забытые клятвы

      Драко медленно насыпал сушёных тараканов — хруст их панцирей под пальцами создавал странный, едва слышимый ритм. Он осторожно опустил руку в террариум, чувствуя холодную, скользкую поверхность кожи окками. Змея извивалась медленно, с удивительной грацией, переливаясь отблесками от лампового света. Каждое движение окками было ленивым, деловитым: будь то медленный поворот головы, то едва заметный удар хвостом по стеклу.       — Они рано учатся защищаться, — Малфой опустил взгляд на Скитта, который нервно прижимал к себе покалеченную ладонь. Едкий пряный запах подсохших насекомых смешивался с ноткой масляной лампы. — И очень агрессивны. В следующий раз будь осторожен.       Домовик быстро кивнул, не отрывая свой прикованный взгляд от животного, что принялся с энтузиазмом крошить тараканов. Прежде Скитт попытался накормить его сам, закинув свежих мышат. И, так и не переборов желания погладить его, неуверенно коснулся пальцами клюва, на что крошечное создание тут же больно укусило его за ладонь, выдав короткий писк возмущения.       — На хозяина Драко окками не нападает, — пробормотал Скитт, не скрывая в голосе заметного восхищения. Почти детская улыбка растянулась на его лице, когда существо, доев таракана, мордой ткнулось в холодную ладонь Малфоя, выпрашивая либо ласки, либо добавки.       — Я был первым, кого он увидел, когда вылупился, — Драко пальцем пригладил взъерошенный хохолок из перьев на голове. — У окками почти как у цыплят.       Он вытащил руку из террариума, обратно расправляя рукав домашней кофты. И принялся запечатывать пакетик с тараканами, кидая быстрый взгляд на то, как домовик уже потерял к нему всяческий интерес, рассматривая переливающийся морской окрас маленькой змейки.       — Я буду в спальне, — коротко сказал Драко, аккуратно забирая с рабочего стола свой томик и пергаменты по колдомедицине. Бумага слегка шуршала под пальцами, лампа отбрасывала мягкий круг света на деревянный пол. Скитт, прижав ладошки к стеклу террариума, замер, щемяще трепеща всем телом. Чешуя змеи красиво переливалась, чем притягивала всё внимание эльфа. Драко едва заметно хмыкнул, и тихо, как тень, вышел из кабинета, ступая по скрипучим деревянным лестницам на второй этаж.       Четыре недели с момента его ухода из Министерства прошли как в тумане. Драко ощущал странное облегчение — сознание, наконец, перестало рваться на куски от постоянного напряжения и переработок. За это время он успел набраться сил и концентрации для новой работы — целителем в Мунго. Теодор заранее оплатил ему обучение, а дисциплины ЖАБА ещё в Хогвартсе были сданы удовлетворительно. Оставалось лишь пройти внутреннюю аттестацию и приступить к практике.       Каждое свободное мгновение Драко погружался в книги и пособия, изучал инструкции по лечению ран и наложению зелий, иногда практиковался на жителях деревни или на ком-нибудь из домашних. Как, например на Скитте, что поранился от укуса своевольного маленького животного; или на Тео, что почти каждый день мучился головными болями от нескончаемой работы.       И всё же, все четыре недели его не отпускали назойливые мысли о Поттере. Нет, они не были столь болезненными или сживающими всё нутро в странном напряжении. Но Драко слабо накручивал себя — о том, как они переспали, о том коротком моменте близости, после которого Малфой исчез, не оставив даже тени возможности обсудить произошедшее. Обрубив между ними неутихающее притяжение, что, наконец, ослабло и спало с концами.       Это и грызло его изнутри. Каждый вечер, когда он закрывал книги и опускал перо на стол, в подкорке мозга тихо стучал червячок сомнения: они остались в разорванных отношениях, неясных и слишком запутанных. Драко понимал, что поступил правильно: если бы не этот секс, они бы оба не смогли жить дальше. Без него буря между ними бы никак не стихала. Но и настойчивое осуждение своего поведения прорывало в груди странную дыру.       Возможно, думал Драко, в один не самый удачный день, Поттер окончательно выйдет из себя — как-никак, он теперь начальник Аврората: право командовать, кричать и швырять папками у него официальное. И сообщит Нотту всё в лицо. Причём в своей любимой манере — остро, с провокацией. Выложит всё честно: о том, что Драко был в ту ночь с ним. И что был весьма красочно. И о том, что семь раз за ночь — не предел человеческих возможностей, если есть желание.       Да. Семь раз. Драко не то чтобы гордился этим числом, но мозг почему-то каждый раз считал это число принципиально важной информацией, будто от количества этот кошмар становился логичнее, а существование чуть менее абсурдным.       И вот тогда — каждый чёртов вечер, дожидаясь Теодора с работы, Малфой ожидал одного. Что тот остановится на пороге, задержит взгляд, со смесью презрения с отвращением, и, не повышая голоса, спокойно, почти с профессиональной усталостью скажет:       «Собирай свои вещи и проваливай».       Этот вариант был, пожалуй, самым сладким, приятным и безопасным. Почти подарком судьбы. Но нет. Судьба слишком долго смеялась над Малфоем, чтобы сейчас быть милосердной. Особенно никогда не была милосердна его собственная фантазия, что истязала его каждый вечер.       В одной из них, Теодор, узнав об измене, всего лишь улыбнётся. Спокойно, очень вежливо — как улыбался, когда речь шла о чём-то невыносимо мерзком и неприятном. Потом так же деликатно, в своей манере, поправит воротник рубашки и уйдёт. На час. На два. На сутки. Не важно.       А когда вернётся, будет всё так же безупречен и учтив: тёмные волосы будут лежать идеально; запонки, по обыкновению, блестеть; дыхание будет ровным, размеренным. И, почти домашним тоном, сохраняя безмятежность, скажет:       «Поттер мёртв. Больше он нам не помешает. А сейчас, Драко, я временно ограничу твою мобильность».       И почему-то тут фантазия приобретала грандиозный размах — Теодор ломает его палочку пополам, на которую сам же и выделял средства, и выкидывает остатки в камин, позволяя языкам пламени их съесть. А потом, весьма педантично и аккуратно, привязывает плачущего от отчаяния Драко к изголовью кровати. Навсегда, разумеется.       Нет, это абсолютная чушь, бред. Нет, конечно нет. Малфой даже поморщился от собственных мыслей — слишком театрально, даже для него. Не стоит забывать, что Нотт терпеть не может пачкать руки.       Теодор, скорее всего, лишь сохранит своё вечное холодное выражение лица, может даже слабо улыбнётся или губы лишь дрогнут в подобие ухмылки. Возможно на его лице мелькнет едва заметная тень боли — небольшой изъян на идеальной внешней маске. А уже на следующее утро авроры скрутят Драко руки, прижимая к полу и с ненавистью и яростью вжимая ботинок ему в лопатки. Пока Нотт будет стоять рядом — с привычным бесстрастным самообладанием, засунув руки в карманы брюк, как будто всё это обычная служебная рутина.       И, вероятнее всего, приведёт Люциуса. Потому что какое семейное мероприятие без родителей. Приятно же разделить стыд втроём, в тесном домашнем кругу. И скажет что-то вроде:       «Гляньте, мистер Малфой, ваш сын — никчёмная дырка».       Да, он успел сильно накрутить себя. И мысли, одна абсурднее, темнее, жёстче другой давили на нервы так, что уже начинало казаться: если кто-то и умрёт от этой измены, то первым будет он сам — от чистой психологической перегрузки.       И, пока он снедал себя в карусели презрения к себе, страхе, липкой обречённости — его жизнь, парадоксально, становилась самой мягкой, самой тихой, почти болезненно-нежной.       Такой, что порой резало грудь от контраста.       У него не было никаких забот, кроме бесконечных книг, пергаментов и подготовки к аттестации. Мир вокруг будто решил ненадолго успокоиться и подарить ему странный покой, и самое страшное заключалось в том, что Драко знал: он этого покоя не заслуживает. Не после произошедшего на Гриммо.       Теодор стал особенно внимательным, ласковым, почти до навязчивой заботливости. По утрам, когда Драко по старой привычке просыпался раньше домовиков и, зевая, принимался варить кофе, Нотт просыпался следом. Он был всё ещё сонный, с взъерошенной прядью, упавшей на лоб и упрёком во взгляде, потому что Драко опять его не разбудил.       Он нехотя поднимался, но только ради того, чтобы успеть провести с ним ещё несколько драгоценных минут, прежде чем уйдёт в Министерство. В эти моменты в нём было что-то трогающее до боли: сонная хрипотца голоса, тёплая ладонь, скользящая по его талии, тихое пожелание доброго утра.       Теодор перестал читать газеты за завтраком, а со временем и совсем. Теперь он просто сидел напротив, подперев щёку ладонью и лениво слушая Драко. Они обсуждали всё подряд: смешные случаи в деревне, новые целительские заклинания, новости, которые Драко слышал от местных волшебников, и что-то бытовое, домашнее. И темы менялись так стремительно, что они редко успевали хоть о чём-то договорить до конца — время неумолимо подталкивало Теодора к выходу.       Драко жил удивительно мирной, тихой жизнью. После завтрака отправлялся в деревню, где старые ведьмы суетились вокруг него, будто он был их собственным ребёнком. Где дети с визгом носились, дёргали за рукав, просили показать простые целительские чары. Где фермеры деловито вручали ему свёртки с семенами и пучками сушёных растений. Возвращался домой от них он всегда слегка уставший, но в приподнятом настроении.       И всегда дома ждали книги, которые ему только предстояло изучить. Рядом сновали домовики, смеялись, громко шептались, подсовывали ему тёплые шоколадные кексы и подпевали радиоприёмнику так фальшиво, что иногда у Драко непроизвольно дрожали плечи от сдержанного смеха. Одновременно с ними в террариуме среди сухих веток шуршал окками, лениво чавкая, разрывая очередного грызуна.       А потом наступал долгожданный вечер. Дом погружался в мягкую темноту, лампы давали золотистый свет, и воздух становился тёплым и тягучим. Возвращался Теодор.       Он входил, всегда тихо, размеренно: разминая затёкшую шею, устало морщась от дневной головной боли, с кипой пергаментов под рукой. Взгляд всегда был раздражённым, измученным, но каждый раз мягко теплевшим, едва он замечал Драко.       И целовал его так, будто весь мир держался на этом одном прикосновении — требовательно, глубоко, жадно, словно жалея, что ему снова пришлось оставить его одного на целый день. Объятия были крепкими, уверенными, почти защищающими.       