриплое дыхание рвалось чаще. Он не понимал почему, но было стойкое чувство, что он обязан еще раз увидеть новость о их браке. И он нашёл её. И уже не смог выдохнуть спокойно.       Теперь, когда сознание обретало формы, он начал замечать, как часто в газетах писали о них. О Драко Малфое и Теодоре Нотте. Всегда с особым оттенком ядовитого удовольствия. Всегда с этим мерзким, уничижительным смаком, в котором полоскали фамилию Малфоя. Каждая колонка, каждая заметка, каждая колдография. Каждый грёбаный раз.       Но тогда, в Мунго, под мягкими прикосновениями Джинни, под её тихими, почти материнскими объятиями, Гарри всё это не задевало. Жизнь чужая, далёкая, туманная — она не трогала его. Он был слишком пуст, слишком слаб, слишком разбит, чтобы отличать «до» и «после». Он даже не придал значения её словам. Что он сам раньше был с Драко.       Гарри тогда моргнул, не поверив. Не вдумываясь. Память молчала, а значит было неважно. Со временем он и вовсе принял это спокойно. Как будто так и должно было быть. И когда он смотрел на Малфоя, что-то внутри жгло сильнее любой логики. Он пытался вспомнить, что именно в нём зацепило его тогда, в том далёком и холодном времени — и не мог. Абсолютно. Ничего. Пустота. Значит плевать, что было.       Но он прекрасно помнил Джинни. Каждый её жест, каждое прикосновение, каждый смех, который застревал в его груди. Как он был одержим ею — её холодными глазами, никогда не смотрящими в его сторону, светлыми ресницами, отбрасывающими тени на щёки, тонкими руками, что перебирали пергаменты и изящной спиной, изгиб которой он помнил почти телесно.       Как они могли часами ругаться в Сладком Королевстве из-за лучшего вкуса Сдобных котелков, а по итогу покупать Летучие шипучки; смеяться, гоняясь друг за другом на метле, обрушивая колкие слова и маты, пытаясь ухватиться за крохотный снитч. Он помнил, как крепко сжимал её талию, будто боялся отпустить, как дышал её смехом, как каждый её взгляд заставлял жить дальше.       Вот только Джинни всего этого не помнила и всегда морщилась, когда Гарри заводил этот разговор.       Наверное, потому что эти воспоминания не принадлежали Джинни. Они были о Драко.       Под этим образом всегда был кто-то другой. Каждый миг страсти, каждый поворот тела, каждое прикосновение и каждый взгляд — это был Драко. Он всегда был там. В её голосе, в её жестах, в каждом воспоминании, которое он с горечью называл «с Джинни».       Ведь именно эти мысли, о Драко, удерживали его на грани здравомыслия. Когда боль затрагивала каждую клетку тела, когда руки и ноги сводило невыносимой судорогой круциатуса, когда пальцы уже переставали болеть и просто пульсировали бесконечной жгучей ниткой, он цеплялся за одно: воспоминания о нём. Эти образы жгли его изнутри, но они же спасали и не давали скатиться в полное отчаяние.       И как же жестоко он оказался обманут собственным сознанием.       Он расспрашивал Рона — не спрашивал, а выдавливал, буквально выжимал из него каждое слово. Гарри ловил друга за рукав, за взгляд, за дыхание, не оставляя ему ни одного пути к отступлению. Он требовал правду — не обсуждал, не просил. Требовал. Хотел знать всё. Что, как, когда, почему. Как так вышло, и почему Рон вообще это допустил — что Драко и Нотт сошлись.       Рон отвечал смазано, будто каждое признание вытаскивал из своей короткой памяти. Иногда он нервно хихикал — тем мерзким нервным смешком, который появлялся у него, когда он понимал, что натворил нечто непоправимое.       И вот тогда всплывали нелепые, неприятные, точные подробности: например о том, как он, по глупости, по рассеянности, как-то обмолвился Нотту, что Малфой любит лакрицу. И как спустя день стол Драко оказался завален коробками этих мерзких сладких палочек: аккуратно разложенных, идеально выстроенных в ряд. Дорогих, редких, пахнущих на весь штаб приторно-отвратительно. Все — выбор Нотта.       А Драко, увидев, лишь нахмурил нос и попросил кого-нибудь забрать этот мусор с глаз. Даже не потрудившись поинтересоваться от кого это. Нотт, узнавший об этом позже, лишь тихо хмыкнул. Даже не выразил эмоций. Просто сказал: «понял», и сам же всё уничтожил. Как будто это был мусор. Или как будто он сам себя ругал за ошибку.             Гарри поморщился. Конечно. Его Драко всегда ненавидел лакрицу всей душой.       Или, как рассказывал Рон, Теодор каждый вечер стоял в коридоре у выхода из отдела — неподвижный, как тень, терпеливый до тошноты. Выжидал. С ровной осанкой, с засунутыми в карманы брюк руками, со спокойным расслабленным выражением лица, лишенным эмоций. Только чтобы увидеть Драко хотя бы пару минут, пройтись рядом пару шагов, сказать пару фраз.       Но он никак не мог предположить, что Драко Малфой никогда не уходит вовремя. Он задерживается до последней свечи, до последней мелочи. Исправляет отчёты, перечитывает документы, перепроверяет заклинания. Он работает, пока мышцы не начинают ныть, а голова туманиться. И только когда мир вокруг затихает, когда отдел пустеет, когда никто больше ничего не требует — только тогда он идёт домой.       А Нотт всё равно ждёт. Каждый. Проклятый. Вечер.       Гарри слышал и другую версию — от Забини. Гораздо подробней. И Блейз говорил это небрежно, с ленивым презрением, как будто рассказывать о Нотте было для него развлечением. Он не скрывал, насколько тот вызывал у него отвращение.       Он упоминал, как Драко поначалу вообще не замечал Теодора. Как относился к нему так же, как к любому другому начальнику — ровно, холодно, без лишнего внимания. А Нотт, в свою очередь, разорвал отношения со своей возлюбленной ради Малфоя. И принялся осыпать его ухмылками, сдержанными, короткими, теми, что казались почти неприлично личными. Отдавал приказы, которые не значили ровным счётом ничего, кроме ещё одного повода заговорить с Малфоем.       И как он «подкатывал» — не как подросток, а тихо, методично. Как мужчина, который привык получать желаемое. Особенно если желаемое — это Драко Малфой.       И когда Блейз описывал это: каждую жёсткую деталь, каждый жест, каждый взгляд, каждое «случайное» касание руки, каждый шаг, сделанный Ноттом — Поттеру хотелось разбить Забини лицо. Немедленно и грубо.       Потому что Блейз подавал всё это с таким изысканным, почти садистским удовольствием, что Гарри приходилось буквально дышать через стиснутые зубы. Он ощущал, как кровь пульсирует в висках. Как кулаки дрожат, а сердце наваливается на рёбра, будто хочет выломать себе путь наружу. Но он держался. Держался, потому что если он сорвётся, если хоть раз позволит себе лишнее движение — Забини заткнётся, да. Но вместе с ним заткнётся и последняя ниточка правды. Единственный голос, который был готов описать всё так, как оно было.       И это было невыносимо.       Гарри пообещал себе отпустить Малфоя. Пообещал раз и навсегда, но с каждым днём боль усиливалась. Она ползла по венам, разъедала грудь, сжимала солнечное сплетение, будто там жил огонь, который нельзя было потушить. Он пытался забыть, но мысли возвращались снова и снова. Как тогда, когда он постепенно становился одержимым.       И мысль, что кто-то другой — чужой, недостойный, случайный, касается его так же, как касался Гарри, разрывала его изнутри. Этот кто-то слышит его приглушённый смех, от которого у Гарри когда-то подламывались колени; ловит этот взгляд — ленивый, с тяжёлой полуулыбкой; гладит спину, знает её изгибы; касается кожи под воротником. И получает взамен любовь. Ту самую, что Гарри когда-то носил в себе, как проклятие и благословение одновременно — его любовь. Их любовь.       И Рон подавал это почти как подвиг — как будто Нотт совершил героический акт, когда, вопреки всем уговорам Кингсли, всем предупреждениям и наставлениям, всё равно связал себя узами брака с Драко. Рон говорил об этом с каким-то странным, почти восхищённым блеском в глазах. Гарри слушал и сжимал кулаки до хруста, до боли, что отдавалась по костям. Он не понимал, шутит ли Рон или говорит серьёзно.       Не хотел понимать. Потому что Гарри поступал так же. Абсолютно так же.       Бруствер умолял его держаться подальше, не приближаться к Малфоям, предупреждал о невозможных последствиях, грозил, но сердце Поттера никогда не подчинялось. Он бросался навстречу Драко, как бросаются в пламя, не думая о правилах, о советах, о том, что правильно и что нельзя. И что? Ни похвалы, ни восхищения, ни восторга.       Гарри думал о Драко — о том, как сам, нарушая каждый запрет, каждый здравый совет, был рядом. Как закрывал его собой, понимал его усталость, хранил его тишину, как любил так яростно, так неправильно, так безумно, что собственный мир трещал под ногами.       А теперь чужие руки, чужие губы, чужой голос — холодный, равномерный, методичный — получают всё это. И не просто получают, а ещё и удостаиваются чьего-то одобрения. Поттер ощущал, что никакой справедливости не существует. Никогда не было. Никогда не будет.       Гарри ненавидел мир, ненавидел Нотта, ненавидел себя.       — Как там Уизли? — Голос Драко прорезался сквозь шум дождя. Волосы слиплись на висках и лбу, но одним резким движением он смахнул их, позволяя слабому свечению люмоса выделять его лицо в темноте. С ресниц срывались крупные капли, падая на пальто, и Гарри ловил их взглядом, будто изучая каждую. — Мне показалось, она была немного в себе.       — Дома, — Гарри оперся локтем о спинку скамьи, не отводя глаз от Драко. Его тон был тихим, но в нём проскальзывала лёгкая ирония — Ей легче.       Малфой хмыкнул, разламывая уже промокшую булку, разбрасывая её уткам с почти тонкой грацией. Утки исчезли, но это не мешало ему продолжать раскидывать хлеб.       — Ты лежал в одной палате с Локонсом? Почему не сказал? — Он всматривался в рябь на озере, словно следя за каждым колебанием воды, но взгляд его всё равно неумолимо возвращался Гарри.       Поттер сделал паузу, вдыхая влажный воздух, и рассмеялся — тихо, уверенно, с едва заметной игривой искоркой. Смех был острый, гладкий, и казался таким чуждым для спокойного, сдержанного Драко.       — Позорно вспоминать, — хмыкнул он, снимая очки и встряхивая их от дождя. Брюнет слегка наклонил голову, глядя на Драко с самоуверенностью, будто подталкивая его к реакции. — Целители решили, что я до безумия одичал. И, в качестве профилактики, подселили ко мне Локонса.       Малфой обернулся к нему практически всем телом. Рассматривал Гарри долго, с ленивой задумчивостью. В серых глазах стояла смесь из непонимания, едва заметного сострадания, и этой тонкой, слишком острой усмешки, которая всегда мешала Гарри дышать ровно. Он ждал продолжения.       — Я практически ни с кем не разговаривал, кроме Джинни, — начал он, ощущая, как слова цепляются за горло. — С остальными только короткими фразами. Настолько короткими, что порой у всех складывалось ощущение, что я вовсе разучился говорить.       Он попытался усмехнуться, но звук вышел низким и сухим. Стоило лишь встретиться с этим тяжёлым, внимательным, невыносимым взглядом Малфоя — и память обрывалась. Как нитка. Он опустил глаза, чтобы хоть как-то сосредоточиться на продолжении.       — А Локонс… — Гарри вздохнул. — Слишком эксцентричный. Слишком громкий, скажем так. Слишком живой рядом с тем, кто практически наполовину умер.       Блондин слегка наклонил подбородок — почти незаметный жест, но брюнет уловил его. Интерес. И где-то между ним заметная осторожность. Ни улыбки, ни насмешки, ни даже хоть капельки жалости.       — Например, — продолжал Поттер, — в один день Локонс написал себе двести писем. Двести. Сам себе.       Он поднял два пальца, словно показывая это наглядно, а другой рукой почти машинально провёл по мокрому бедру — жест нервный, почти бессознательный.       — И через два часа палата превратилась в грёбаный филиал почтового отделения. Совы. Везде. На кровати. На шкафах. Под кроватями. На мне. — Голос мужчины на мгновение дрогнул, но не от смеха. — И он читал эти письма, каждое, с выражением потрясённого восхищения. Знаешь, вот это его фальшивое: «неужели? я и правда такой?» — и отвечал на них. На все. До одного. Тем же самым пером, с этой его нелепой манерностью.       Поттер сжал переносицу двумя пальцами — медленно, так, будто пытался удержать голову от этих невыносимых воспоминаний. Тут же он тихо рассмеялся, но смех был глухим, сорванным, и, что самое невыносимое, тяжёлым. Драко еле заметно нахмурился. Ему смешно не было ни на миг. Здесь вообще ничего смешного не было.       — Палата была в совином помёте. Вся. И это только один случай, — Поттер провёл ладонью по мокрому лицу, стирая не то дождь, не то заметную усталость. — Это подействовало. В какой-то момент я начал разговаривать больше, но только затем, чтобы умолять целителей перевести его куда-нибудь подальше. Куда угодно. Пока я не свернул ему шею.       На его лице мелькнула болезненная ухмылка, которую он старательно пытался спрятать за усмешкой. Вышло очень неправдоподобно. Тут же он коротко добавил:       — Или себе.       Драко молча смотрел на него. За запотевшими очками и отблеском люмоса он не мог заглянуть в глаза брюнету — словно между ними повисло тонкое полотно. Дождь лил сверху, прилипая к волосам, стекал по щекам, смешиваясь с холодом, что проникал прямо под кожу. Сердце сжималось, ощущение тяжести разливалось по груди, будто невидимая рука сдавливала рёбра.       — Легилимент, значит, — внезапно протянул блондин тихим голосом, с таким лёгким, едва заметным укором, что Гарри вздрогнул. Он остался неподвижен, будто прикованный к скамье, но дыхание слегка участилось. — И ты не посчитал важным сказать мне об этом.       — Поверь, это пугает, — постарался оправдаться Гарри, при этом голос его не дрогнул ни на секунду. — Знать обо мне такие вещи.       — Нотт тоже узнал. — Выдохнул Драко, отворачиваясь. — Ты же из-за этого пришёл в бешенство — от того, о чём он подумал?       Конечно, Нотт прекрасно знал, чем его вывести. Для этого ему даже не нужно было говорить — он и так существовал с каким-то раздражающе бесшумным превосходством. Достаточно было появиться в поле зрения, и у Гарри под кожей, где-то в самой глубине, начинало подрагивать что-то от жёсткой провокации, от раздражения.       И да, конечно, Теодор пользовался его слабостью. Тем позорным, оголённо-болезненным состоянием, которое Гарри так старательно хоронил внутри себя: палата с Локонсом, тусклый свет, запах лекарств, бессилие, распадающееся сознание. Сломанный, невменяемый, ненужный даже самому себе.       Но хуже было не это. Хуже было то, что Нотт жестоко, почти бессовестно воспользовался способностью Гарри читать мысли. Не словами, нет конечно. Теодор Нотт был слишком воспитан, слишком сдержан для вульгарной бравады или дешёвой издёвки. Он думал. Чётко, чисто, целенаправленно. О том единственном, что было для Поттера невыносимей любой пытки.       О Драко.       Не о его теле, не о их сексе — нет, совершенно никакой грязной фантазии. Мыслей такого рода у Теодора действительно не было. Он слишком уважал Драко, слишком почитал его, чтобы делиться столь личным.       Он думал о более глубокой близости, о той, что у Гарри отняли — руки, взгляд, тепло, дом. Нотт вспоминал, как Малфой касался его. С той осторожной мягкостью, от которой по спине неспешно ползла дрожь, когда Драко наносил мазь на грудь. Как кончиками пальцев поправлял воротник рубашки, задевая кожу на шее, а потом тянулся к поцелую не рассеянно, не формально, а потому что сам того хотел.       Гарри помнил эти жесты. И мысль, что кто-то ещё чувствовал это, кто-то ещё держался близко рядом с ним, кто-то ещё видел эти тихие, почти невидимые движения — медленно, мучительно медленно прожигала Поттеру абсолютно всю голову.       Потому что коснуться Драко мог любой, кому он позволял подойти на шаг ближе. Но почувствовать ответ, уловить ту тонкую интимность — это мог лишь тот, кого Драко подпускал к себе.       И Поттер до зубного скрежета понимал Нотта. Понимал его до омерзения слишком ясно. Понимал, почему Теодор смотрел на Драко так медленно, так тяжело, так ровно, будто внутри этого серого взгляда скрывался омут, который невозможно заметить сразу. Тихий, медленный, но засасывающий без возможности вырваться.       Гарри провалился туда первым — добровольно, будто жаждал дойти до самого дна. Нотт пошёл следом, не сразу понимая глубину омута. Только вот Поттер утонул по собственной воле, а у Нотта ещё был шанс всплыть.       — Ты продрог, — спокойно заметил Поттер, с какой-то трепетностью подмечая, как слегка дрожат пальцы Драко, удерживая остатки булки. Тот лишь неопределенно повел плечами, и Гарри поднялся, протягивая ладонь. — Пойдём, пока ты не окоченел окончательно.

***

      Дом двенадцать на площади Гриммо пах именно так, как Драко помнил — старостью, спёртой пылью, которая вжилась в стены и половицы, оставляя едкий вкус на языке; ещё был тяжёлый, влажный запах древесины, которым пропиталось абсолютно всё вокруг, даже одежда. И был оттенок другой — почти неуловимый, тёмный, густой, вязкий, который давил на грудь, заставляя каждый вдох идти с трудом.       Он быстрым небрежным движением повесил пальто в прихожей, даже не удосужившись высушить его. Скользнув по тёмному коридору, минуя портреты, туго задёрнутые портьерами, он двинулся к лестнице. Мазнув взволнованным взглядом по дверям столовой, Драко влажной от странной нервозности ладонью, схватился за перила и поднялся выше.       Он не был на Гриммо несколько лет или, может даже, целую вечность. Сложно сказать. Время там, в прошлом, перестало быть чем-то понятным и цикличным. Оно скатилось в один большой, холодный снежный ком, потерявший форму. Даты, месяцы, сезоны размазались в одинаковые, серые, бессмысленные дни. Он не знал, какой день недели, какое число, какое время года. Он просто существовал.       Существовал бледной тенью себя прежнего, бесцельно двигаясь по этому дому, стараясь не вспоминать прежнюю жизнь. Нормальную. Дом на Гриммо удерживал слишком много прошлого. Уходя, Драко взял лишь то, что мог унести одной рукой. Всё остальное — их общее, его, чересчур больное, осталось в стенах этого холодного дома.       Он поднимался выше — к их спальне, что прежде была бывшей комнатой Сириуса Блэка. Она всё еще пахла древесиной, старой кожей кресел, терпкой пылью, что осела в углах и на плинтусах. Даже после того, как Драко обосновался здесь — маггловские плакаты на стенах не исчезли, лишь сверху он сам наклеил квиддичные афиши, по цвету выбивающиеся из общего хаоса, но каким-то образом вписывающиеся в атмосферу. Над изголовьем кровати висел его старый слизеринский шарф, повешенный когда-то ради смеха. Поттер, помнится, в ответ только криво улыбнулся, закатив глаза.       Толкнув тяжелую дверь, Драко позволил потоку холодного сквозняка из коридора скользнуть в спальню. Вдохнув поглубже, он сразу ощутил знакомый запах дерева, пыли и слегка застоявшегося тепла. И замер. Комната не изменилась. Всё на своих местах, словно время остановилось: громоздкий камин с темными пятнами копоти, кровать с аккуратно заправленным покрывалом, комод с зеркалом, шкафы, расписной ковёр и плакаты.       Малфой тут же скинул влажную обувь со своих ног, босыми стопами ступая на тёплый ворс ковра. На удивление чистого.       — Я тут бываю, — тихо произнёс Гарри за его спиной. На его лице расцвела кривая улыбка, и Поттер нервно потёр шею, внимательно следя за блондином. — Когда устаю от шума в Норе. В последнее время всё чаще.       Драко шагнул по ковру, чувствуя, как мягкие ворсинки под ногами слегка впиваются в кожу. Комната и вправду выглядела обжитой — на тумбе покоилась стопка журналов, поверх покрывала была скинута мятая футболка, люстра с новыми вставленными свечами больше не была покрыта пылью.       — Почему ты не живешь тут с Уизли? — Поинтересовался он, приближаясь к комоду с зеркалом. Каждое движение отдавалось в плечах, словно тяжесть комнаты обрушилась на него. Он заметил свой одеколон, флакон с лосьоном, расческу. Рядом стояла нетронутая шкатулка с резными узорами со всякой мелочёвкой, холодная на ощупь и зачарованная — открыть её могли только они двое.       — Тут многое напоминает о тебе, — ответил Поттер. У него дрожали пальцы, когда он расстёгивал мокрую аврорскую рубашку. Ткань липла к его коже и с тихим звуком отрывалась от тела. В воздух поднялся запах — влажный, тёплый, человеческий. Он поднял голову, замечая, как мужчина с детским трепетным любопытством заглядывает в их шкатулку. — Часто остаюсь здесь, только потому что тут есть твои вещи.       Малфой промолчал. Лишь с громким щелчком захлопнул шкатулку и отвернулся от нее, как от прокаженной. Даже не глянув на брюнета, он направился к выходу из комнаты:       — Я приму душ, Поттер.       И он вышел, спускаясь на этаж ниже. Босые ноги касались холодного деревянного пола — каждый шаг отзывался скрипом половиц. Пальцы скользнули по стенам, покрытыми плотными обоями, слегка шероховатыми от времени — проверял, действительно ли он здесь, на Гриммо. Действительно ли вернулся после всех этих лет, после всего, что успело с ним случиться, после собственного выбора покинуть это место, оставив дом пустым и чужим?       