Они садились ужинать. Смеялись над какой-нибудь историей Малфоя из деревни, и Тео смотрел на него, не отводя взгляда ни на секунду. Будто бы совершенно не мог или же не хотел. Потом они обязательно над чем-то спорили: это могло быть что-то рабочее, из Министерства — докучливый подход Нотта к отчётам. Или из-за очередной странной конфискованной реликвии. И излишне много касались друг друга.       И, конечно же, занимались сексом. Но не каждый вечер, и не так отчаянно, как прежде — лишь тогда, когда усталость дня и накопившееся желание делали сопротивление бессмысленным, почти смешным. Они успевали соскучиться друг по другу за несколько часов, и тогда ночь становилась целиком их, тихой и спокойной одновременно.       И, впервые за много лет, Драко действительно не нуждался в чужих образах. Раньше он почти всегда видел другого или заставлял себя не видеть — в касаниях, взглядах, голосе, и каждый раз внутри сжималось сердце от смешанной злости и тоски. И невозможности нормально отпустить прошлое. Сейчас же всё изменилось.       Он был рядом с Теодором, чувствовал его тёплую кожу, слышал каждый тихий вздох, каждое движение. Его руки давно уже перестали быть чужими или временными, а сейчас и вовсе стали родными и понятными. И тёмные глаза, и бархатистый голос, и тепло, и запах одеколона — всё принадлежало только этому человеку.       И действительно не хотелось никого другого. Хотелось только его. Никаких воспоминаний, никакой фантазии. Только Тео. Его желало всё одновременно: сердце, тело, разум. И это было, наконец-то, правильное ощущение, которое нельзя ни потерять, ни заменить.       И сам весь дом ощущался правильным и нужным. Не просто местом, где они жили, а пространством, в котором с каждым днём становилось всё больше Драко. Будто стены впитывали его дыхание, шаги, спокойствие и тихое упрямство. Будто каждая доска и каждая щель запоминала его наизусть.       На кухне висели его ручные сборы трав — выцветшие от солнца, перевязанные бечёвкой, подписанными мягким почерком. Домовики часто заваривали из них чаи, и каждый раз запах выходил немного разным: то тёплым и травяным, то пряным и сладким, то чуть горьковатым.       В гостиной, начиная от дивана до каминной полки, устраивались его вещи — хаотичные, живые, всегда по-своему аккуратные. Стопки учебников со вставленными между страницами пергаментами, мятые поля которых были исписаны заметками. Свёрнутые ленты, перья, пузырьки с чернилами разных оттенков. Нотт частенько бросал на всё это ленивый взгляд — слегка осуждающий, слегка насмешливый, чуть раздражённый. Но не трогал. Никогда. Он мог подвинуть, поправить, но не убрать.       На каминной полке всегда лежал один и тот же его пергамент, на котором оставалась недописанная формула зелья. От теплоты камина чернила слегка поблёкли и растеклись, но Теодор не позволял домовикам его тронуть, даже когда они робко спрашивали.       И каждый день в доме тоненько, почти невесомо, пахло зельями из его кабинета. Не резко, не навязчиво, а так, будто запах растворился в воздухе, в тканях мебели, в древесине пола. Где-то тянуло сладостью настоя, где-то травяным паром, где-то терпко и густо, где-то дымком от перегретого котла. В коридорах запах менялся. А в их спальне всегда пахло по-особенному свежо и мягко: Драко повесил там сбор трав из перечной мяты и лаванды, чтобы унимать сильную головную боль.       Внезапная лёгкая кисть на его волосах отвлекла Драко от мыслей. Он сидел на постели, едва держась на краешке одеяла, одной ногой едва касаясь пола и неспеша листая «Диагностику магических болезней», где на полях аккуратно чередовал свои заметки пером, исходя из собственного опыта целительства. Он оторвался от страниц, поднимая голову и замечая Тео.       — О чём задумался? — С лёгкой, чуть дерзкой улыбкой поинтересовался он, наклоняясь так близко, что Драко уловил тепло дыхания и слабый, древесный шлейф его парфюма. И тут же оставил мягкий, тонкий поцелуй на губах блондина.       — О тебе, — хмыкнул Малфой, когда губы разомкнулись. Голос был тихим, но с едва уловимой наглой ноткой. Он сощурил глаза и задержал на Нотте насмешливый, почти провокационный взгляд. — Читал и неожиданно задумался о тебе.       Тео, как всегда, был в безупречной белой рубашке с закатанными до локтей рукавами, и руками, глубоко зарывшимися в карманы строгих брюк. Он лениво склонил голову на бок, рассматривая его:       — Попалось что-то сексуальное? — Не скрывая ухмылки бросил Нотт, вытаскивая руку из карманов и принимаясь размеренно расстёгивать жилетку.       Драко лениво приподнял бровь и опустил глаза в книгу:       — Грибковая желтуха, — озвучил он тему, на которой полностью погрузился в свои мысли. — Достаточно возбуждает, сэр?       Теодор коротко улыбнулся, небрежно скидывая с плеч жилетку на постель. Медленно потянувшись, разминая затёкшие мышцы спины, он слабо выдохнул, но напряжение в плечах никуда не исчезло, вдобавок напряглась ещё и шея.       — Тяжелый день? — Мягко поинтересовался Драко, тихо шурша кончиком пера по пергаменту. Этот мягкий ровный звук казался противопоставлением напряжению, которое Теодор приносил домой последние недели. Теперь почти каждый вечер Нотт возвращался одинаково: в плечах застывшая жёсткость, губы сжаты в тонкую линию, взгляд болезненно колючий, как будто весь день ему приходилось сдерживать себя, чтобы не сорваться.       Но только стоило ему переступить порог спальни, каждый раз, неизменно, как эта жёсткость постепенно стекала с его лица. Словно кто-то снимал с него всю тень напряжения. Он не рассказывал, не жаловался, не произносил ни слова лишнего. Но по тому, как он расстёгивал рубашку — медленно, аккуратно, будто каждое движение отдавало ломотой, можно было понять больше, чем по любым объяснениям.       И конечно, благодаря чему же ещё этот день мог быть скверным? Теперь Поттер возглавлял Аврорат, а значит, стычки были неизбежны. Их новое служебное равенство делало каждую встречу между ними напряжённой и натянутой до предела. А если вспомнить, как Драко бросил Гарри — резко, на эмоциях, даже не дав им шанса на разговор, на нормальное объяснение. То да, определённо Поттер мог быть зол. До хрипоты, до ярости, до красного жара.       Драко не сомневался: Гарри, наверняка, рвёт и мечет на службе. И если у него есть возможность — хоть какой-нибудь крошечный рычаг, он использует его, чтобы вывести Теодора из равновесия. Чтобы уколоть, ударить не напрямую, а тонко, профессионально, смакуя каждую возможность. И именно так, как нужно: с идеальным поводом и без единого нарушения устава. Оспаривать решение, перекраивать графики, переносить совещания — лишь бы тот всё почувствовал.       Чтобы жизнь Нотта не казалась мёдом. Чтобы он тоже ощущал последствия. В конце концов, всё самое ценное сейчас действительно у Теодора. Должность, спокойствие, дом. И, конечно же, Малфой. Поттера, вероятнее, больше всего бесило именно последнее.       — Аврорат перенёс слушание в Визенгамоте на вечер, — произнёс Теодор, устало, но ровно. Он не уточнял имён, да и не было нужды. Всё и так было прозрачно ясно: Поттер. Только Поттер. Опять Поттер.       Драко выдохнул, пальцы на мгновение остановились. Перо дрогнуло, оставив на пергаменте более тёмное, насыщенное пятно чернил, что стремительно принялось расплываться по бумаге.       — Через час. Обычное дисциплинарное слушание. — Продолжал мужчина, невесело усмехнувшись. — Пока я заменяю мадам Марчбэнкс, моё присутствие обязательно.       Теодор говорил спокойно, слишком спокойно. Но в его голосе пряталась усталость, плотная, вязкая, как ночь после бессонного дня. Она висела на каждом слове, тянула вниз, как будто каждое движение, даже дыхание, давалось ему через усилие. Он снял запонки чуть медленнее, чем обычно. Рука едва заметно дрогнула от раздражения. От сдерживаемой ярости.       Драко, уже в шестой раз перечитывая одно и то же предложение про грибковую желтуху, понял, что ни одно прочитанное слово не задерживается в голове. Пальцы судорожно удерживали перо, но линия, которую он выводил, дрожала под натиском.       Он решил попробовать разрядить атмосферу, хотя голос получился тише, чем он рассчитывал:       — А я всё не мог понять, что за недуг ослабил здоровье миссис Пембертон. Никакие настойки ей совершенно не помогали. — Малфой, внезапно утомлённый одним только воспоминанием, покачал головой. — А она оказалась беременна. Шестым.       Последнее он произнёс не скрывая усмешки в голосе, позволяя короткой улыбке притаиться в уголках губ. Тео замер, обернулся и чуть развеселено приподнял брови.       — У неё и мистера Пембертона хроническая неспособность пользоваться контрацептивами, — пробормотал блондин, иронично хмыкнув.       Теодор коротко улыбнулся — устало, почти без радости, и взгляд его скользнул вниз, на книгу в пальцах, в которой Драко всё так же усердно что-то расписывал на полях. Пару долгих секунд он наблюдал за движениями пера — лёгкими, но слишком аккуратными, почти выверенными и сосредоточенными. И только потом отвернулся, подойдя к шкафу.       — Разве ты недостаточно напрактиковался на лечебных чарах в Аврорате? — Спросил Нотт и снял рубашку. Ткань мягко скользнула по коже, наполняя комнату едва слышимым шорохом.       Драко, услышав лёгкий шелест одежды, взглядом обвёл спину мужчины и потянулся к вазочке с шоколадными конфетами на прикроватной тумбе. Пальцы утонули в них, и, не смотря какую именно вытаскивает, положили в рот. Тут же шоколадная терпкость расплылась на языке.       — Одно дело — вправить вывих аврору. И тебе всё равно, больно ему или хорошо, — возвращая взгляд на томик, продолжил Малфой. Вмиг его светлые брови слегка нахмурились, когда он увидел, что летальный исход при грибковой желтухе чрезвычайно высок. — Другое дело — сделать это обычному волшебнику, не причиняя никакого вреда.       Он листнул страницу дальше, останавливаясь на драконьей оспе. И в памяти вспыхнул образ дедушки, покрытый пятнами зеленой сыпи, чихающий до слёз странными искрами. Малфой едва заметно дёрнулся, будто запах этой лихорадочной болезни внезапно ударил его в нос. Он продолжил:       — Авроры за годы службы перестают бояться боли. В отличие от других.       