Гостиная осталась такой же, какой он её помнил: просторная, холодная, с мягким светом уличных фонарей, пробивавшимся сквозь плотные шторы. И вместе с тем — заполненная воспоминаниями, которые медленно давили на грудь. Душераздирающие дни, когда он сидел здесь один, игнорируя письма отца, Робардса, Забини, Уизли; перед незажжённым камином, с пустым взглядом, наблюдая за давно остывшими углями.       Он прошёл мимо, словно стараясь не трогать ничего, но невольно взгляд зацепился за мелочи — слегка выцветший ковер, который когда-то был бархатным под ногами; тёмные кресла с подушками; стол, где когда-то стояли стопками его книги, пергаменты, кипы отчётов из Аврората.       Ванная комната встретила привычным холодом — она была просторной, отделанной тёмным камнем, всё, как положено наследию семьи Блэков. Всё на своих местах: тот же шампунь на полке, гель для душа, аккуратно сложенные полотенца. Ничего не изменилось, будто жильцы лишь ненадолго отлучились. Нервная усмешка прошлась по его бледным губам.       Скользнув пальцами по пуговицам рубашки, Драко почувствовал, как ткань липнет к коже, оставляя холодные следы на плечах. Он скинул её с себя, и холодный воздух словно обвил его тело, заставив мурашки пробежать вдоль позвоночника. Ремень на брюках застучал металлической пряжкой, когда он принялся расстёгивать его.       Резкий неожиданный хлопок заставил Малфоя вздрогнуть. Он обернулся и встретился взглядом с домовиком:       — Скитт! Ты меня напугал, — выдохнул Драко, но тут же поспешил исправиться: — Точнее, Кикимер.       Домовик поклонился, ничуть не смутившись; глаза его блестели от радости внезапной встречи, а голос по своему обыкновению скрипел:       — Молодой господин, как только Кикимер услышал о вашем возвращении, тут же явился. Молодой господин чего-то желает от Кикимера?       Темные, чуть прищуренные глаза домовика пронзительно осмотрели полуобнажённого Драко, словно считывая каждый изгиб, каждый уголок его худого тела. Внезапно в голосе эльфа проступило раздражение — тихое, недовольное и очень глухое:       — Не пристало молодому господину так запускать себя из-за выскочки Поттера.       Драко равнодушно отвёл взгляд, его пальцы пробежали по гладкой поверхности раковины, словно цепляясь за что-то твердое и реальное, прежде чем он окончательно отвернулся к душу.       — Иди, Кикимер. Мне ничего не нужно, — сказал он ровным ледяным голосом.       Эльф с таким же методичным хлопком испарился, а Малфой, раздевшись полностью, дёрнул вентили душа. Вода зашумела, сначала ледяная, затем уже горячая, скользя по плечам, стекая вниз с грудной клетки, по спине, оставляя на коже тонкую дрожь.       Он прислонился лбом к влажному кафелю, холод которого резко контрастировал с теплом струй, и наконец осознал, как сильно замёрз. Красные пятна проступали на бледной коже — от лица, вдоль шеи, по груди и плечам. Плотный пар висел в ванной, густой и вязкий, почти мешая дышать, скрывая очертания стен и зеркала. Влага оседала на ресницах, слепя взгляд, волосы липли к шее, а капли стекали с кончиков, разбиваясь о холодный пол под ногами.       Взору тут же попался шампунь Поттера, стоявший на полке — и запах лёгкий, хвойный, едва уловимый, но мгновенно узнаваемый, заполнил ноздри. Старая привычка, давно забытая: это был Гарри, каким он был тогда — свежий, молодой, усталый, но живой и яркий. Сейчас этот аромат казался чужим, почти болезненно ностальгическим: Гарри так больше не пах.       Вылезая из тёплого душа, Драко ощутил холодный воздух на ещё влажной коже. Его взгляд скользнул по полу — одежды, оставшейся после душа не было. На её месте аккуратно разложены только его тапочки и полотенца, что оставил домовик. Одно он повязал на бёдра, пока вторым обтирал влажные волосы; вода продолжала стекать по шее, по плечам, оставляя на коже ощущение едва уловимой дрожи.       Он поднялся, но не свернул в спальню к Поттеру, а направился к небольшой комнатке, прежде бывшей его личным кабинетом. Пространство было довольно скромным, не как дома: рабочий стол с царапинами, стеллаж, где книги стояли ровно, по алфавиту, и сервант с пустыми пузырьками, стеклянные крышки которых отражали тусклый свет уличного фонарного столба.       — Мой котелок, — тихо протянул Драко, почти шёпотом. Его пальцы легли на медь, холодную и гладкую, с едва ощутимыми царапинами и выведенной вручную надписью на дне. Он поднёс его к лицу, вдыхая слабый запах трав и старой меди. Медный котёл блестел — он был натёрт до чистоты.       Тут же на столе он заметил свой карманный дневник. Малфой почти улыбнулся: этот маленький блокнот хранил целый мир — его первые шаги в Аврорате, болезненные ошибки, эксперименты с заклинаниями и зельями, рутинные отчёты и нелепые заметки о том, что кого раздражало в штабе. Дневник был размером с ладонь.       Подхватив его, он медленно вышел из кабинета и, шагая по коридору, стал листать.       «Зелье вечного облака: ни в коем случае не добавлять жидкую ртуть. Блейз не может вспомнить имя. Своё».       «Я агнец на защитные заклинания. Робардс рвёт, мечет. Отец смеется».       «Поттер всё смотрит. Каждый день. Это практически невыносимо, я уже почти…»       Возвращаясь в спальню, Драко уже собирался рассказать Поттеру о своей находке, как вдруг замер на месте. Гарри сидел на постели, спиной упираясь в изголовье, поджимая колени. Листал старые журналы с видом человека, которому жизнь преподнесла слишком много разочарований, и делал это с какой-то злой досадой.       Он был в домашних тёмных штанах, без верхней одежды, и взгляд Драко сразу наткнулся на свежую рану на плече. Кожа выглядела всё так же болезненно; никакой речи о заживлении и не шло. Ни капли крови, но и никакой надежды на нормальное восстановление.       — Решил помереть, Поттер? — Протянул Малфой с раздражающе ленивым выдохом, даже не пытаясь скрыть сарказм. Он откинул дневник куда-то на кресло, уже успев позабыть о нём напрочь.       Гарри поднял голову и взгляд его стал прожигающим, цепким, слишком внимательным. Он изучал Малфоя после душа так тщательно, будто хотел навсегда запечатлеть этот его образ: бледную спину, тонкую линию позвоночника, влажный алый оттенок на ключицах, будто кто-то провёл там горячими пальцами и надавил с особым усердием.       Драко резко отвернулся от пристально взора — слишком резко, чтобы это выглядело естественно, и направился к комоду. Полку со старой аптечкой заело, и он дёрнул её ещё раз в разы сильнее, чем планировал, и в разы громче, чем ожидалось.       Поттер же не отрывал взгляда. Теперь изучал полотенце, которое держалось на бёдрах Драко исключительно благодаря чуду или упрямству ткани. Свет от свечи подсвечивал кожу Малфоя — молочную, с чёткими тенями мышц и синеватыми прожилками. В этом свете он выглядел слишком красивым, слишком хрупким.       — А к чему мне жить, Малфой? — Отозвался Гарри с ленивой, почти нежной хрипотцой. — Любовь всей моей жизни предпочитает вместо меня какую-то временную пассию.       Слово «временную» прозвучало так, будто Поттер растягивал его языком, наслаждаясь тем, как грубо и низко это прозвучало.       Малфой замер. Рука с аптечкой повисла в воздухе.       Нотт — временная пассия?       На его губах появилась ухмылка — тонкая, резкая, нервная, почти издевательская. Он медленно развернулся к Гарри, глядя прямо в его зелёные глаза, и тихо, почти вежливо, поднял руку, указав Поттеру на свой безымянный палец — аккуратно, подчёркнуто, демонстративно.       Супруг.       Без слов. Но с такой колючей ядовитой насмешкой, что ею можно было пораниться, если бы Поттер не был закалён его издевательствами.       Гарри внешне не дрогнул, ни один мускул на лице, ни моргания, ни выдоха, ни жалкого намёка на эмоцию. Но Малфой заметил другое: то, как резко напряглась линия челюсти; как дёрнулась мышца на шее; как плечи незаметно, но предательски сжались.       Он медленно откинулся назад, на ворох подушек за спиной, и наклонил голову набок. Ленивая, наглая манера. Слишком спокойная, чтобы быть настоящей. А потом такой же медленный дерзкий жест: Гарри провёл кончиком языка по верхнему ряду зубов. Откровенно. С вызовом, потому что Драко задел его. Сильно, слишком сильно.       — И надолго ли? — Хмыкнул Поттер, как будто спрашивал о прогнозе погоды, а не о браке Малфоя. Его цепкий, опасный и внимательный взгляд буквально впился в Драко. Будто он до чёртиков боялся, что стоит ему отвернуться или моргнуть, как блондин испарится, как мираж. — Сколько ещё ты выдержишь его безупречное совершенство? Я тебя знаю, Драко. Ты с ним дохнешь со скуки. До смерти.       Драко дернулся едва заметно, не поднимая головы, но мужчина тут же всё уловил.       — Тебя это не касается, — ровно отрезал блондин, усаживаясь на край постели. Он открыл небольшую аптечку — пахнуло острым, терпким запахом мазей и сушёных трав. Не глядя на Поттера — хотя тот был буквально в двух дюймах, — Малфой начал методично и весьма аккуратно перебирать небольшие пухлые пузырьки. — Не лезь в то, Поттер, обо что сам же и обожжёшься. Безжалостно.       — Я лишь беспокоюсь, — удивительно мягким тоном начал Гарри, словно эта мягкость сама по себе была оскорблением. Ухмылка расползлась по его губам медленно.       Он рассматривал Малфоя так внимательно, что казалось никак не может насмотреться вдоволь. Скользил взглядом по линии шеи, где нервно дёрнулся кадык, по аккуратной, слишком идеально ровной груди, ещё красной от горячей воды. По напряжённому животу, будто от слов Поттера там что-то едва заметно дёргалось. Он смотрел откровенно долго и до неприличия.       — За бедного, бедненького Нотта, — продолжал Гарри почти шёпотом. — Он же не выдержит, верно? Такой бесчувственный, ледяной ты разобьёшь ему сердце. Когда вернёшься ко мне, конечно же.       Драко резко вскинул голову. Терпкая мазь в его пальцах хрустнула — стекло почти треснуло от давления. И без предупреждения схватил Гарри за раненое плечо — грубо, почти агрессивно, так что Поттер невольно втянул воздух сквозь зубы и улыбнулся, едва заметно, уголком губ, с той дерзкой уверенностью, которой всегда доводил блондина до недовольства.       Малфой развернул его лицом к себе, без слов, без сантиментов, только прожигая холодным и оценивающим взглядом. Он хотел понять: насколько серьёзна рана, прежде чем нанести мазь и поскорее уже со всем закончить.       Гарри засмеялся — низко, негромко, глухо, звук шел из груди, отдавая мягкой вибрацией по всему телу. Смеялся специально, почти провоцируя и подставляя плечо под внимательный, раздражённый взгляд Драко.       — Какой ты нежный, — протянул он, когда пальцы Драко холодно, грубо легли на его кожу. Мазь жгла довольно ощутимо, но Гарри будто нарочно подался вперёд, подставляясь сильнее. Он не дернулся и не отстранился, позволяя блондину надавить на рану.       Рука Поттера легла на колено Драко и медленно, слишком медленно, скользнула вверх, оставляя на теле едва уловимое тепло. Кожа реагировала мгновенно: появились мельчайшие мурашки, дрожь, легкое сжатие мышц. Малфой почувствовал, как тело отвечает на тактильный импульс, хотя внешне он и старался оставаться холодным и бесстрастным.       — Ты слишком самонадеян, Поттер, если решил, что мы когда-то будем вместе снова.       Но шершавая горячая ладонь поднималась выше — под край полотенца, к тёплой, предательски откликающейся коже. На секунду пальцы задержались на бедре, с небольшим усилием сжимая его. У Драко перехватило дыхание на миг, на один вдох.       — Думаешь, я позволю тебе остаться с ним? — Гарри прошептал это довольно тихо, наклоняясь вперед, его губы скользнули по линии шеи, почти не касаясь — мягко, издевательски, как напоминание о том, что он может прикасаться, когда захочет. — Ни за что.       — Даже если я люблю его? — Резко бросил Малфой тоном, будто они обсуждают нечто отвратительно мелкое.       Он обеими руками оттолкнул Поттера от себя — не сильно, но резко, чтобы прервать тепло, чтобы вернуть себе хоть какой-то контроль. Поттер едва качнулся назад, но даже это короткое движение выглядело так, будто он лишь позволил себя отодвинуть.       — Моё любовное зелье пахло Ноттом, Поттер, — продолжил Малфой, произнося каждое слово с отточенной холодной вежливостью, которая ранит сильнее грубости. — Не тобой. Совершенно. Тебя там не было ни капли. Можешь надеяться, фантазировать, мучиться в своих мечтах — всё между нами давно в прошлом.       На лице Гарри не дрогнул ни один мускул. Тишина стала глухой, давящей, словно комната сузилась до них двоих. Он смотрел так, будто Малфой произнёс что-то бессмысленное, пустое, жалкое.       — Ложь, — сказал он ровно. Так спокойно, будто сообщал какое сегодня число.       Пожав плечами, Поттер едва заметно улыбнулся.       — Как искусно ты научился лгать, Малфой, — тихо, с заметным восхищением. — Не отводя взгляд, ни дрогнув. Ты бы впечатлил любого другого, но не меня.       Рука Гарри ухватила его за талию, резче и крепче, чем нужно.       — Нет. — Пальцы другой руки Поттера легли Малфою на челюсть — не мягко, а требовательно, с нажимом, не позволяя вырваться или хоть на секунду отвернуться. — Ты просто не хочешь давать мне удовольствие слышать правду. Ты не хочешь потешать моё эго. Но странно это слышать от человека, что дрожит под моими прикосновениями.       Гарри потянулся первым — медленно, решительно, с той внутренней яростью, которую он всегда прятал глубоко. Его рука скользнула от линии подбородка к затылку, захватывая пальцами влажные светлые пряди — и это движение было слишком уверенным, слишком собственническим, чтобы Драко не почувствовал, как всё внутри накаляется и скручивается в тугой узел.       Их губы столкнулись — больно, почти ударяясь зубами. До этого момента Драко ещё обманывал себя: что он сможет сопротивляться, выдержит, оттолкнёт, удержит дистанцию хоть зубами, хоть волей, хоть чем, но не поддастся. Он думал сможет. Думал, что упрямства хватит.       Но когда пальцы вцепляются в его волосы так настойчиво, почти отчаянно; когда тёплое дыхание прижимается к его губам, перехватывая остатки воздуха; когда этот поцелуй накрывает его, словно горячая волна — противостоять становится не просто сложно. Это становится невозможно       И, что самое ужасное: слишком много желания, которое он так и не научился подавлять.       Драко сдался не в одно мгновение, нет. Он сдался медленно, будто позволяя собственной слабости захватить его. Его рука сама поднялась, легла на шею Поттера, словно пытаясь удержаться за что-то твёрдое в мире, который рушится под ногами. Вторая скользнула ниже — по горячей груди, по напряжённой коже, где билось сердцебиение, слишком громкое и слишком живое.       Гарри тихо и горячо выдохнул ему прямо в губы, так, что кожа у Драко на затылке вспыхнула от одного этого звука. Пальцы Поттера скользнули вниз — по позвоночнику, по тонкой, чуть румяной и влажной коже, по линии, где от каждого касания у Драко будто подрагивали мышцы. Его ладонь задержалась на пояснице, собираясь уже спускаться ниже и наконец, распутать полотенце.       Но тут же Драко перехватил руку Гарри и резко оттолкнул её прочь. Поцелуй разорвался, оставляя у обоих слишком большое скопление слюней на губах.       Малфой жёстко схватил Поттера за плечи, пальцы скользнули по больному месту, ногтями впиваясь в кожу, заставляя мужчину едва заметно дёрнуться.       — Не дёргайся, — низко, почти сквозь зубы, потребовал Драко, прижимая Гарри к изголовью плотнее и оседлав его бёдра. Полотенце слегка шелохнулось на его теле, но он удерживал его крепко, одной рукой, не позволяя сползти окончательно.       Поттер повёл травмированным плечом, что вздрогнуло от пронзительной боли, но тут же подтянулся на постели дрожащими напряженными руками и обвил талию блондина. Сердце его бешено билось в груди, почти набатом отдавая в ушах, дыхание сорвалось — Малфой чувствовал каждое движение, слышал каждый рваный вдох, каждую реакцию — всё отзывалось внутри, вызывая странную смесь жадности и вожделения.       Бёдрами он скользнул чуть ниже, чувствуя под слоем ткани — полотенца, штанов, — как на каждое движение откликается напряжение Поттера. Лёгкая усмешка вырвалась из его рта, и он, настойчивыми поцелуями касаясь линии челюсти, спустился к шее. Едва заметно прикусив горячую кожу, заставляя Гарри сжаться, сорвать дыхание ещё хуже, а пальцы впиться в его талию, не позволяя двинуться хоть ненамного в сторону.       Жар охватил Драко целиком — медленно растекаясь от груди к низу живота, скручивая мышцы. Пальцы водили по крепким плечам мужчины, ощущая тёплую упругость мускулов, спускаясь ниже, к напряжённым предплечьям, с прожилками вен под загорелой кожей.       Языком Малфой очертил выступающую ключицу, скользя ниже — к ложбинке между груди. Поттер был совершенен. В каждой линии тела — шрамами на загорелой шершавой коже, подтянутым плотным животом с дрожащими напряженными мышцами, тазовыми костями, что проступали при каждом движении. Даже сидя он казался невероятно мощным, неотразимо сильным. Таким, с которого не хотелось слезать никогда и ни за что.       Он спустился ниже — значительно ниже, останавливаясь у косых мышц живота, тянувшихся вдоль бёдер, обнажающихся при каждом тяжёлом, сбившемся дыхании. Драко тут же прошёлся обжигающими поцелуями по рельефу, большими пальцами обхватывая таз и с усилием надавливая, заставляя Поттера чуть прогнуться в спине от нетерпения.       Тихая, почти невнятная усмешка сорвалась с губ Драко. Он почувствовал, как Поттер слабеет под его прикосновениями, дыханием, поцелуями — и уже не может ничего контролировать. Тут же блондин уверенно схватился за резинку домашних штанов, потянув их на себя — медленно, с чувством почти что азарта.       Поттер прикрыл лицо тыльной стороной ладони, откинув голову на подушки. Плечи его мелко тряслись, будто каждое движение давалось с трудом. Живот по-прежнему сжимался от внутреннего тугого напряжения. По его лицу прошелся заметный румянец и проступал даже сквозь бороду. Губы были слегка приоткрыты, поблескивая от слюны, дыхание раздавалось слишком громко.       Малфой прежде делал ему минет многочисленное количество раз. Уже даже не сосчитать — раньше он знал, как нравилось Поттеру, отмечая, где он слаб, а где реагирует особенно остро. Грубо, настойчиво, без сентиментальностей или нежностей — именно через применяемую яростную силу.       С Ноттом же было иначе — он не выдерживал даже небольшого напора или резкости. И стоило Драко брать глубже, сильнее, не давать ни малейшего шанса ослабить хватку — как Теодор уже не мог сопротивляться и, прикусывая губу, чтобы сдержать рвущийся стон, изливался. Хватало его в такие моменты едва ли на пару минут.       Малфой решил не сразу брать полностью — провёл языком по пульсирующему напряжённому стволу с проступающими венками. Ему казалось, он готов был сейчас съесть Поттера целиком, со всей его наглой самоуверенностью и раздутым самомнением. Он бы мог это сделать — Гарри, вцепившись рукой в простынь под собой, сжимая ее в кулаках, прикусил костяшки пальцев и чуть свёл лопатки от щекочущего дыхания блондина.       — Поттер, — едва слышно прошептал Драко, растянув губы в лёгкой издёвке, — тебе стоит помнить, что под моими прикосновениями ты дрожишь куда сильнее.       И Драко взял глубже, полностью обхватывая губами и позволяя влажной головке упереться в самое нёбо. Во рту разлился чуть солоноватый вкус смазки, и он плотнее прижал язык к плоти, одновременно сдавливая её губами. Беря ровно наполовину и выпуская, блондин почувствовал, как рот моментально заполнился слюной. Помогая себе рукой водить по члену, второй он ухватился за бедро мужчины, чтобы хоть на чём-то удерживаться на весу.       — Убери пальцы, — хрипло бросил Гарри, чем вызвал очередную ухмылку у Драко. Он послушно отнял руку от члена, уже зная что последует дальше. Конечно, Поттер страдал нетерпимостью — любая медлительность выводила его из себя. И в следующую секунду так и случилось — мужчина, больше не медля, вплёл свои пальцы в светлые волосы, насаживая глубже, до самого основания.       Бархатистый низкий стон заполнил комнату, отдавая легкой вибрацией по всему телу — Малфой её конечно же ощутил. Кажется, он готов был позорно излиться прямо сейчас лишь от одного этого звука. Расслабив горло насколько это было возможно и игнорируя выступившие на ресницах слёзы, он двигал головой размеренно, задавая ритмичный темп. И в моменты, когда он брал глубже и задерживался, позволяя головке упереться в самое горло — Поттер, со слабым стоном и дрожью в руках, сам тянул его за волосы назад, заставляя выпустить напряжённый ствол.       — Медленнее. И глубже, — томным низким голосом выдохнул мужчина сквозь зубы, пока его тело продолжало мелко дрожать, будто каждая мышца сжималась и таяла одновременно. Зелёные глаза, чуть затуманенные от жара и возбуждения, следили за блондином с обнажённой, почти болезненной требовательностью. — Ошибка на ошибке, Малфой.       — Конечно, — ухмыльнулся блондин и скользнул пальцами по напряжённому рельефу живота, почти царапая кожу, наблюдая, как Гарри вздрагивает при каждом прикосновении. Член скользнул мимо губ, выпуская тонкую вязкую ниточку слюны, что медленно стекла по подбородку, и Драко небрежно стёр ее тыльной стороной ладони. — Продолжай дрожать, Поттер.       Малфой наклонился ниже, его горячие губы скользнули вдоль линии бёдер — нагло, уверенно, с той мучительной медлительностью, от которой у Поттера внизу живота всё сжималось в плотный сладкий комок. Он прикусил кожу чуть сильнее, оставляя красные отметины на загорелых бёдрах.       — Мне нравится, — лениво начал Малфой, опаляя своим дыханием горячую кожу, — когда ты показываешь, кто из нас двоих слабее.       Гарри хрипло рассмеялся, откидывая голову на подушки. Смех получился тяжёлым, выжженным, низким от возбуждения. Лоб блестел от пота, виски были влажными, румянец расползался по скулам. Сердце билось так быстро, что казалось, еще немного и вырвется наружу.       Он провёл ладонью по лицу, стирая жар, но пальцы дрожали слишком заметно. На губах появилась улыбка — но она не несла ни тепла, ни согласия. Только наглый, опасный оскал, от которого у Драко в животе сладко скрутило.       — Ты слишком нахальный, — пробормотал Поттер, — для человека, из которого сейчас вытрахают всю душу.       В следующую секунду Гарри, почти рывком — неожиданно резким, схватил Драко за руку, уверенно, крепко, пальцами впиваясь в мягкую кожу, и одним движением потянул его на себя, усаживая блондина обратно на свои бёдра.       От резкого контакта Малфой глухо выдохнул, ладони его на мгновение потеряли опору, а затем легли ему на грудь. Поттер подтянулся чуть выше — мышцы пресса напряжённо перекатились, дрожь прошла по животу, и он снова откинулся на изголовье, но уже утягивая Драко ближе, сильнее, будто боясь отпустить его хоть на дюйм.       Пальцы Гарри одним грубым движением сорвали это надоедливое полотенце и швырнули, даже не глядя, куда оно упало.       Поттер ухватил Малфоя за шею, пальцы прокатились по влажным волосам, притягивая его жадно, не оставляя пространства между ними. Поцелуй врезался в губы Драко горячей волной — настойчивой, требовательной, почти плотной. Гарри не просто целовал — он врывался, раздвигая губы языком, очерчивая ровную линию зубов. Борода щекотно, почти болезненно царапала Драко по подбородку. Этого хватило, чтобы он сам вцепился в Поттера — обняв за шею, пальцами скользнув в тёмные волосы, прижимаясь всем телом.       Брюнет оторвался от поцелуя резким, сорванным вдохом, так, будто ему понадобилось несколько секунд, чтобы снова вспомнить где вверх, где низ, и чем вообще дышат. Горло пересохло, губы горели, дыхание сбивалось, оставляя в груди почти болезненный жар.       Гарри повернул голову к аптечке, что всё еще покоилась на краю постели. Всё в его движениях было нервным, рваным, диким. Он потянулся рукой, едва не срывая крышку и опрокидывая аптечку на поверхность одеяла — и всё содержимое тут же грохнулось, рассыпая флаконы в глухом беспорядке. Маленькие стеклянные бутылочки покатились по ткани, коротко звеня.       Рука Поттера дрожала так сильно, что склянки выскальзывали сквозь вспотевшие влажные пальцы. Он перебирал их практически вслепую — глаза путались, буквы двоились, очертания на этикетках смазывались, и вроде бы он смотрел прямо, но не видел ничего. Только раздражение, только нехватка воздуха, только непрекращающееся, обжигающее ощущение под кожей: ему нужен Драко. Сейчас. Быстрее. Ближе.       Малфой наблюдал за этим всего пару секунд. Этого было достаточно, чтобы недовольство сменилось тихой вязкой жалостью, или, может быть, чувством превосходства. Он сам наклонился, легко, почти лениво, вытягивая руку. Его пальцы прошлись по простыне, задели чужую горячую ладонь, тут же находя нужный флакон.       Подняв его, он откупорил крышку медленным уверенным движением. Травяной аромат — тёплый, сладкий, густой — тут же разлился в воздухе, и Гарри требовательно, нетерпеливо протянул свою ладонь. И Малфой вылил ему на пальцы практически половину содержимого — специально, с тонкой насмешкой.       Масло потекло по его руке, скатываясь по запястью к локтю. Но Поттер не обращал внимания — он все ещё обнимал Драко за талию, так сильно, что большой палец чуть вдавился в мягкую кожу под рёбрами. И притянул блондина ближе, наклоняясь вперёд так, будто ему смертельно срочно нужно было прикоснуться к нему ещё глубже.       Его губы легли на светлую кожу груди — горячо, влажно, требовательно целуя её. Никакой нежности, только грубость, упрямство, почти хищный голод. Он целовал коротко и резко, почти метил, оставляя на тонкой коже влажные, тёплые точки, местами слегка болезненные. Его зубы осторожно, но цепко прикусывали, оставляя крошечные красные отметины.       Драко коротко, нервно выдохнул, со сбившейся ноткой в голосе. Ноги его чуть задрожали в коленях. Болезненная дрожь в больном бедре прокатилась по всему телу, но он не обратил на неё никакого внимания.       Когда язык Гарри влажно скользнул по коже вокруг сосков, обводя их медленными тягучими движениям, почти ленивыми, Малфой на мгновение перестал дышать, поджимая губы и чуть выгибаясь в чужих горячих мозолистых руках.       А когда Поттер взял один из сосков между зубами, слегка сжав — ровно настолько, чтобы было чувствительно, почти нестерпимо приятно, блондин вздрогнул, позволяя вырваться тихому сдавленному стону.       Пальцы брюнета скользнули ко входу, надавливая и проталкивая сразу оба пальца — резко, без предупреждения, без тени мягкости. Он входил глубоко, жёстко, так, что кожа на костяшках почти побелела. Пальцы были шершавыми, с потрескавшейся от времени кожей — они не гладили, а царапали, заставляя Малфоя отзываться короткими задушенными стонами.       И Мерлин свидетель — Драко никогда не хотел от него ласки. Он хотел силы, напора. Такого, от которого перехватывает дыхание и ломается гордость. Такого, от которого мышцы дрожат не от страха, а от того, что наконец нашли того, кто удержит.       И Гарри это всегда устраивало.       Он продолжал целовать, не оставляя ни секунды для передышки. Его губы двигались быстро, почти судорожно, прикусывая нежную кожу, оставляя после себя следы. Он двинулся пальцами глубже — так резко, что блондин судорожно схватился за плечи мужчины, бёдра дёрнулись, насаживаясь сильнее, будто тело само искало ту точку, по которой Поттер попадал безошибочно.       Лицо Драко скрывалось наполовину в тени — скромная одинокая зажжённая свеча на прикроватной тумбе едва освещала комнату. Растрёпанные светлые волосы падали на глаза, губы припухли от поцелуев, на скулах заалели яркие румянцы.       Поттер зарылся губами в его шею — жарко, влажно, с той жадностью, от которой у Малфоя пробежали мурашки вдоль позвоночника. Его глубокое, тяжёлое, срывающееся дыхание било в кожу, не давая ни секунды прохлады.       — Мерлин, ты сводишь меня с ума, — прошептал Гарри, крепче сжимая бедро блондина свободной рукой, пальцы вдавились в кожу, оставляя темные следы. Драко не ответил — его ладони соскользнули с плеч Поттера на спину, вцепившись в неё ногтями, оставляя алые полоски следов.       Брюнет, продолжая рвано двигать пальцами, поддался вперёд и накрыл его губы снова — поцелуй получился смазанным, влажным, захлёбывающимся. Поттер впивался в него так, будто от этого зависела его собственная жизнь — его язык вошёл в рот Драко властно, раздвигая, требуя уступить. И Малфой уступал. Принимал это, как что-то неизбежное.       Блондин застонал, выгибая спину, упираясь вспотевшими дрожащими ладонями в чужие бёдра позади своей спины, только чтобы не свалиться от бессилия. Тело его почти не подчинялось, каждый мускул бился и дрожал, будто сознание покинуло его полностью. Ощущение от пальцев уже притупилось — они раздражали и злили одновременно. Хотелось больше, сильнее, жёстче, нестерпимее.       И Гарри понял. Он сорвал крышку с флакона, выливая остатки масла уже на себя, мельтешащими движениями размазывая их по члену. Горячее, жгучее изнутри желание полностью текло по его венам — ему казалось, что еще немного и он точно лишится рассудка. Руки дрожали, пальцы скользили и впивались, член выскальзывал из-за обильного количества масла.       Но, наконец, спустя долгие томительные секунды ему удалось надавить — глубоко, резко, входя полностью на всю длину. Малфой, поддаваясь и насаживаясь уже сам, всхлипнул — так сладко, так мучительно и медленно, что Поттер замер, рассматривая его. Как тонкие губы приоткрылись, голова чуть запрокинулась, ресницы дрогнули, отдавая тенью на румяные скулы, а пальцы скользнули в тёмные волосы, сжимая их и с остервенелой силой вплетаясь в пряди.       — Сука, — вырвалось у Гарри низким севшим голосом, почти прерывающимся от тяжёлого дыхания. Было горячо, мокро и так узко, что хотелось сдавить чужую талию в пальцах почти до хруста. — Я только вставил, а уже хочу кончить.       Драко опустил голову, внезапно озарённый дерзким, задорным огоньком. Серые глаза блеснули издевкой, губы скривились в почти язвительной улыбке. Он тихо рассмеялся, уткнувшись лбом в шею Гарри — дыхание обжигало, горячие губы скользили по коже, оставляя лёгкие дрожащие мурашки. Плечи Малфоя мелко дрожали, отражая его внутреннее злорадство.       — Ты проиграл, Поттер, — сквозь тонкую усмешку выдал он, опаляя своим дыханием кожу. Он сжался, чувствуя, как горячая пульсирующая плоть распирает его изнутри, и от нетерпения двинулся сам, пока Гарри крепко сжимал его член, медленными крепкими движениями водя верх-вниз.       Драко не совсем был уверен, получится ли у него кончить в этот раз — в последнее время секс стал быстрым, почти ритуальным, лишённым возможности растянуть удовольствие и насладиться каждым мгновением, каждым вздохом, каждым стоном. Времени было мало: работа, домашние заботы, исследования в целительстве — всё мешало им уединиться. И сам Малфой часто откидывал в сторону долгие прелюдия, подталкивая Нотта ускориться.       Однако, Блейз прежде ведь не зря предполагал, что после секса с Поттером, всё встанет на свои места. Слишком полагаться, конечно же не стоило. Даже если надежды мало, и они призрачны, мысли о том, что Забини мог быть прав, слегка согревали его распалённый рассудок.       — Не рыпайся, — хрипло взмолился брюнет, когда Малфой, слишком погрузившись в свои мысли, задавал темп уже сам — глубоко, жарко, сжимаясь и насаживаясь до самого конца, сдавливая рёбра мужчины своими острыми коленками. Он не услышал и удивленно моргнул, как Гарри вдруг с яростью впился пальцами в его талию, гортанно застонал и уперся раскрасневшимся лбом ему в грудь, тяжело дыша. Он кончил, заполняя блондина полностью.       