Кончик пера дрожал, когда блондин в графе со скудным перечнем симптомов, принялся записывать новые, которые он помнил, слишком надавливая пером на бумагу.       — Бывало, — начал Драко тонко, почти равнодушно, но пальцы в этот момент слишком крепко сжали край книги. Большой палец скользнул по уголку твёрдого переплёта, — что палочка сломана, а перед тобой преступник, которого ещё только предстоит задержать.       Ниже он уже всматривался в перечень ингредиентов противодраконьей сыворотки, совершенно не поднимая взгляда на Теодора.       — И вот незадача, — продолжил Малфой, понижая голос, — все пальцы на правой руке раздроблены настолько, что ты уже не чувствуешь руку по плечо.       Он сказал это почти спокойно, словно пересказывал не то, что пережил, а то, что прочёл где-то мельком, в скучной хронике происшествий. Словно не он сам держал переломанную руку и принимал решение, от которого зависела жизнь.       Перо мягко царапнуло строчку. Драко аккуратно написал: кровь саламандры — обязательно вскипятить, иначе взорвётся. Слишком буднично и педантично, что никак не вязалось с его словами.       — Аппарировать нельзя, можешь и вовсе остаться без руки. Бежать некуда — вокруг голое поле. — И, наконец, облизав пересохшие губы, поднял глаза, тихо, почти лениво, и улыбнулся. — И больше всего пугает не боль. А Робардс, который вытрясет из тебя всю дурь за непойманного волшебника.       Теодор замер. Он стоял с рубашкой в руках, но больше не помнил собирался ли её надевать, снимать или бросить на кресло. Пальцы судорожно сжали ткань так, что костяшки побелели. Он смотрел на Драко в упор, врезаясь взглядом в каждое слово. И в этом взгляде было не просто удивление. И не просто тревога. Это был тихое холодное потрясение.       Плечи Тео опустились, дыхание сбилось на долю секунды. Он даже чуть нахмурился и едва заметно наклонил голову вбок, пытаясь понять, как Драко может говорить о прожитом столь ровно.       — Мне везло на подобное, — продолжал Малфой с ледяной лёгкой насмешкой, — Робардс, ублюдок, будто нюх имел: где замешаны извращенцы, одержимые фанатики или магически сильные психопаты. И отправлял меня. Почти всегда одного.       — Ты никогда не рассказывал, — тихо выдавил сквозь зубы Нотт, и его голос впервые с начала дня звучал не раздражённо, не чрезвычайно устало. Ткань в его пальцах, от слишком крепкого натиска, жалобно затрещала.       — Что там рассказывать, — Драко опустил взгляд обратно в книгу, и добавил таким тоном, словно рассказывал сальный анекдот. — Отправляясь на задание, я прокручивал в голове рулетку: трахнут, убьют или решат поэкспериментировать.       Он замолчал, возвращаясь к чтению. Обычно он редко с кем делился происходящим на заданиях — в основном, только с Уизли, как с напарником. Или с Главой Аврората при написании отчёта. Но основные подробности канули в забвение, оставляя лишь холодный налёт в памяти.       Раньше, много лет назад, когда Гарри случайно узнал о его «удаче», то попросил его перевестись в канцелярию. И, казалось, сам перенял эту счастливую привычку — попадать в ситуации, где психопаты-экспериментаторы могли провернуть с тобой всё, что захотят.       Нотт, тяжело выдохнув, кинул рубашку на спинку кресла и, не говоря ни слова, вышел из спальни. Ни слов сожаления, ни привычных строгих нотаций. Ничего. Даже немного удивительно.       Малфой проводил его быстрым насмешливым взглядом. Едва заметная ухмылка скользнула по его губам, когда он вернулся к своему томику. Перелистывая страницу, он внезапно наткнулся на раздел: Психические магические болезни. Почти молчаливая, невинная издёвка.       Тео вернулся через пару минут — с чуть взъерошенными волосами, поджатыми губами и внимательным прищуренным взглядом. Драко лениво оторвался от чтения и глянул на него, вопросительно приподняв брови:       — Отправил мистеру Огдену письмо, — мягко, с деликатной лёгкостью начал Теодор, — что не явлюсь на слушание. Пусть они что-нибудь придумают.       Блондин опустил взгляд, подавив непрошенную улыбку. Но она рвалась наружу — мягкая, дерзкая, с едва уловимым смехом в уголках губ. Ухмылка расползлась, и в этот момент Малфой понял: впервые, из-за него, Теодор Нотт отказался от работы. И не просто работы — а слушания в Визенгамоте. О, Мерлин, действительно ли судьба решила повернуться к нему лицом?       — К чёрту работу, — неторопливо добавил Тео, берясь пальцами за ремень на брюках и расстёгивая его. Металлический щелчок холодной застёжки отозвался в комнате слишком громким дерзким звуком.       Драко вновь улыбнулся — уже медленнее, с лёгкостью двусмысленностью. И, понимая, что времени на чтение уже не будет, вложил перо в книгу, откладывая её в сторону.

***

      Воскресный вечер подкрался совсем незаметно. Свет масляной лампы в гостиной падал мягко, тёплыми отблесками отражаясь от кипы пергаментов, разложенных на ковре. Драко, сидя у разожжённого камина, неспешно записывал свои наблюдения. И вдруг Теодор, с привычной безупречной холодной лёгкостью, предложил пригласить его родителей на ужин.       Малфой замер, на мгновение оценивая накал внутреннего напряжения. С мамой он общался практически каждый день, по переписке, но с отцом связь была разорвана после последней ссоры — той, что довольно сильно вывела его из себя. Не то чтобы Драко не хотел видеть Люциуса, но ощущение непонимания, выросшее до грандиозных масштабов, царапало грудь, едко стягивая сердце в комок.       Нотт мягко настоял, и он сквозь зубы согласился. И в этот момент Драко впервые за долгое время ощутил странную пустоту — чуть-чуть, почти слабую, тоску по отцу. Которую, конечно, особо сильно не признавал.       Весь вечер он изо всех сил сохранял лицо участливого сына, старался выглядеть сердобольно и расположено, хотя внутри всё сопротивлялось. Натянутая улыбка, слишком вежливая, слишком выверенная, едва сдерживала острый сарказм, который хотелось сорвать наружу. Каждое слово, каждая реплика, казалось, подбирались с вежливой точностью — лишь бы не разорвать тонкую ниточку приличий.       — Если с какой стороны посмотреть. Если бы Министерство смело контролировать количество грязнокровок и полукровок на должностных постах, — начал Люциус, медленно, с той излюбленной высокомерной ленцой, что когда-то и восхищала Драко и доводила до белого каления. — То всякие ничтожества не брали бы на себя слишком много.       Весь этот выпад был направлен только в сторону Теодора, да и вообще любые фразы отца были направлены исключительно Нотту. Драко он деловито пропускал мимо внимания.       Малфой стиснул зубы, едва заметно дернув рукой, и провёл пальцами по виску, едва касаясь идеально уложенных волос. Каждое слово Люциуса было пропитано презрением, фальшивой вежливостью и гордой самодовольной насмешкой, то, что Драко ощущал на сердце как тяжёлую, едкую смесь гнева и усталости.       «Сладкое старческое брюзжание», — раздражённо подумал блондин, сжимая ножку бокала до белых костяшек. Мама бросила на него взгляд, полный тихого понимания, и слегка улыбнулась уголком губ.       Внезапно на колено легла тёплая ладонь Нотта, скользнувшая мягко, почти ласково через ткань брюк. И весь груз раздражения, накапливавшийся с самого начала ужина, будто мгновенно растаял на глазах. Драко медленно выдохнул, ощутив, как сердце слегка ускорило ритм, и переплёл пальцы с рукой мужчины, почувствовав тепло и неожиданную уверенность.       — Пóлно вам, мистер Малфой. Обсудим это позже, — лениво, почти насмешливо улыбнулся Тео, слегка наклонив голову. Его глаза слишком радостно, слишком по-домашнему блестели. — Пусть лучше Драко похвастается своими навыками в целительстве.       Драко невольно приподнял бровь, удивлённо глянув на Нотта. Прямо сейчас этот мужчина сам прервал очередную политическую подстрекательскую тему? И весь вечер вёл себя так, будто забыл о холодной строгости и деловой дистанции? Без видимой болезни разума или слабоумия?       — Да, Драко, поделись с отцом своими навыками, — ласково попросила Нарцисса, раскладывая на коленях салфетку. Её взгляд был мягким, теплым, почти благословляющим, словно хотела хоть немного смягчить ледяное бурчание мужа. — И с каким успехом лечишь местных жителей.       Люциус на это лишь громко и неудовлетворённо хмыкнул, но хрипло, как будто услышал новость, которая его бесила сильнее, чем следовало бы.       — Конечно. Куда лучше за сопливые благодарности лечить нищету, — сухо и чуть злобно начал он, с резким оттенком сарказма. — Чем добиться достойной должности в Министерстве.       Пальцы Нотта сжались чуть сильнее на его руке. Ресницы его дрогнули, бровь чуть приподнялась. И, не меняя лёгкой, вежливой улыбки, он негромко хмыкнул, заглядывая в глаза Люциуса и явно горя страстным желанием его переубедить:       — Мистер Малфой, не будем об этом. Всё-таки у Драко отличная предрасположенность к колдомедицине.       Драко скривил губы в едкой, чуть язвительной улыбке, глаза блеснули хлёсткой насмешкой:       — Отец, никаких сопливых благодарностей, — спокойно, будто рассуждал о чём-то банальном, произнёс он. — Вот, к примеру, когда я помогал мистеру Рикеттсу свести лихорадочный зуд на спине, он отблагодарил меня коробкой шоколадных лягушек. Или мадам Перкинс — тяжёлая форма грибковой инфекции на ногах. Так она взамен связала для меня и Теодора чудные шарфы. Мило, правда?       Сдерживать смех было трудно: плечи блондина слегка подрагивали, но он сохранял вид невозмутимой строгости. Люциус, с полным брезгливости лицом, нахмурил брови и словно застыв от отвращения, наблюдал за сыном. Мама же, напротив, склонила голову, глаза её искрились тихим увлечением, как будто каждое слово сына вызывало у неё страстный интерес.       — Пойдём, пап, — продолжил Драко, уже едва скрывая сарказм в голосе, — у меня есть отличные наброски по чесоточному лишаю. А заодно я переработал ингредиенты зелья на основе гноя бубонтюберов, как раз под такие случаи.       Резко дёрнув стулом, шаркая ножками по холодному деревянному полу, Малфой поднялся из-за стола, направляясь обратно в гостиную. На диване и полках маленькими аккуратными стопками лежали последние черновики; бумага слегка шуршала при каждом движении, и блондин, пряча дрожь пальцев от странного сладкого ощущения удовлетворения, аккуратно перебирал листы.       