Тело Поттера содрогалось, мелкая дрожь пробегала от плеча до поясницы, а грудь и живот пронзала волна томной, жгучей истомы. Дыхание рвало грудь на куски — прерывистое, горячее, тяжелое. Пот стекал по его спине, смешиваясь с собственным жаром, оставляя влажный след.       Гарри сжимал талию Драко так, что пальцы царапали кожу до жгучей боли, и каждый мельчайший вздох блондина отзывался эхом в его собственном теле, заставляя напрягать мышцы и выдавливать хриплые, почти непроизвольные стоны сквозь зубы. Поттер нестерпимо горел изнутри смесью желания, злости и мучительной зависимости от Малфоя.       — Посмотри, — вдруг умоляющим тоном начал брюнет, отлипая от чужой груди и поднимая голову. Его очки запотели, волосы прилипли ко лбу, а взгляд блеснул от жара и мучительной отчаянности. — Посмотри на меня, как на ничтожество. Прошу.       Малфой не смог удержать едва заметной улыбки — эта странная просьба вызвала у него одновременно и язвительность и странное, пронзительное возбуждение. Гарри продолжал другой рукой водить по его члену — влажной грубой ладонью, двигаясь неспешно, почти издевательски медленно.       — Ты так жалок, Поттер, — прошептал Драко сквозь кривую едкую ухмылку, дёргая его за волосы на затылке и заставляя запрокинуть голову, болезненно щурясь от стальной хватки. Губы дрогнули в очередной усмешке, но едва заметно, и тут же он презрительно поморщился. Пальцы другой руки скользнули по крепкой шее мужчины, ложась на вздрагивающий кадык, крепко сдавливая его ладонью и чувствуя быстрый учащенный пульс под кожей.       С силой прикусывая губу, практически до крови, Малфой пытался скрыть собственное наслаждение, лишь крепче сжимая пальцы на чужой шее. Жар от болезненно-сладкого унижения стянулся в тугой узел в паху и, прежде чем он успел произнести хоть слово, Поттер сорвал с себя его руки, резко переворачивая его на живот.       Это случилось слишком быстро, Драко даже не успел сообразить до конца. Гарри уже с силой вжимал его в постель, будто бы хотел, чтобы блондин полностью в ней растворился. Лицо Поттера горело, дыхание сбивалось, но он не отпускал ни на миг — руки сжимали Малфоя за талию, заставляя сильнее прогибать поясницу, напрягать каждую мышцу. Кожа дрожала под его пальцами, тело будто становилось мягким и уязвимым.       Драко тихо застонал, едва слышно, отрывисто, пальцы тут же впились в простыню, сжимая ее в кулаке. А Поттер почти наслаждался моментом — тягучей горькой сладостью уязвимости и боли. Он склонился, касаясь губами спины, медленно, почти с издёвкой, оставляя следы на коже и языком скользя по всем тонким изгибам, вызывая слабые всхлипы и лёгкую дрожь.       — Жалок… — пробормотал Гарри скорее для себя и хмыкнул, с силой заламывая Малфою обе руки за спину. Запястья Драко трещали под цепким захватом, кожа покраснела от давления пальцев. Поттер удерживал его неподвижно, медленно, с извращённой тщательностью, входя глубоко, с влажным звуком, растягивая каждый миг, заставляя блондина стонать даже от мимолётного движения.       — Жалок, — протянул Драко едва слышно, выдыхая куда-то в ворох покрывала. Спина его дрожала, а больное бедро ныло от напряжения и неудобной позы, но это лишь подливало огня в ощущение его бессилия. — Даже трахнуть как следует не можешь.       Гарри хмыкнул, едва заметно улыбаясь, когда дрожь пробежала по спине Драко. Он удерживал его за талию, и сжал её сильнее, с заметным остервенением. Вдруг он вошёл глубоко, резко, от чего весь Драко выгнулся, насколько позволяли заломленные руки, приглушённые хриплые всхлипы вырвались из его груди.       Каждое следующее движение Поттера было рваным, быстрым, жёстким, но томным одновременно — он наслаждался каждым стоном, каждой мелкой дрожью, каждым трепетом Малфоя. Он чувствовал, как его спина изгибается, плечи дёргаются, как он сладко и мучительно сжимается, а тонкая шея дрожит при каждом новом толчке. Гарри прикусил губу почти до крови, глядя, как румянец разливается по бледным светлым плечам.       Брюнет склонился, вновь обхватывая ладонью напряжённый член Драко и двигая рукой в такт собственным движениям — медленно, чередуя резкость и томность, контролируя каждый вздох и каждое движение блондина. Горячими поцелуями он осыпал его спину — лопатки, что сводились вместе на каждый глубокий толчок; перекаты мышц, покрасневшую шею.       — Поттер, постой, — тихо, почти жалобно проговорил Драко, Гарри не остановился, но послушно отпустил запястья, позволяя ему чуть размять руки. Малфой почувствовал странную знакомую волну в самом низу живота — с трудом приподнявшись на руке, что дрожала от слабости и боли, он пальцами вцепился в руку брюнета на своём члене, пытаясь остановить его. — Подожди…       Но Поттер лишь прижался грудью к его спине, не давая вырваться, как будто хотел, чтобы каждая клетка его тела слилась с собственным. Свободной рукой он скользнул по впалому животу, оглаживая его и поднимаясь выше, обхватил шею блондина. Громкие шлепки бёдер уже смешивались со стонами, и Гарри накрыл ему рот ладонью, горячо шепча прямо в ухо низким голосом:       — Потише, — прохрипел он. — Слишком сексуально стонешь, я еле держусь.       Пальцы его настойчиво проникли в рот Драко, сдавливая язык и челюсть, проводя по влажной шероховатой поверхности, вызывая непроизвольные вздрагивания. Одновременно губы брюнета обжигали мочку уха, покусывая, шепча сиплые, томные слова, которые практически не различались сквозь дрожь и прерывистое дыхание.       Малфой выгибался всем телом, плечи дергались, грудь вздымалась с каждым тяжёлым вдохом, а пальцы впивались ногтями в руку Поттера, словно пытаясь удержаться на грани между сладкой истомой и невыносимым желанием. Каждое движение Гарри отзывалось в нём вспышками, заставляя стонать, хрипеть и мелко дрожать всем телом.       Оргазм подступил внезапно, срывая с Драко остатки самообладания. Он откинул голову на плечо Поттера, весь сжался, позволяя волне мучительной сладкой истомы пройтись судорогой по позвоночнику, растопить мышцы, стянуть живот и разлить жар по бедрам. Глаза закатились, зубы с силой прикусили влажные от слюны пальцы Гарри в своём рту, удерживая себя от крика. Он не мог расслабиться ни на секунду, потому что горячий пульсирующий член всё ещё был в нём и двигался — жадно, глубоко, растягивая болезненно-сладостный оргазм.       Спина Малфоя прогнулась сильнее, прижалась к твёрдой мощной груди Гарри, плечи мелко дрожали, живот сжимался в тугой узел, а каждая линия тела словно отзывалась на прикосновения, движения, жаркое давление и дыхание Поттера. Пот стекал по коже, ощущение жара и прикосновений стало вязким, тягучим, почти осязаемым — каждый толчок, каждый шлепок, каждый стон словно оставлял отпечаток на коже, заставляя тело Малфоя растворяться полностью.

***

      — Попросил Кикимера сделать тебе тосты, — мягким тоном сказал Гарри, протягивая волшебную палочку Малфою, что вытащил из его пальто. Одинокая свечка на прикроватной тумбе всё еще освещала комнату, выхватывая слабые очертания мебели. — И чай тебе явно не помешает.       Драко откинулся на спинку постели, чувствуя, как колени предательски сильно дрожат. Его тело было истощено, сдавлено, будто каждая мышца уже отказывалась подчиняться. За последние часы они успели заняться сексом не меньше семи раз, оставляя после себя пульсирующую усталость и едва сдерживаемую боль. Сколько времени прошло — он точно не знал, но по плотному полотну ночи за окном, смел догадываться, что до утра ещё далеко.       Обычно, на него не наваливалась такая нагрузка. В основном, Теодора хватало на три, максимум четыре раза — и то, по настоянию самого блондина. И довольно редко — это был трудоемкий и весьма затяжной по времени процесс, после которого Нотт был вынужден приходить в себя еще как минимум пару часов.       Поттер, натянув на себя домашние штаны, медленно опустился на край кровати, опираясь на изголовье. Простыня, мягкая и прохладная на ощупь, струилась по телу Драко, обволакивая лишь редкие оголённые участки — и шрам на бедре, едва прикрытый тканью, выглядел особенно уязвимым. Гарри протянул руку, пальцы легкие, почти невесомые, скользнули по полоске шрама. Его взгляд, задумчивый и острый одновременно, цеплялся за каждую мельчайшую линию и впадину.       — Я не голоден, — выдохнул Драко, чуть приподнимаясь на трясущихся руках. Он попытался опереться на мышцы, но они предательски отказывались держать тело. Его плечи дрожали, живот сжимался от напряжения. Заметив, что Гарри не отводит взгляда от шрама, Малфой лишь усмехнулся: — Временами болит, но уже не так сильно.       Поттер молчал, большим пальцем проводя по краям рубца. Драко с легким выдохом следил, как его изумрудные глаза не отрываются ни на секунду, ресницы вздрагивают, а под жесткой бородой напрягается челюсть.       Малфой улыбнулся, лёгкой, почти непроизвольной улыбкой, и осторожно поднял руку Гарри, обхватив её своей. Палочка оказалась между ними, и он стиснул её сильнее, упираясь кончиком прямо в горячую ладонь мужчины.       — Будь аккуратнее со шрамами, Поттер, — проговорил Драко, едва скользя кончиком палочки по коже. Голос был мягким, но в нём слышалась едва заметная ирония, как будто он говорил: «смотри, не убейся». Шепот заклинания был тихим, почти интимным, заставляя каждое старое повреждение мгновенно стягиваться. Кожа будто оживала, принимала гладкую, тёплую форму. Гарри слегка склонил голову, наблюдая, как магия медленно стекает по запястью, забирая с собой все неровности — и невольно задержал взгляд на блондине.       Драко же тут же зацепился взглядом за наручные часы Гарри и, заметив сколько времени, напрягся. Уже давно за полночь — дождь на улице барабанил по стеклам, не горели даже уличные фонари, ветер глухо бил в оконные рамы, будоража все деревья у дома. Квиддичный матч закончился в шесть часов вечера.       — Мне пора, — выдохнул он, собирая простыню на бёдрах. Встал, точнее, попытался, и в ту же секунду Гарри перехватил его, одним движением утянув обратно. Драко почти рухнул в его объятия — непозволительно близко, слишком тепло, слишком правильно. — Поттер, отпусти.       — Останься со мной, — почти шёпотом произнёс он, но в этом шёпоте было столько отчаянной расстроенной просьбы. Гарри уложил тонкую ладонь Малфоя к себе на грудь, прижимая её так, чтобы Драко чувствовал каждый удар его сердца — быстрый, неровный, стучащий, будто просящий за него самого. — Дай мне хотя бы одну ночь.       — Конечно, как я могу отказать столь трогательной мольбе, — Малфой дёрнул бровью и хмыкнул. Он резко выхватил руку из крепких объятий Гарри, позволяя себе медленно встать, ощущая, как тело всё ещё дрожит от напряжения и недавней близости.       Простынь соскользнула по пояснице, открывая только мелькающие участки кожи, а глаза Малфоя пробежались по комнате, отмечая аккуратно сложенную Кикимером одежду на кресле. Мысленно понадеявшись, что эльф явился сюда не в самый интересный момент, и, чуть усмехнувшись, он потянулся за брюками.       Гарри склонил голову набок, согнув ногу в колене и укладывая руку на своё бедро, и внимательным недовольным взглядом осматривал блондина. Будто бы сам факт того, что тот может хотеть уйти от него — уже приводило его в раздражение.       — Когда мы увидимся в следующий раз? — Проговорил он чуть резче, с едва заметной дрожью в голосе, что выдавалась сквозь сдержанную ярость.       — Не жди больше встреч, Поттер, — ответил Драко холодно, с лёгкой насмешкой, чувствуя, как поясница ноет, а мышцы спины протестуют. Он накинул рубашку на плечи, пальцы замельтешили по пуговицам, застёгивая её с привычной точностью и с едва заметной усталой неуклюжестью. — Просто разовый секс. Нас слишком тянуло друг к другу — и с этим что-то нужно было делать.       Гарри не шевелился. Ни вдоха, ни выдоха. Тело словно застыло, грудь напряглась, мышцы живота и плеч под светом свечи дрожали от напряжения, вены на руках проступали. Его острые яркие глаза не отрывались от Драко, а взгляд пробегал по каждому его движению, словно фиксируя все детали, тени, вздохи.       — Разовый секс, значит, — протянул он с таким важным видом, будто они обсуждали куда более сложную тему. — Любые действия имеют свои последствия, ты это понимаешь?       Драко, надевая свою обувь и приглаживая пальцами взлохмаченные волосы, лишь фыркнул — коротко, едко, почти издевательски, как будто Гарри только что сказал что-то невероятно наивное.       — Ни ответственность, ни последствия меня не волнуют, — его слова резали воздух короткими, ровными порциями, каждое звучало, как удар холодным тупым предметом. Он почти не смотрел на Гарри, будто тот был не человеком, а тенью в углу комнаты — тусклой, бессильной, слишком привычной, чтобы обращать внимание.       Драко подхватил с кресла карманный дневник и скользнул к выходу из спальни — быстро, уверенно, без оглядки. Без прощания или последнего взгляда. Без ничего.       Лестница скрипнула под его ногами, и каждый шаг отдавался в теле резкими толчками — сердце билось быстрее, чем он хотел себе признавать. Он чувствовал, как это напряжение поднимается снизу-вверх, обжигая позвоночник, сжимая горло, заставляя дыхание быть слишком коротким, слишком поверхностным. Он не хотел слышать его шаги. Но услышал.       Поступь Гарри — медленная, размеренная, тяжёлая, как нечто мучительное и страшное в своей неспешности. Слишком точная. Слишком уверенная. Слишком полная злости.       Драко даже не обернулся — он знал, что сейчас увидит в тех глазах. И знал, что не выдержит.       — Малфой, — голос Гарри разорвал тишину так грубо, что по лестнице будто прошёл удар. Гарри не просто звал — он требовал остановиться и обернуться к нему. Приказывал. Притягивал к себе одним этим звуком.       Блондин продолжил движение, застёгивая рукава резкими движениями, мысленно считая секунды. Волшебную палочку он всунул в задний карман брюк, проходя второй этаж и почти добравшись до коридора, к входной двери, в надежде как можно скорее натянуть на себя пальто и поскорее уйти из этого дома. Тело ныло, мышцы ломило и он едва не прихрамывал от боли.       — Что, боишься меня? — Гарри спустился на последнюю ступень, скрестив руки на груди. Коридор был погружён в полутьму, лишь узкая полоска света из столовой прорезала тьму, и в этом зыбком свете зелёные глаза Гарри вспыхивали как два яростных огня. — Настолько, что готов сбежать?       Драко выровнял ворот пальто, словно не слышал. Словно это было не про него. Словно сердце не билось слишком быстро. Словно слова не доходили до него совершенно и он не обращал на них никакого внимания.       — Ты переоцениваешь собственную значимость, — мягко, слишком мягко, наконец, сказал он.       Блондин лениво, даже скучающе пошарил в кармане, и раздался тихий шорох — горсть Летучих шипучек блеснула в его пальцах. Он, с едва заметной ехидной грацией, поймал руку Гарри, пальцы крепко, почти интимно обхватили его запястье, и с ощутимой издевательской ноткой, высыпал сладость на ладонь Поттера.       — Твои любимые, — промурлыкал Драко. — Не захлебнись от счастья.       Гарри моргнул медленно, очень медленно. Линия плеч напряглась, зубы сжались. И одним быстрым движением он перевернул руку — шипучки сыпанулись на пол, звонко отскакивая от досок, катясь под тумбы и шкафы. Мужчина сжал ладонь в кулак так сильно, что костяшки побелели, а пальцы впились в кожу, оставляя бледные следы.       Драко лишь равнодушно выдохнул с такой театральной демонстративностью, будто Поттер только что разочаровал его на каком-то бытовом, нелепом уровне. Тут же он отвернулся, пальцами хватаясь за металлическую ручку двери и дёргая её на себя.       Холодный рваный дождь вперемешку с сильным ветром коснулся его лица, стоило ему шагнуть на крыльцо — легко, как будто уходил не из дома с тяжёлыми воспоминаниями, а из скучного, давно надоевшего места.       И, едва воздух коснулся его щёк, он аппарировал. И, в эту же секунду он почти услышал, как за его спиной, внутри дома, что-то тяжёлое грохнуло так, что стены вздрогнули.

***

      Дома было темно, слишком темно. С улицы особняк казался пустым, будто вымершим: ни один оконный проём не давал света, даже привычные отблески камина не отражались на стекле. Лишь на втором этаже, едва заметно, покачивалась приоткрытая форточка от сырого ночного ветра, оставляя полосу тени на стене — вероятно, для почтовой совы.       Протяжно выдохнув, Драко толкнул дверь. Он шагнул внутрь, стаскивая с плеч пальто, бросая короткий взгляд в сторону гостиной — и там, прямо у тлеющего камина, сидели тесной кучкой домовики. Прижимаясь друг к другу, заглядывая в небольшой террариум с окками, который носили с собой повсюду и взволнованно перешёптываясь. Обернувшись, его тут же заметил Скитт.       — Х-хозяин Драко! — Эльф приблизился и сорвался почти на плачущий шёпот. Его длинные пальцы сами собой заламывались, а ступни суетливо перетаптывались по ковру. Огромные глаза сияли болезненной смесью паники и растерянности. Он судорожно натягивал свитер на тонкие ручки. — Скитт… Скитт ждал вас! Очень долго ждал!       Драко прищурился, ощущая, как что-то холодное и нехорошее скользит вдоль позвоночника.       — Всё хорошо? — Спросил он тоном тише обычного, даже чуть осторожным. Остальные домовики мгновенно замерли, взгляды впились в него. В воздухе висело напряжение — как будто они все прятали от него одну общую, неприятную правду.       Скитт задрожал сильнее, хватаясь за край его брюк.       — Да… точнее… н-нет… — Пискнул он. Скитт посмотрел на него снизу-вверх, глаза дрогнули, уши опали. — Скитт переживает за хозяина Теодора. Хозяину Теодору… очень нехорошо. Очень… очень нехорошо.       Больше слушать он не стал. Пальцы автоматически коснулись плеча эльфа — короткое, утешающее движение, чтобы домовик откинул в сторону свои переживания. И уже в следующее мгновение Драко скользнул мимо него, направляясь к лестнице. Уже на подходе он заметил, как плотно заперт кабинет Нотта.       Поднимаясь по ступенькам, Драко чувствовал, как в груди нарастает странное, неприятное ощущение, будто воздух становится плотнее, тяжелее, с каждым шагом давит на рёбра. Когда он коснулся дверной ручки, пальцы едва заметно дрогнули. Щеколда была закрыта — обычная, дверная, даже не зачарованная. Он взмахнул палочкой, и замок щёлкнул.       И из кабинета ударило холодом. Не вечерней прохладой, нет. Это был тот плотный, неподвижный холод, который появляется только в пустых помещениях, где слишком долго не разжигали камин. Никакого света или слабого мерцания, занавески на окнах плотно сомкнуты.       Драко шагнул внутрь, плотно прикрывая за собой дверь — кажется, он даже услышал слабый вздох Скитта напоследок. Глаза его принялись медленно привыкать к полуночному сумраку, тени расползались по комнате, вальяжная темная сова на подоконнике встрепенулась и кинула ему прищуренный взгляд. И только один силуэт оставался неподвижным — за письменным столом. Теодор.       Драко поднёс палочку и щёлкнул ей — настольная лампа вспыхнула тусклым янтарным светом, выхватывая из темноты довольно жалкую сцену. Нотт сидел, сложив руки на столе, уткнувшись лицом в сгиб локтя и спал. Светлая рубашка тянулась по плечам ровными, аккуратными линиями, и только залитый потемневшей кровью почти до запястья рукав выделялся — кровь успела сильно подсохнуть, впитавшись в ткань. Он даже не переоделся.       Конечно, как же ему не впасть в отключку. Рядом, на столе, стояла распечатанная и полностью опустошенная до самого дна бутылка огневиски. И скомканное письмо — Драко сразу же узнал знакомый почерк:       «Он у меня. Отвали от него».       Забини, конечно. Кто же ещё мог написать это с такой ленивой угрозой и брезгливой ухмылкой.       Останавливаясь по правую руку от Тео, он невесомо коснулся его тёмных волос — те были тёплыми, мягкими. Чуть спутанные, как будто мужчина много раз сжимал их пальцами — от усталости, злости или отчаяния. Они пахли лосьоном и тем самым шлейфом одеколона, который Теодор никогда не менял. Холодные пальцы Драко скользнули ниже — вдоль затылка, по линии волос, к горячей коже, скрытой под воротником.       — Домовики переживают, — тихо, с ленивой издёвкой пробормотал Малфой, складывая губы в крохотную ухмылку, — а ты всего лишь напился и вырубился.       Он наклонился чуть ближе, запах крови, алкоголя и слишком знакомой кожи ударил в нос. Поймал чужую руку, осторожно перекинул её себе за шею. Ладонь Теодора опустилась ему на плечо — горячая, тяжёлая. И Драко подхватил его под талию, подтягивая вверх. Тело мужчины, сильное, не тяжёлое, крепкое по бокам — поддалось движениям, согласно поднимаясь. Его ресницы дрогнули, короткая тёмная челка упала на лоб, смягчив строгие черты.       Свободной рукой Драко скользнул по его лицу, чуть надавливая большим пальцем, разворачивая в сторону света и получше рассматривая разбитый нос — ни крови, ни подтёков, лишь гладкая ровная кожа, лишённая хоть намёка на драку.       — Грейнджер, конечно, постаралась, — пробормотал он, скользнув взглядом по аккуратной залеченной коже. — Испугалась, бедняжка.       