За спиной вдруг раздались тихие, но размеренные шаги. Теодор сел на диван, прямо рядом со стопкой пергаментов, глаза его мягко сверкали любопытством и чем-то более глубоким. Дыхание у него было чуть учащённое, красовалась лёгкая ласковая улыбка на губах и тянулось тонкое тепло от кожи, что чувствовалось даже на расстоянии.       Нарцисса, словно невидимыми нитями притягиваемая к происходящему, присела рядом. Длинная тёмная юбка скользнула по полу, когда она подогнула её под себя, и осторожно протянула руку к верхнему листу, поглядывая на записи сына с тихим изумлением и интересом.       Люциус присел в кресло чуть поодаль от всех, тяжело опустившись, словно каждая его мышца протестовала против присутствия здесь. Драко с умилённо-саркастичной улыбкой всунул ему в руки толстую стопку пергаментов.       — Читай внимательно. Это мои наблюдения по обсыпному лишаю, — сказал он почти целительским тоном, будто беседовал с пациентом, а не с собственным отцом. — Очень заразная штука.       — Ужасно интересно, — сухо отозвался Люциус, но пергаменты принял.       Тео сдержал тихий смешок. Очевидно, он быстро понял, что Драко хочет лишь посмеяться над отцом и его холодным ленивым высокомерием. Откинувшись на спинку дивана, он лениво достал из стопки бумаги и с наигранным удивлением протянул:       — О, вот это прекрасно. Добыча слизи флоббер-червя, — он повернулся к Люциусу с абсолютно серьёзным, почти деловым видом. — Мистер Малфой, ваш сын идеально усовершенствовал зелье от фурункулов. Теперь они сходят быстрее и вспухают всего дважды. Драко, зря ты не позвал мистера Норкотта — на живом примере показать применение.       Блондин лишь смиренно, с заметной фальшивой сдержанностью пожал плечами, опуская голову и изображая из себя безупречного скромника.       — И, кстати, — Теодор хлопнул себя по колену с таким энтузиазмом, будто только что вспомнил о любимом десерте, — миссис Пембертон на днях принесла нам целую упаковку тараканьих гроздьев. Мистер Малфой, желаете угоститься? Они хрустящие. Вам понравится.       Отец, побледнев и удерживая кривую, полную отвращения улыбку на лице, отрицательно покачал головой. Он прищуренным раздражённым взглядом вглядывался в пергамент, пока Тео обменивался с Драко заговорщицким взором — оба одинаково довольные тем, как эффектно Люциус корчился от брезгливости, пытаясь не потерять достоинство. Нарцисса лишь выдохнула и прикрыла пальцами губы, пытаясь тем самым скрыть улыбку.       И тут раздался громкий, нестерпимый удар по входной двери. От неожиданности Драко слишком крепко сжал пергаменты в пальцах. Люциус удивлённо повернул голову, а Тео чуть нахмурился.       — Полагаю, это кто-то из деревни. — Произнёс Драко, обходя диван. — Я открою.       Но прежде чем он успел сделать шаг, рука его мягко, но уверенно была поймана Теодором. Лёгкий, едва ощутимый контакт, а вместе с ним тепло и тихое успокоение.       — Возвращайся скорее, — ласково сказал он, почти шепнул, и улыбнулся, нежно коснувшись запястья Драко кончиками пальцев. В этой ласке было что-то настолько домашнее, что блондин едва уловимо кивнул. И на секунду позволил себе вдохнуть глубоко.       Но стоило ему отойти, как тепло в спине погасло. Наоборот, между лопаток потянуло странным липким ознобом.       Прихожая встретила холодом. Не обычным вечерним прохладным воздухом, а чем-то зыбким, густым, тяжелым, что медленно скатывалось с потолка, обволакивало стены, проникало под кожу. Старые петли двери жалобно скрипнули, будто не желали принимать то, что стояло за порогом.       Сердце болезненно дернулось вниз, словно кто-то в груди резко дёрнул за невидимую нить.       Драко протянул руку к ручке, и в этот момент стук повторился. Не просто стук, а удар, такой, от которого дерево отозвалось низким глухим стоном. Ровный, злой, без терпения. Он замер. Ладонь зависла над холодным металлом.       Нет. Ни один деревенский житель так не стучал бы. Не вечером, не так яростно и не так отчаянно. Нечто густое и недоброе шевельнулось под рёбрами, медленно расползаясь по груди. Предчувствие — тупое, мерзкое, как гноящаяся рана под повязкой. Он не хотел открывать. Каждая клетка тела кричала: не сейчас, не сегодня, не так.       И всё же дернул ручку. Как будто судьба сама толкнула его локтем. Резко, будто отрезал нерешительность одним движением. Мир на секунду пошатнулся.       За дверью был Поттер.       В нём было что-то почти осязаемое, постороннее. Это не тот Гарри Поттер, которого он помнил, а другой. Невероятно чужой.       Сначала Малфоя напрягла сама возможность того, что Гарри оказался здесь, поздно вечером, на пороге его дома. Потом, резкий контраст его внешности с момента их последней встречи: идеально выбритая, ровная кожа, с едва заметным шрамом на челюсти. Без бороды он выглядел удивительно молодым и приковывающим взгляд — очерченные скулы, тонкие линии губ, загорелая кожа.       Но сильнее всего било другое. Что-то не так. Что-то, от чего по спине Драко скользнул леденящий ужас.       Поттер был пьян. До такой степени, что глаза его горели сумасшедшим, пьяным жаром, тело было напряжённым и тяжёлым, координация была нарушена, и хотя он и пытался держаться ровно, но всё равно плечом привалился к дверному косяку.       В нос первым делом ударил терпкий, крепкий, злой запах алкоголя. Запах, который никак не мог принадлежать Гарри Поттеру. Гарри не пил. Никогда. Даже не хотел пробовать и никогда не притрагивался, не имел интереса совершенно. И этот факт безусловно знали абсолютно все.       Драко дернулся так резко, будто его окатили ледяной водой. Мгновенно вышел за порог в темноту и вечернюю прохладу, и хотя из гостиной входной двери видно не было, он всё равно захлопнул дверь за собой так быстро, почти панически, что дерево жалобно скрипнуло. Словно пытаясь заслонить дом от того, что стояло на крыльце в совершенно нетрезвом виде.       Сердце билось. Нет, не билось, а бешено извивалось. Ударяло в грудь ритмично и быстро, как будто внутри сидело что-то испуганное, отчаянное.       Гарри улыбнулся при виде него. Но не той усталой, тихой, знакомой улыбкой, которой встречает друзей. И не той мягкой, трогательной полуулыбкой, которую он когда-то дарил только Драко. А широкой, наполненной горечью и болью.       — Как я соскучился, — прошептал Гарри, голос его хрипел, тянулся, переливался чем-то почти исступлённым и безнадёжным. И прежде чем Драко успел выдохнуть, что-то ответить и тем более отпрянуть, Поттер с отчаянной жадностью схватил его за лицо обеими руками и впился в губы.       Поцелуй не был похож ни на один их прежний. Он был неправильный, смятый и слишком влажный. Вкус огневиски обжёг губы, смешавшись с табачной терпкостью; и Драко на мгновение зажмурил глаза — от шока, от отвращения, от того, какие губы Поттера были невыносимо мягкими, но в то же время настойчивыми, грубыми, терзающими.       Драко резко упёрся ладонями в его грудь, желая оттолкнуть — ледяные пальцы ощутили странную горячую дрожь, что полностью охватила мужчину. Но Гарри держал его так, будто хотел вдавить в себя. Его хватка на талии была чудовищной — неправильной, нечеловеческой, слишком сильной для человека, который должен быть пьян. Его пальцы скользнули к линии челюсти, не отпуская, не давая возможности даже повернуть голову.       Малфой выдохнул рывком, оттолкнув его, но не успел отступить ни шагу, как Поттер словно сорвался с цепи. Мгновенно, почти болезненно и резко, он снова схватил Драко за талию, сжимая в пальцах ткань рубашки. И прижал спиной к двери так, будто боялся: стоит отпустить, и тот исчезнет прямо у него на глазах. Запах алкоголя от него был таким сильным, что обволакивал собой всё: воздух, кожу, мысли, пространство.       Глаза Гарри были лихорадочные, расширенные от выпитого. И хоть света на крыльце не было, всё равно казалось, что в них блестело что-то настолько искреннее, болезненное и счастливое, что Драко стало на долю секунды страшно. Не из-за поцелуя, а из-за эмоций в этих глазах.       — Не видел тебя месяц, — выдохнул он. Слова горячие, опалённые болью, сливались в один комок, — а по ощущениям целая грёбаная жизнь.       — Поттер, какого Мордреда ты тут забыл? — Прошипел Драко, пытаясь освободиться, но руки Гарри всё так же железными оковами лежали на его талии. Его голос сорвался на холод, на страх, который он отчаянно пытался спрятать. Но Гарри даже не услышал вопроса, или сделал вид, что не услышал. — Отпусти меня, сейчас же.       Внутри дома, всего в нескольких шагах отсюда, сидели Теодор и Люциус. Его муж. Его отец. Два человека, которые искренне, с пожирающей ясностью готовы были бы взорваться от ярости, едва завидев Поттера на пороге. Тем более Поттера, который прижимает Драко. Мысль, что кто-нибудь сейчас выйдет проверить, почему же Драко так долго нет, прошибала его разум холодным, липким ужасом.       А Гарри будто не понимал всю серьезность ситуации. Или не мог. Или не хотел.       — Мерлин, — прошептал он, и в этом шёпоте было что-то почти беззащитное и тоскливое. — Я думал, если ещё один вечер, если ещё одна ночь и я не увижу тебя…       Он судорожно вдохнул, цепляясь пальцами за спину Драко, впиваясь ногтями в кожу.       — То сойду с ума окончательно.       Поттер обнял его руками полностью, утыкаясь губами в шею. От него шёл нестерпимый жар, тело пылко горело. Одет он был нелепо и слишком легко: расстёгнутая потёртая куртка, футболка под ней была влажной, вероятнее всего от пота, и прилипала к телу, подчёркивая мышцы груди. Он дрожал и от холода, и от боли, и от выпитого.       Драко завёл одну руку за спину и мёртвой хваткой вцепился в дверную ручку. Он удерживал дверь всеми силами, потому что если она откроется — если кто-нибудь увидит эту сцену, то всё пойдет крахом. Нет. Недопустимо. Он не мог позволить двери дрогнуть даже на один несчастный дюйм.       И снова попытался вырваться, но Гарри, даже будучи пьяным до невменяемости, держал так, что у Драко не было ни единого шанса.       — Ты же скучал? — Спросил он хрипло, с такой нежностью, что у Малфоя по коже побежали мурашки от ужаса. Тут же Поттер взял его за запястье, и мягким, почти трепещущим движением подтолкнул его руку себе на шею, как будто молил: пожалуйста, хотя бы притворись. И прижал к собственной коже — горячей, влажной, слишком живой. — Я скучал. Так сильно, что меня разрывало изнутри.       — Поттер, — выдавил блондин как только ледяной комок страха ослаб. — Проваливай.       Гарри не отодвинулся. Наоборот, будто стал ближе. Тепло его тела обжигало. Дыхание мазало кожу влажными, горячими касаниями. Лоб почти упирался в висок Драко. И тогда, слишком тихо, слишком ровно, как будто признавался в чём-то страшном, он сказал:       — Я развёлся с Джинни.       Эти слова ударили по Драко, как если бы кто-то крепко и неожиданно приложил его по затылку. Всё внутри дёрнулось, а затем рухнуло куда-то вниз, в темноту. Он слишком резко отпрянул, с невесть откуда взявшейся силой и яростью толкнул Поттера в грудь. Сердце, его собственное, заколотилось в груди новой волной. Светлые ресницы дрогнули и глаза широко распахнулись.       — Что ты… — Он сглотнул, чувствуя, как губы немеют. — Что ты сказал?       — Да, — тихо, почти невесело усмехнулся Гарри. — Всё. Конец. Я ушёл.       Гарри развёлся с Уизли? Уизли, которая держала его в руках после каждого срыва? Которая вытаскивала его из тьмы? Которая была единственной, кто знал, сколько внутри него сломано?       — Ты не в себе, — прошептал Драко одними губами. Даже голос вышел не до конца — каким-то оборванным и смазанным. Он был слишком поражён, слишком заторможен услышанной новостью, чтобы отреагировать нормально.       — Пошли, Драко, прошу… — Поттер уткнулся носом в его плечо, на секунду задерживаясь и глубоко вдыхая его запах, будто не чувствовал его целую жизнь. Будто пытался украсть у него хоть немного тепла, хоть немного покоя, что был лишён последние дни. — Давай вернёмся домой.       Слово домой внезапной грозовой тяжестью повисло между ними. В груди у Драко странно кольнуло — не жалость, нет, хуже. То мерзкое, липкое чувство, когда тебя тянет к тому, от кого ты бежишь.       Он поднял руку, словно неосознанно, и пальцы погрузились в тёплые, взъерошенные волосы Гарри. Сейчас, растрёпанный, в футболке, которая казалась нелепо тонкой для холода, без щетины, с этим сердито-дерзким взглядом из-под бровей — он выглядел слишком молодым. Будто время отмоталось назад. Будто он опять стоял в коридоре Аврората и требовал его внимания.       — Поттер, вернись домой. Я пришлю сову завтра. Мы поговорим нормально, — пальцы Драко невесомо скользнули по обожжённой холодом щеке, по новой гладкой, непривычно мягкой коже. Большой палец едва коснулся шрама на челюсти. И на мгновение воцарилась тишина. Гарри закрыл глаза, наслаждаясь ласковым прикосновением. Всего на секунду.       — Я не уйду без тебя, — произнёс он внезапно резко и чётко. Так уверенно, будто бросал ему вызов своей прямолинейностью. Он накрыл ладонью руку Драко на своём лице — горячей, обжигающей, тяжёлой. Алкоголь пахнул резко, неприятно резанул пространство между ними.       — Я сейчас с родителями, — начал Малфой, как вдруг Поттер склонил голову и коротко и дерзко усмехнулся.       — Прекрасно, — бросил он таким воодушевлённым довольным тоном, словно услышал приглашение войти в дом. — Я скучал по леди Нарциссе.       И вдруг его ладонь, невероятно крепкая и сильная, врезалась в дверь рядом с головой Драко, толкнув её с такой уверенностью, будто в этом не было никакой проблемы. Будто это нормально врываться вечером, пьяным, без здравомыслия, в чужой дом. Блондин судорожно сжал дверную ручку, удерживая её. Дверь приоткрылась и хлопнулась обратно, привлекая к себе всё внимание внутри.       — Выметайся, — процедил Малфой сквозь зубы.       — Ну же, Драко. Не заставляй меня быть невежливым, — почти промурлыкал Гарри. Блондин вцепился в дверную ручку так, что побелели костяшки — пальцы дрожали, но держали отчаянно, как утопающий пытается держаться за верёвку. Но сила была неравна. Поттер наваливался горячим, тяжёлым телом, и при каждом толчке тёплый выдох касался его уха, сбивая дыхание. — Я ведь должен поздороваться с твоим мужем, верно?       Он почувствовал, как Поттер обнимает его за талию — крепко, почти болезненно. А второй рукой снова толкает дверь, на этот раз намного сильнее. Пальцы Драко тут же сорвались с ручки, кожа от неожиданности вспыхнула резкой болью. Дверь открылась нараспашку, внутрь дома, с глухим, тяжелым скрипом, предательски ударившись об стену.       И, обходя Малфоя, Поттер уверенно вошёл в дом. Не зная себя от растерянности, Драко почти бессознательной, скрюченной, судорожной хваткой перехватил Поттера за локоть — пальцы сжались так крепко, что под ногтями побелело, и рванул на себя. Тот лишь чуть качнулся, но не остановился.       — Поттер… хватит. — Голос сорвался практически до шёпота, стал резче, быстрее. — Уходи. Прямо сейчас.       Тяжёлый, холодный и вязкий ужас прошёлся по позвоночнику, словно ледяная змея. Драко почти физически почувствовал, как воздух в доме меняется — как в гостиной затихает разговор, как Тео поднимает голову, как Люциус замолкает на полуслове. Он видел это в воображении так ярко, так реалистично, будто это действительно всё происходило прямо сейчас.       — Поттер, пойдём. Пойдём, слышишь? Я… — Голос дрожал, холодный и сорванный, отчаянный и тихий. — Я пойду с тобой. Немедленно. Только пошли отсюда. Прямо сейчас.       Мышцы у Драко свело, как будто внутри что-то сжалось, перекрутило и рвануло. Страх парализовал горло до того сильно, что он не мог даже полноценно вдохнуть. Он вцепился в ворот куртки Гарри обеими руками — слишком резко, слишком некрасиво, слишком умоляюще, будто пытался ухватиться за последнюю здравую мысль в голове у мужчины, пытаясь удержать Поттера от того, что тот собирался сделать.       Но Поттер только хмыкнул — низко, пьяно, насмешливо, как будто эта судорожная хватка была для него не отчаянным остановись, а забавной игрой. Гарри повернулся к нему медленно, с тем ленивым, наглым знанием, что он всё равно всё сделает по-своему. И не сказав ни слова, схватил Драко за запястья — крепко, горячо, почти унизительно и уверенно, и просто поволок его за собой в дом.       Хватка была настолько сильной, что кожа у Малфоя мгновенно вспыхнула красными полосами. Слишком резкая, слишком живая боль разошлась по запястьям, но он даже не попытался вырвать руки: паника внезапной волной забила ему абсолютно всю голову, что он не чувствовал ни боли, ни стыда. И не вспомнил даже мысли, что вообще-то нужно хоть немного дышать. Воздух не давался в лёгкие совершенно.              И тут он услышал звук. Глухой скрип дивана. Тот самый, который издаётся, когда кто-то резко поднимается.       У Драко внутри что-то хрустнуло. Он прикусил внутреннюю сторону щеки так сильно, что почувствовал вкус крови. Пульс поднялся до горла и забился там безумной, оглушительной дрожью. Судьба, казалось, специально взяла паузу, чтобы вывернуть ему душу наизнанку. Она не просто была безжалостной — она смаковала этот момент.       Отец, который минуту назад выглядел расслабленным в кресле, дернулся, как будто его грубо и бесцеремонно ударили наотмашь. Он резким движением приподнялся, опершись о подлокотники ладонями, хмуря брови так сильно, что между ними залегла глубокая морщинка. Его взгляд метался — от Поттера к Драко, от Драко к Поттеру, словно пытаясь осознать, галлюцинация перед ним или действительность.       Теодор уже стоял со строгой холодной осанкой. Руки глубоко в карманах, рубашка расстёгнута на пару пуговиц, рукава закатаны до локтей. На предплечьях вздувшиеся, напряжённые вены. Взгляд его был холодный, тёмный, с усталой злостью, от которой воздух стал по ощущениям явно тяжелее. И смотрел он только на Поттера.       И только Нарцисса — тонкая, хрупкая, безупречная, осталась бесстрастной. Она сидела на диване, аккуратно перебирая пергаменты, и, услышав скрип, обернулась. Лицо её осветилось мягкой, почти трогательной улыбкой. Как будто перед ней стоял давний дорогой знакомый, а не пьяный кошмар в человеческом обличье.       — Сам Гарри Поттер? — Приятным, почти ласковым тоном произнесла она, поднимаясь. Обошла диван, подошла ближе, протягивая тонкую лёгкую руку мужчине.       Гарри разжал пальцы, отпуская измученные запястья Драко. И тут же легко, с невыносимым шармом пьяного героя, подхватил ладонь Нарциссы обеими руками. Его пальцы были горячими, почти обжигающими. Он наклонился, слишком плавно, слишком низко, поцеловал тыльную сторону её ладони, и почти ленивым, уверенным движением провёл большим пальцем по светлой коже Нарциссы.       — Леди Малфой, — почти пролелеял Поттер. — Вы ещё прекраснее, чем я помнил. Чистое мерлиново благословление видеть вас снова.       Люциус в кресле покраснел мгновенно — оттенок его лица достиг алого яростного пика. Он застыл, словно его парализовали чарами. Тонкие губы сжались до белизны, а пальцы впились в подлокотники так, будто собирались их сломать. Ногти оставляли заметные следы на поверхности кожи.       — Драко, — почти прошипел отец, ледяным, режущим голосом. — Что этот мальчишка здесь делает?       И тут, наконец, голос Теодора — ровный, бесцветный, слишком вежливый — раздавил тишину с лёгким налётом ощутимой неприязни:       — Судя по всему, испытывает моё терпение.       Он говорил почти спокойно. Точнее, чересчур спокойно. От этого спокойствия у Драко онемели пальцы. На вид Нотт оставался неподвижен — только рубашка натянулась в плечах, проступили жёсткие линии мышц, на виске чуть вздрогнула вена. Глаза его были тёмные, ровные, внимательные, но внутри них кипела ярость, медленная и густая, как разогретый до кипения мёд.       — Мало того, что ты сводишь меня с ума на работе, Поттер, — он медленно приподнял тёмную бровь. — Ты решил довести меня ещё и в моём собственном доме?       Поттер коротко, насмешливо хмыкнул — почти вызывающе тихо. Драко почувствовал, как оцепенение отпустило его, но вместо него накрыла новая волна паники. Он резко схватил Гарри за локоть с такой силой, что костяшки побелели.       — Он уже уходит, — слишком резко выдохнул блондин, почти срываясь на шипение, будто воздух в лёгких обжигал его изнутри. Он попытался потянуть Поттера к двери — отчаянно, резко, двумя руками сразу, но Гарри даже не качнулся. Он стоял, как будто был частью дома: неподвижный, неотрывный, пригвождённый к полу. Будто сама судьба держала его, не отпуская ни на дюйм. — Поттер, будь добр. Убирайся. Сейчас же.       Гарри медленно повернул голову через плечо. Взгляд его был лениво-ироничный, непрошибаемый и ясный для человека, который едва держится на ногах. Слишком наглый, слишком точный. Он улыбнулся одними только глазами, и в этой улыбке было что-то мерзко-осознанное. Потом снова повернулся к Нарциссе.       — Погоди, любовь моя, — обронил он почти мурлыча, так, чтобы это слышали точно все. Теодор неуловимо, но чуть заметно дёрнулся от этих слов. Его плечи натянулись сильнее, глаза стали почти чёрными. Но Поттер будто только этого и ждал. — Я лишь поговорю с твоей матерью.       Он наклонился чуть ближе к женщине, понижая голос, но так, чтобы слышали все до последнего человека в доме. И, хоть он был невероятно пьян, но всем своим умом осознавал, что именно делает.       — Леди Нарцисса, мне бы хотелось вам пожаловаться на Драко. — Он качнул головой, будто тяжело, театрально вздыхает. — Он совсем, ну совсем, не хочет брать на себя ответственность. Видите ли, случилась одна крайне неприятная ситуация. Месяц назад.       Драко резко дернул его за рукав — раз, второй, третий. Безуспешно. Пальцы дрожали, то ли от страха, то ли от ярости, то ли от того, что запах алкоголя от Поттера туманил голову. Гарри продолжал говорить, всё так же тепло, почти нежно, будто в комнате не было ни напряжения, ни страха, ни спёртого воздуха.       — Поттер, — грубо, отрывисто выдохнул Малфой, — заткнись.       — Мы переспали с Драко.       Они произнесли это одновременно. Внезапная тишина стала такой плотной, что в ней можно было утонуть. Она давила на кожу, на виски, на внутренности. На одну секунду показалось, что слова не долетели. Будто отскочили от стен и растворились. А потом тишина стала очень громкой.       Драко почувствовал, как мир сместился, поплыл, будто пол под ногами стал жидким. Сердце провалилось куда-то в живот, ударилось о рёбра и больше не поднялось. Пальцы соскользнули с локтя Поттера — вяло, бессильно, как у человека, которому перерезали последнюю ниточку, что удерживала его в реальности. Он не смотрел. Ни на кого. Он не мог.       Люциус был первым, кто разорвал звенящую тишину. Он закашлялся резко, рвано, как будто подавился собственным гневом. Его лицо покраснело, потом побледнело, потом снова пошло багровыми пятнами. Он даже поднялся на пол-ладони, опираясь на подлокотники, которые скрипнули. Губы стиснулись в тонкую белую линию. Глаза яростно блеснули.       И Драко понимал: он взбешён. Но чем именно, он не знал. Тем, что его сын переспал с Поттером? Тем, что его сын изменил Начальнику Департамента? Тем, что всё это унижение происходит в гостиной, у него перед глазами? Или всё вместе?       А вот на Теодора Малфой даже не рискнул посмотреть. Не смел. Но он чувствовал его. Тот самый взгляд — тяжёлый, ровный, ледяной, который сдирает кожу с костей. Он знал, что Тео стоит неподвижно. Знал, что его руки всё ещё в карманах, но пальцы там, наверняка, сжаты до белых костяшек. Знал, что его грудь поднимается слишком медленно, слишком ровно — так он дышал только тогда, когда еле сдерживал ярость. И знал: если посмотреть — он рухнет. Окончательно.       Идиотская, почти истерически-насмешливая мысль проскользнула в голове Драко: «только не уточняй, прошу, только не говори сколько раз».       — Семь раз за ночь, — сказал Гарри почти лениво, — было потрясающе.       Молчание в гостиной вырвалась из рамок приличий. Кажется, что-то хлопнуло — Малфой не сомневался ни секунды, что это была челюсть отца.       Грудная клетка у Малфоя сжалась так резко, что он на секунду ослеп, ладонь сама метнулась к лицу, будто пытаясь закрыть его от всего мира. И словно его ударили чем-то по солнечному сплетению — весь воздух мгновенно вылетел. Он даже не смог выдавить звук.       А Гарри — Мерлин, Гарри, — продолжал, хотя ситуация и так была хуже некуда. Пьяная наглость, пьяная уверенность, пьяная боль и тон, будто он рассказывал лишь второсортную дешёвую шутку:       — Драко просто великолепен. — Он повернулся к Теодору и, запрокинув подбородок, хищно улыбнулся. На языке Драко повторно разлился металлический привкус крови. — Так ведь, Нотт?       Тишина в комнате не просто звенела, она неимоверно давила на грудь, казалось, что никакого воздуха тут совершенно не осталось. Все слова тонули в гулком биении крови в висках Драко. Поттер, всё такой же раскованный и пьяно-дерзкий, перевёл взгляд на него. И снова, его блестящие зелёные глаза, чуть расплывающиеся от алкоголя, но полные какой-то болезненной уверенности, впились прямо в Теодора. Его улыбка, почти ласково, почти издевательски, медленно расплылась на губах.       — Ты ведь тоже попался в эти сети, да? — Голос Гарри стал низким, мягким, почти понимающим. — Когда Драко переспал с тобой, а потом сделал вид, что ничего не случилось.       У Теодора на лице не дрогнуло вообще ничего. Только уголки губ едва-едва пошевелились, но не верх и не вниз. Словно его прошибла слабая судорога, сдержанная эмоция. Ледяная ярость, настолько отточенная, настолько выверенная, что от неё хотелось сделать шаг назад. Это была злость. Злость, которая не кричит. Злость, страшнее любого крика. Страшнее, чем если бы он разбил стол или врезал Гарри.       И Гарри, чёртов Гарри Поттер, великий герой, уставший взрослый мужчина со сломанным сердцем и слишком большими проблемами в жизни, сделал шаг вперёд. Шаг. К человеку, который стоял на грани убийственного спокойствия.       Люциус резко повернулся к Теодору — удивлённый, растерянный, пытающийся пересобрать в голове события, которые летели к чертям. Конечно, он не мог знать, что цепочка между Драко и Теодором началась не с любви. А с одной случайной, пьяной, разрушительной ночи в доме Забини.       — Вот только Нотт хитрый. Он знал, на какие рычаги можно надавить. — Протянул Гарри, чуть наклоняясь к женщине. Руки сложились на груди в демонстративном жесте невинности. — А мне остаётся только жаловаться вам, леди Нарцисса.       Тео тихо, едва слышно хмыкнул — сухо, без тени улыбки, больше как явное предупреждение. Он медленно вынул руки из карманов, пальцы разгибались с хрустом суставов. Медленно, сдержанно потёр виски, словно от головной боли. Словно решал стоит ли ему оставаться человеком в рамках приличий или можно перестать?       А потом резко, слишком резко его рука вцепилась Гарри в шкирку — грубой силой человека, который сломает чужую шею, если посчитает нужным. И одним бесцеремонным движением потащил Поттера к выходу.       Вся ярость Теодора была плотная, сухая, холодная, как натянутый канат перед тем, как он лопнет. Драко наблюдал это как в замедленном кадре, с тем диким удивлением, что пробивает даже на фоне парализующего ужаса: Тео настолько вышел из себя, что смог сдвинуть с места пьяного Гарри Поттера, взрослого мужчину, упрямого, тяжёлого, упёртого.       — Если ты хотел поговорить со мной, — начал Нотт низким, ровным голосом, таща ухмыляющегося Гарри по коридору. — Ты мог не вламываться в мой дом.       И в этот момент Драко услышал глухой, короткий удар. Теодор едва ли специально, скорее от ярости, от резкого движения, впечатал Гарри лицом в дверной косяк. Поттер дернулся, схватился за нос — кровь тёплая, слишком алая, мгновенно потекла по губам, капая на пол. И внезапно он засмеялся. Громко, весело, как мальчишка.       — Ну всё, — выдохнул мужчина, вытирая кровь тыльной стороной ладони и оставляя красные полосы на коже. Он улыбнулся так, будто искренне именно этого ждал. — Злой дядя меня сейчас накажет.       Теодор не ответил и тут же захлопнул за ними дверь.       Дерево звеняще отозвалось по дому, и тишина стала такой натянутой, что Драко почувствовал, как собственные виски сдавило от воцарившейся тишины. Он мгновенно дёрнулся вперёд, на улицу, чтобы поскорее разнять их. И, едва ли он успел сделать пару шагов, как его остановил новый звук. Горький, ехидный, отталкивающе довольный звук. Смех Люциуса. Драко замер и медленно повернул голову.       Отец уже откинулся на спинку кресла, лицо расплылось в такой ядовитой улыбке, будто он наконец наблюдает давно ожидаемую развязку старой трагедии. Конец, которой, конечно же идеально предсказал. Его указательный палец с тяжёлым перстнем неспешно, почти лениво постукивал по подлокотнику — ритм размеренный, насмешливый, издевательски спокойный. Как отсчёт, как издёвка, как напоминание: «всё идёт именно так, как я говорил».       — И после этого, — произнёс Люциус, смакуя каждое слово, — я у нас старый интриган, да, Драко?       Нарцисса дёрнулась, похолодевшие от всей этой картины руки сами автоматически прижались к груди, будто это была единственная реакция. Глаза округлились, брови нахмурились — она смотрела на мужа так, будто не узнаёт его. А он даже не удостоил её взглядом.       — Я же предупреждал, — продолжил он мягко, почти ласково, что делало фразу только злее. — Предупреждал, что однажды я буду наблюдать, как ты тонешь в болоте собственных решений.       Драко почувствовал, как что-то тяжёлое оседает в груди. Он стоял, словно прижатый к полу, парализованный собственным телом: страх, стыд, злость, отчаяние — всё одновременно перемешалось в нём, каждое чувство тянуло его вниз, медленно, неумолимо.       — Смешно, отец? — Наконец, произнёс он слишком ровно.       — Хм, — Люциус чуть повёл головой, закинув ногу на ногу, как будто это был самый обычный семейный вечер с политическими разговорами и бутылочкой вина. — Достаточно. Но, согласись, лучше уж посмеяться, чем, как ты сам сказал… как там было, напомни, сынок? Память меня подводит, но вроде: «лучше удавиться, чем попросить у меня совета»?       Он произнёс слова с неизменной аристократичной легкостью, но каждое из них словно вбивало Драко в грудь по гвоздю.       — Спасибо, отец, — ровно бросил он. — Я тронут. Искренне рад, что крушение моей жизни приносит тебе такую радость.       — Крушение жизни? А разве виноват кто-то, кроме тебя? — Люциус округлил глаза, искренне изображая изумление. Бровь слегка выгнулась вверх в учтивом и насмешливом жесте. — Если уж ты решил с кем-то спать, Драко, выбери хотя бы одного.       Каждое слово Люциуса легло тяжестью на его плечи, сдавливая грудную клетку, скручивая горло. Нарцисса тихо, почти шёпотом, позвала его. Но он не услышал. Или сделал вид, что не слышит.       