Малфой много раз удерживал на себе чужой вес — за годы работы в штабе он ни раз вытаскивал из различных передряг других авроров. И, хоть Теодор не был таким увесистым и плотным, как Поттер или Уизли — чьи тела вечно приходилось поддерживать, когда они сваливались на него после заданий, тренировок или драки. Но и, чёрт возьми, назвать его лёгким язык тоже бы не повернулся.       Они покинули пределы кабинета. Колени Малфоя почти не слушались — дрожали под тяжестью напряжения и усталости. Руки стягивались, мышцы плеч и предплечий ныли тупой болью, цепляясь за Нотта, удерживая его тело. Даже просто передвигаться давалось с трудом, а держать столь тяжёлую ношу на руках было почти пыткой. Каждый шаг отдавался во всём теле слабостью.       За дверью их уже поджидали встревоженные домовики. Малфой попросил принести влажное прохладное полотенце и зелье от головной боли, и, почти вслепую, словно касаясь воздуха руками, направился в спальню. Ни один свет не горел — только тёмный, густой сумрак.       Бесшумно ступая по холодному полу, чтобы не разбудить мужчину своими шагами, Драко усадил Теодора на застеленную постель, что тихо прогнулась под его весом. И, остановившись между его колен, позволил Нотту почти автоматически податься вперёд, перенеся вес своего тела на него.       Тёплый, горячий нос коснулся живота Драко — мягко, тяжело, будто Теодор искал опору даже во сне. Сквозь тонкую ткань рубашки блондин почувствовал тепло дыхания, влажный выдох, который чуть-чуть щекотал кожу.       Малфой медленно потянулся к воротнику Нотта. Пальцы коснулись ткани, и дрожь, лёгкая, едва заметная, прошла по ним. То ли от холода, то ли от близости. То ли от каких-то странных, спутанных, непонятных мыслей, что роились в его голове.       Пуговицы упорно не поддавались. То соскальзывали, то заедали, то цепляли край ткани. Драко тихо выдохнул — раздражение смешалось с чем-то непонятным, тянущим, глухим. Он пытался сохранить контроль, удержать дыхание ровным, пальцы твёрдыми, но всё получалось медленнее, чем надо. И только с третьей попытки ему удалось расстегнуть рубашку полностью. Ткань разошлась, открывая плечи, рубашка мягко сползла вниз, обнажая ключицы, шею и линии мышц.       И тут, откликнувшись на его прикосновение, горячие ладони Теодора внезапно поднялись и скользнули по его бёдрам. Пальцы обхватили поясницу, прижимая его к себе плотнее. Носом он провёл вдоль подтянутого живота Драко, дыхание стало глубже, тяжелее, и сердце блондина сжалось, отзываясь в груди волной дрожи.       — Проснулся? — Коротко хмыкнул он, пальцами ненавязчиво касаясь тёплой груди, которая под его ладонью медленно поднималась и опускалась.       Тео вздрогнул, но не отстранился, только крепче сжал пальцы на ткани на его спине, будто пытался удержать хоть частичку опоры в этой тёмной комнате.       — Как голова?       — Паршиво, — пробормотал Нотт, не размыкая глаз и уткнувшись глубже в складки его одежды. Его дыхание было горячим, влажным, чуть неровным. Оно пробивалось через ткань, щекотало кожу на животе, медленно растекаясь теплом.       Драко лениво приподнял бровь и холодными пальцами скользнул по его разгорячённому лбу. Контраст температуры был обжигающе резким — кожа Нотта будто горела под его прикосновением.       Он провёл пальцами выше, вглубь тёмных волос, медленно раздвигая пряди. Пальцы слегка запутались, кончиками касаясь тёплой кожи головы. От лёгкого движения Теодор тихо, почти незаметно вдохнул.       Малфой чуть отстранил его голову, чтобы рассмотреть лицо. Полумрак спальни мягко очерчивал черты: тень под скулами, дрожащий ресничный контур, лёгкий румянец, появившийся от алкоголя и тепла.       — Всё ещё пьян, — констатировал блондин, наблюдая за тёмными глазами, которые наконец открылись. Их блеск был тяжёлым — смесь бессилия, раздражения и чего-то ещё, более упрямого и скрытого.       Ему не нужно было слов, чтобы понять, что Тео снова уткнулся лицом в его живот не столько ради покоя, сколько чтобы спрятать этот взгляд.       — Подсоби раздеть тебя, — продолжал Малфой, — и душ бы тебе не помешал.       Нотт молчал, но держался так стойко, что вся попытка Драко вырваться из его цепких рук лишь добавляла напряжения.       — Я не могу без тебя, — тихо, почти шёпотом признался Тео. Голос дрожал едва заметно, но не потерял уверенности, будто пытался настоять на собственной правде. — Пока все вокруг называют это больной зависимостью, я предпочитаю считать это любовью. Единственной, на какую я способен.       Драко опустил голову лишь тогда, когда почувствовал, как горячее дыхание Нотта прерывается на каждом втором слове. Он подцепил его лицо пальцами, поднимая за подбородок.       Тео слегка нахмурился — брови едва сошлись, будто от этого лёгкого прикосновения что-то внутри него вспыхнуло болью, старой, привычной и потому тем более жгучей. Но он не отстранился. Даже не моргнул. Только вдохнул чуть глубже, словно принимая это прикосновение как наказание, которого, возможно, считал себя достойным.       — Какое дело до всех вокруг, — негромко сказал Драко, позволяя уголкам губ дрогнуть.       — Вот и я думаю, — согласился мужчина, но в его согласии не было ни спокойствия, ни примирения.       Драко склонил голову на бок, медленным взглядом скользя по мужчине — по расстёгнутым пуговицам рубашки, по горлу, что нервно дёрнулось, по приоткрытым усталым губам, и наконец, по глазам, в которых плескалась тёмная, неугасающая боль.       — Важно другое, — начал Тео, и голос его стал глубже, спокойнее. — То, как ты себя ведёшь. Как исчезаешь. Как смотришь сквозь меня, будто я ничто. Как пропадаешь с Поттером.       Драко едва заметно дёрнулся — совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы тонкие пряди волос опустились ему на глаза, скрывая выражение лица. Он опустил взгляд на пол под ногами, на дрожащие пальцы — чтобы не думать, не вспоминать, не возвращаться к тому, что было этим вечером. Хотел закопать всё это в себе, глубоко, похоронить на задворках сознания.       — Я пытаюсь понять тебя, — продолжил Тео, наклоняясь ближе, вновь обнимая его за талию. — Я стараюсь. Честно стараюсь не быть дотошным, не контролировать, не зажимать тебя. Я работаю над этим. Ради тебя. Но скажи, каким мне стать, чтобы ты перестал отстраняться? Чтобы смотрел на меня. Чтобы слышал меня.       Драко позволил себе задуматься — о том, как Теодор смеётся — тихо, бархатно, так, что жар поднимается к ушам. Как его пальцы всегда уверенно лежат на плечах Драко, разминая утомленные плечи. Как просит подать чай ему в кабинет в те вечера, когда Драко забывает поужинать, потому что весь день сидел за книгами.       Как знает, какие ингредиенты заканчиваются, раньше, чем сам Драко; находит журналы, которые могли бы ему понравиться; выстраивает балаган его жизни в ту ровную линию, на которую Малфой давно не способен сам.       Как, без громких слов, без демонстративной страсти присутствует. В каждой мелочи, в каждой тени. В каждом недоговорённом вздохе. И внезапно Драко поймал себя на мысли, что он привык к этому — к его чрезмерному вниманию, молчаливой заботе. К тому, что Теодор уже везде.       И когда его холодной строгости, его слегка резких замечаний, его тепла рядом не бывает, то ему становится даже тоскливо. До непрошеной, мучительной абсурдности тоскливо.       Драко выпрямился и поднял взгляд. И столкнулся с глазами Теодора — уставшими от длинного дня, горячими, полными той самой любви, от которой у Малфоя перехватило дыхание.       — Никаким, — произнёс Малфой так тихо, что звук словно растворился в тёмном воздухе комнаты. Еле заметная улыбка дрогнула на губах, та, которой в полумраке было почти не разглядеть.       Он прикусил внутреннюю сторону щеки, пытаясь удержать дыхание ровным. В груди что-то скреблось, рвалось наружу — не злость, не раздражение, а куда более тяжёлое, вязкое чувство, от которого в боку будто сводило мышцы. Боль Теодора эхом отзывалась в нём самом, раздирая что-то спрятанное слишком глубоко.       — И даже если ты удобный брюзга, — хмыкнул он с мягкой издёвкой, — это ещё не значит, что мне это не нравится.       Теодор поднял брови, глаза вспыхнули лёгким, слабым удивлением, но он не успел открыть и рта. Драко заговорил дальше, будто торопясь, будто боясь, что если замолчит хоть на секунду, то и вовсе передумает.       — Я уйду из Министерства. Как ты того хотел, — тихо, ровно, но так, будто это решение уже давно созрело в нём окончательно. Пальцы Малфоя опустились на плечи мужчины, слегка проводя по оголённой коже. — И потому что я тоже этого хочу.       На этот раз Нотт не нашёл слов мгновенно. Плечи едва заметно вздрогнули — не от холода, от чего-то более глубокого. Его руки плотно сомкнулись вокруг Малфоя, цепляясь за него, притягивая ближе. Тёплое, обжигающее тело прижалось к нему, влажное и горячее дыхание вновь осело на животе.       — Драко, я уже не представляю своей жизни без тебя, — прошептал он, голосом, что довольно сильно дрожал.       Тео прижался ближе, губы сомкнулись на ткани рубашки, крепко прижимаясь к мышцам.       — И не знаю, — сказал он низко, надломлено, — как справиться с тем, что люблю тебя. Слишком сильно.       Он медленно провёл руками по плечам Нотта, спускаясь к предплечьям, задерживаясь на тёплой коже, будто пальцы сами не хотели отпускать. Сердце ударило так резко, так громко, что на мгновение он испытал короткую боль в груди.       Его спасла привычка — эта чёртова спасительная язвительность, которую он натягивал как маску каждый раз, когда сердце грозилось выдать больше, чем следовало.       — Конечно ты без меня не сможешь, — выдохнул он, делая голос холодным, почти высокомерным, хотя внутри всё скручивалось в узел. Пальцы его, вопреки словам, мягко, аккуратно скользнули в тёмные волосы Тео, чуть притягивая ближе. — Ты же не умеешь без меня.       Но сарказм исчез так же быстро, как появился.       Тепло поднималось от груди к горлу — медленно, мучительно, словно расплавленное железо, прожигая абсолютно всё на своём пути. Язык свело от недосказанности, ресницы дёрнулись слишком резко. Дышать стало труднее, будто воздух внезапно стал гуще, тяжелее. Он чувствовал, как собственная честность поднимается в нём волной — запретной, неудобной, слишком настоящей.       Он поднял взгляд, задержал его на тёмных, усталых, до боли родных глазах. И впервые — без защиты, без ухмылки, без барьеров, тихо сказал:       — Я никогда тебя не оставлю.       И, кажется, Поттер где-то явно просчитался: Нотт, утонув в этих глазах, понял слишком поздно: выхода для него давно нет, да и желания искать его никогда и не было.