У Драко на мгновение мелькнула едва заметная эмоция, но он тут же подавил её. Секунда слабости, после которой он резко отвернулся, будто от удара. Его трясло так сильно, что он едва нащупал палочку в заднем кармане.       Он вышел на улицу — холодный, почти режущий воздух мгновенно обвил его со всех сторон. Ветер прокрался под рубашку, заставляя мурашки ползти по коже, и Драко невольно сжался, плечи натянулись, а рука посильнее стиснула палочку. Мокрая трава влажно чавкала под ногами, капли дождя бились о землю, крышу, создавая странно ровный, почти угрожающий ритм.       Он заметил их чуть поодаль. Гарри сидел на земле, упираясь ладонями в холодную траву. Кровь на рассечённой брови тускло поблёскивала при лунном свете, стекая вниз, по всему лицу, на футболку и штаны. И всё равно на губах Поттера играла широкая, дерзкая, почти злорадная улыбка. Его взгляд блестел игривым огнём, будто он наслаждался каждой секундой этой драки.       Теодор нависал над ним, крепко сжав ворот его футболки. Мышцы натянулись, вены проступили под тонкой кожей. Взгляд острый, ледяной, проникающий насквозь, направленный на Поттера с невероятной яростью. Драко почувствовал холодную волну напряжения, окатившую его с ног до головы.       Он поднял палочку. Пальцы дрожали, сердце стучало, но дыхание было ровным, как и холодная маска на лице. Ледяной ветер проник под рубашку, прокатываясь прямиком по холодному поту на спине. Он замахнулся, и лёгкая боль обожгла кисть Теодора, прежде чем тот успел ударить вновь, заставив мужчину резко дернуться.       Теодор не понимающе встряхнул рукой и медленно обернулся. Его взгляд встретился с глазами Малфоя — холодный, острый, оценивающий, злой и натянутый до своего конечного предела.       — Теодор, — выдохнул Драко чересчур ровным, почти ледяным тоном. Но внутри голос дрожал, и он попытался тщательно это скрыть. Его пальцы сжимали палочку до белизны костяшек, а плечи оставались жестко зафиксированы. — Оставь его.       Нотт не шелохнулся. Ни вдоха, ни малейшего движения, только ленивое, почти издевательское поднятие брови. И в этом простом, но надменном жесте читался вызов, настолько густой и тяжелый, что воздуха Малфою внезапно перестало хватать в груди.       — Драко, — раздался голос Теодора низкий, хриплый, почти рычащий от ярости. Кулак его, сжатый до боли, был в крови — чужой, своей, свежей. Драко видел, как капли стекают по пальцам, и внутри что-то холодно защемило и сдавило, но он не дрогнул. — Ты понимаешь, на кого направляешь палочку?       — Не видишь? — Хмыкнул Гарри, взъерошив волосы на голове влажной рукой. Его глаза блестели насмешкой, и улыбка, полная язвительности, обжигающе ложилась на залитое кровью лицо. — Моя принцесса пришла меня спасать.       Теодор моментально повернулся обратно, и без предупреждения и сентиментальности, резким, мгновенным толчком отправил Гарри обратно на землю. Поттер глухо ударился головой о влажную траву, но, скрипя зубами, едва слышно засмеялся. Его смех был колючим, едким, надрывным, и в нём звучало явное удовольствие от боли.       Нотт выпрямился, мышцы его были настолько напряжены, что блондин удивился, как их ещё не свело судорогой. И внезапно носком ботинка он сдавил пальцы Поттера — твёрдая подошва обуви добавила жгучей боли в общую смесь.       — Поттер, когда ты научишься не болтать лишнего? — Раздражённо, с хриплой дрожью выдохнул Тео, сдавив его пальцы так сильно, что хруст прошёл по тишине.       Но Гарри только осклабился — криво, зло, почти по-мальчишески дерзко, словно боль была чем-то несуществующим, чем-то, что его только забавляет и распаляет. Он медленно, демонстративно медленно, поднялся на одной руке, вонзая пальцы в мокрую траву.       Драко стоял неподвижно, будто ноги его вросли в землю. Он не дышал — не мог, не хотел, не давал себе позволить, потому что сам был во всём виноват.       И Нотт сделал маленький шаг назад. Но достаточно заметный, чтобы напряжение чуть ослабло хотя бы у одного присутствующего здесь. Драко моментально перевёл палочку на другого. Движение точное, быстрое, без тени колебания.       — Теперь ты. — Холодно, резко, с едкой ясностью произнёс Драко, направляя палочку на Поттера. — Проваливай.       Гарри улыбнулся, прикладывая пальцы к разбитой губе, и в этом движении была ленивая дерзость, вызывающая до дрожи. Словно он не собирался ни к кому прислушиваться. Тут же капля крови скатилась по пальцу, растеклась тонкой линией по коже.       Внезапные красные искры вырвались из палочки Драко, резко и яростно, как вспышка гнева, которого он не позволял себе. Они ударили Поттера в руку — обожгли, заставили его рефлекторно дёрнуться, резко втянуть воздух сломанным носом. Но глаза остались прежними. Насмешливыми, тёмно-зелёными, будто приглашали ударить его посильнее.       Гарри не спеша поднялся, настолько лениво и медлительно, чтобы каждый момент стал пыткой для того, кто смотрит. Он вытер окровавленную ладонь о джинсы — размазывая и кровь, и грязь, и грязную кровь. Только потом поднял взгляд. И его зелёные глаза — блестящие, бешено живые, впились в Драко. Ровно, практически не моргая. Как если бы вокруг не было ни Теодора, ни угрожающей палочки, ни приказа уйти отсюда побыстрее. Он протянул руку — до невозможности спокойно, почти нежно, издевательски протянул:       — Допустим, ты меня уговорил, — Поттер чуть выдохнул, схватившись за ребро. — Драко… дай мне хотя бы попрощаться с тобой. С объятиями.       Последние слова он почти прошептал на грани то ли ласки, то ли надменной издёвки.       — Даже не вздумай, — резко холодно бросил Тео тоном, не терпящим никаких возражений.       Драко даже не повернул головы. Его лицо оставалось застывшим — чистый холод, чистое отстранение. Но под кожей что-то билось рвано, беспорядочно; то ли ярость, то ли стыд, то ли отчаяние, что уже не утаить. Он резко вдохнул сквозь зубы и опустил палочку. Хрупкое, долгое мгновение зависло между ними.       Тьма сгущалась. Дождь хлестал по крыше всё громче. Дышать стало тяжело и холодно. И прежде чем кто-либо успел сказать хоть слово, Драко шагнул к Гарри, жёстко, до боли, ухватил его за ладонь и аппарировал с ним в ночь.

***

      После аппарации они приземлились довольно резко, прямо под кроной старого дерева, чьи мокрые ветви тяжело свисали вниз, будто хотели спрятать, укрыть от нависающей вечерней тьмы. Драко устоял — идеально ровно, даже слишком спокойно. А Гарри тяжело привалился к стволу и почти сполз вниз, прикрыв глаза.       Холодный, влажный туман облизал их лица. Грязь под ботинками чавкнула. Поттер дышал рывками, отрывисто, будто грудная клетка не хотела подчиняться. Каждое движение давалось через боль; кровь на его футболке расползалась тёмными пятнами. Лицо разбитое, мокрое от дождя и крови, выглядело почти болезненно живым.       Драко тихо и бесшумно шагнул ближе. Он лёгким движением поднял палочку, действие было неспешное, будто ленивое. Но в глазах не было ни капли тепла. Холодное привычное серебро. Одним взмахом он коснулся воздуха над бровью Гарри и рана затянулась медленно, как будто неохотно. Нос вправился с глухим влажным щелчком, и Гарри резко втянул воздух сквозь зубы, коротко, рвано, со сдавленным стоном.       — Рёбра, — выдохнул Поттер, но голос его был слишком ровным для человека с болью. Слишком уверенным и слишком улыбчивым. Он смотрел на Драко так, будто между ними не было ни крови, ни ударов, ни Нотта. — Он ещё сломал мне рёбра.       — Ты заслужил, — без малейшего колебания или мельтешения ответил Драко низким, почти спокойным голосом. Настолько спокойным, что от этого становилось только абсурднее.       Он уверенно взялся за края куртки Поттера и откинул ткань. Потом поднял футболку. На коже не было открытых ран, или хоть капли крови. Только огромный расползающийся синяк, цвета тёмно-синей сливы, и припухлость, будто под ней пульсировала боль.        Гарри хмыкнул. Тихо, лениво, ухмыляясь так, будто это не его кровь, не его синяки, не его рёбра. Его грязные, тёплые, липкие от крови пальцы мягко, но уверенно обхватили Драко за локоть. В этом жесте не было ничего умоляющего или требовательного. Просто так обычно держат тех, кто всё равно не уйдёт.       Драко даже не вздрогнул. Просто снова взмахнул палочкой — коротко, резко, почти грубо, — и сломанное ребро хрустнуло и встало на место. Поттер выдохнул глухо, больно, чуть скрючившись, и едва заметно скривил губы.       — Конечно, я заслужил. — Усмехнулся Гарри, голос его слегка охрип и сел от боли. Он взглянул на него в упор, прямо в глаза Малфою. — Но в итоге, Драко, ты ведь со мной.       Драко поднял голову не сразу, несколько секунд он рассматривал синяк, после чего, наконец, его взор уткнулся в глаза напротив. Вот только ни тени ласки, холода или любви в этих серых глазах не было. Они были насмешливыми, колючими, чуть ироничными, но не о Поттере. Он смотрел мимо него. Гарри заметил это не сразу. Улыбка потухла медленно. Он повернулся и внезапно увидел Нору.       — А сейчас, Поттер, — голос Драко прозвучал так тихо, что казалось, слова сами выскальзывают из его горла, холодные, гладкие, ровные. — Ты пойдешь в Нору.       Он опустился чуть ниже, почти невесомо коснулся ладонью рёбер Гарри — осторожно, почти трепетно, но без намёка на нежность. Пальцы двигались медленно, проверяя, надавливая, оценивая ущерб, будто он читал травмы по рельефу кожи. Поттер внезапно втянул воздух, плечи дернулись, и не от боли, и не от слов, а от того, что его собственная плоть отзывалась на чужую руку так болезненно.       Но Драко продолжил так, словно того перед ним вовсе не существовало:       — Ты найдёшь свою Уизли и встанешь перед ней на колени.       Брови Поттера дернулись вниз, его глаза округлились, зрачки расширились от непонимания. Губы приоткрылись — слова, вопросы, протесты застряли у него в горле. Он открыл рот, но Драко не позволил.       — Ты скажешь ей, что ты законченный идиот. — Мимолётная пауза легла между ними. Голос Малфоя стал ниже, глубже и холоднее. И даже ветер, бьющий по веткам, казался тише. — Что уйти от неё — твоя самая отвратительная, самая жалкая, самая тупая ошибка.       На деревьях капли дождя дрожали, воздух стал совсем холодным, почти ледяным. Драко чуть наклонился, ближе, чем стоило бы. И его спёртое дыхание коснулось щеки Поттера.       — Ты будешь целовать пол под её ногами, Поттер. Расшибёшься в лепёшку, признаешь всё, будешь вымаливать прощение, пока Джинни Уизли не решит, что ты достаточно раскаялся.       Он опустил футболку Гарри небрежно, слишком резко, будто хотел стереть прикосновения. Пальцы дрогнули, но от чего именно он не понял. От ветра? От злости? от того, что слова жгли сильнее, чем любое заклинание? Гарри замер.       — Ты обязан ей, Поттер. За то, что она любила тебя. За то, что держала тебя, когда ты разваливался. — Драко сглотнул, едва слышно, будто слова были горькими. — И за то, что она была рядом в те моменты, когда я быть не мог.       — Нет.       Гарри схватил его руки обеими ладонями — резко, почти отчаянно, как утопающий цепляется за край лодки с осознанием, что всё равно утонет. Горячие цепкие пальцы слишком грубо врезались в кожу. Он покачал головой так яростно, что мокрые от дождя пряди хлестнули по лбу. На губах расползлась улыбка — болезненная, покосившаяся, будто он пытался удержать что-то внутри, чтобы не сорваться на крик.       — Только у нас появилась возможность снова быть вместе, Драко. — Он наклонился ближе. — И я её не упущу. Не теперь. Не снова.       Малфой осторожно попытался высвободить руки.       — Гарри, — начал он ровно, почти устало, но Поттер резко, почти срывающимся дыханием перебил его:       — Драко, я уже потерял слишком многих. — Он наклонился ещё ближе, заставляя Малфоя смотреть прямо ему в глаза — в эти зелёные, налитые влагой, злые от боли и неизбывной привязанности. — Я не собираюсь терять тебя. Не собираюсь жить в мире, где тебя нет.       Малфой лишь медленно моргнул, устало потирая ноющие виски. Весь этот вечер встал у него уже поперёк горла — начиная с момента, как родители присоединились к их ужину. Тело отказывалось слушаться, мышцы стянулись болезненной скованностью, тупая, разрывающая боль пульсировала под кожей на бедре. Раздражённый, непроизвольный выдох сорвался с губ.       — Вернись ты год назад… — Начал он тихо, будто выдавливал из себя слова. — Или осознай всё это хотя бы полгода назад… я бы кинулся к тебе в объятия, Гарри. Не думая. Без единого сомнения.       Он коротко и жёстко прикусил губу, чтобы удержать дрожь голоса, чтобы не сорваться, не выдать все внутренние раны.       — Но с Ноттом, — он вдохнул, слишком резко, будто только сейчас ему это удалось полноценно, — я понял одну вещь.       — Не говори о нём. — Перебил его почти сорванный, умоляющий голос Поттера. Он дернулся ближе, пальцы сжались на локтях Драко. — Пожалуйста. Хоть сейчас… не о нём.       — Нельзя вечно жить прошлым. Мы… — он чуть запнулся, глаза на долю секунды метнулись в сторону — туда, где у края сада у дома появилась Гермиона, удивлённо посмотревшая на них. — …Мы давно переросли друг друга, Гарри. На одном притяжении невозможно жить. И если бы ты спросил меня, кого бы я выбрал сейчас, я бы…       Он не успел.       Гарри резко, жёстко дернул его за плечи. Так, что у Драко перехватило дыхание, а вкус собственной крови вспыхнул на языке — он прикусил его от неожиданности. Пальцы Поттера впились в ткань и кожу — хватка, в которой было слишком много ярости, страха и отчаянной любви. Глаза Гарри блеснули, но не от слёз, а от обжигающего бешенства, которое прорывалось сквозь каждую трещину. Зрачки расширились, зелёный стал почти чёрным.       — Тебе легко говорить о выборе. — Низкий, дрожащий голос, почти рычащий, срывался на дыхание, и в нём сквозила ярость, которую невозможно остановить. — У тебя он был, Драко. Ты выбирал. Ты пробовал. Уходил. Возвращался. Ты знал, где твой запасной выход, кто тебя поймает, если ты упадёшь.       Он наклонился ещё ближе, его дыхание было горячим и сбивчивым, почти обжигающим. Голос сорвался, и это больше смахивало на всхлип, но он сдержался — зубами, мускулами, гневом.       — У меня были только воспоминания о тебе, — прошептал он, вцепляясь сильнее, словно боялся, что Драко растворится в тумане. — И боль. Эта чёртова, изо дня в день, прорезающая до кости. Боль, в которой я жил. Дышал, засыпал, просыпался. И держался за жизнь только потому что… Мерлин, Драко… мне страшно это вспоминать, но ты — единственный человек, за кого я держался.       И вот его голова тяжело упала на плечо Драко — не осторожно, не мягко, а с силой того, кто всю жизнь держался из последних сил и теперь рухнул, не сумев больше удерживать свои эмоции. Лоб горячий, мокрый от дождя и пота. Дыхание его ощущалось даже через тонкий слой одежды.       Гермиона тихо подошла и остановилась в тени дерева, едва дыша. Она словно боялась спугнуть хрупкое, почти осязаемое напряжение между ними. Глаза её блестели в лунном свете, ресницы дрожали, губы чуть приоткрылись, но она не смела произнести ни звука, ни лишнего шума.       — Моя жизнь уже давно похожа на ад. Ежедневный, холодный, бесконечный ад. — Гарри сглотнул, едва слышно. — Я не хочу никого видеть. Не хочу утешения, спасения, жалости. Ничего. Только тебя.       И именно в этот момент Драко поднял руку — медленно, будто каждое движение давалось ему через сопротивление собственных сил, и пальцами осторожно провёл по мокрым, тёплым, спутанным волосам Поттера. Его касание было удивительно мягким, почти бережным. Он молчал, как будто каждое слово могло сломать то, что держалось между ними.       И вдруг Малфой ощутил влагу на своей рубашке. Сначала как странное нелепое тепло. Потом, внезапно, как что-то, от чего холодеет внутри. Он сообразил не сразу, сначала на него напало тяжелое оцепенение, настойчивый ком в горле никак не сглатывался.       Гарри Поттер плакал. Но Гарри Поттер никогда не плакал. Тем более вот так.       Малфой резко, почти инстинктивно попытался оттолкнуть его — отодвинуть, заглянуть в глаза. Не дать себе и дальше видеть то, что никогда больше не сможет забыть и будет прокручивать в своей голове. Но Гарри вцепился мёртвой, отчаянной и пьяной хваткой. Он не позволил ему сделать ни дюйма, не позволил поднять свою голову, продолжая прятать лицо и изогнутый в болезненной гримасе губы.       Мужчина бессильно дрожал всем телом. Спина под пальцами Драко ходила едва заметными рывками, как у человека, который пытается глотать рыдания, чтобы не показать слабость, но не может. Из груди Поттера вырывались тихие, ломкие звуки — глухие, рваные, будто каждое всхлипывание раздирало его изнутри.       — Поттер… — Малфой не выдохнул, а почти вымолил слово, так мягко, что самому от этого стало больно.       Он накрыл голову Гарри дрожащей ладонью, но уверенной, будто хотел забрать всю боль, все терзания. Осторожно прижал его ближе, так, что мокрые волосы скользнули по коже Драко. Его рука двигалась слишком медленно, слишком ласково для человека, который сам был разодран болью от сегодняшнего вечера. А пальцы будто пытались лечить своими прикосновениями. Пытались удержать. Пытались хоть как-то успокоить то, что успокоить было нельзя. Взгляд его неумолимо цеплялся за Гермиону.       Смертельная тяжесть давила на него. Давила так, будто под ней мог сломаться позвоночник. Он уже знал, что сделает. Решение расползлось по груди тугим, холодным потом. Решение, от которого кольнуло сердце, слишком тупо, глухо, так, как болит глубокий внутренний перелом.       Гермиона шагнула ближе. Её пальцы чуть заметно дрожали, когда она осторожно коснулась спины Гарри — лёгким, почти материнским прикосновением. Поттер даже не заметил. Он всё ещё тяжело и рвано дышал в плечо Драко.       — Гарри, это я, — тихо, почти надломлено прошептала Гермиона, и губы её дрогнули в попытке улыбнуться. Такая слабая, жалкая улыбка, как будто она боялась улыбаться сильнее. — Посмотри на меня, пожалуйста.       Поттер медленно, непонимающе оторвал лицо от плеча Малфоя. И Гермиона едва не выдохнула вслух — так резко в её глазах всколыхнулись непонимание и запредельный шок. Его лицо было перепачкано кровью, что стекала по шее, оставаясь алыми пятнами на футболке. И он смотрел на неё спутанно, словно не осознавал до конца, что перед ним его подруга.       — Гарри… ты… ты пьян? — Голос девушки сорвался. — Тебе надо помочь. Пойдём, пожалуйста.       Она осторожно, почти несмело, потянула его за плечо, заставляя прильнуть к ней. Руки Драко, ещё секунду назад крепкие, удерживающие, вдруг стали вялыми и холодными, и безвольно соскользнули. Упали так быстро и неожиданно, что Поттер на секунду дёрнулся — и этого дерзкого, маленького рывка хватило, чтобы блондин сделал быстрый шаг назад.       — Грейнджер, — сглотнув вязкую слюну, выдавил из себя блондин. Гарри непонимающе оглянулся на него и вскинул брови. Очки запотели так сильно, что Драко не увидел его глаз. Не увидел в последний раз. И может быть, именно это и спасло его. — Постарайся, чтобы Поттер ко мне больше не приближался.       Поттер, уже повисший на тонком плече Гермионы, протянул руку вперёд — неровно, отчаянно, будто хотел ухватиться за воздух, за Драко, за что угодно, лишь бы тот не исчезал. Но Малфой уже аппарировал.

***

      Драко слишком наивно полагал, что расставание с Поттером станет кульминацией боли этого вечера. Но стоило оказаться на крыльце, как тишина резанула по груди так, будто кто-то ударил по нему безжалостным режущим заклятием. Дом стоял тихий, глухой, словно вымерший. В окнах ни единого света. Только редкие, беспокойные отблески камина из гостиной. Он вдохнул в последний раз ледяной свежий воздух, и, коснувшись ручки, вошёл в дом.       До этого дня, до этого момента он жил трусливыми жалкими мыслями, был почти по-детски наивен. Внезапное осознание, внезапный страх и разбитая вдребезги иллюзия накрыли его полностью — и впервые за весь этот месяц понял, что глупо было надеяться на нормальную жизнь. Не после того, как он сам себе позволил сорваться в ту пропасть.       Да, он переспал с Поттером. И нет, он совершенно об этом не жалел. Стыд душил его не из-за этого. Стыд исходил от мысли о Теодоре, о том, как тот увидит в нём предателя, как разочаруется, как вынесет приговор, как полностью растопчет его гордость. Он понимал, слишком ясно понимал, что привязался к Нотту, глубже, болезненнее. Не как к замене. А по-настоящему, горячо и смиренно. Вплоть до любви, сжимающей горло и грудь. И впервые за всё время Драко не оттолкнул эту мысль. Он позволил ей прожечь его насквозь.       Пол под его ногами предательски скрипнул, когда он ступил в гостиную. Там, на кресле, на котором прежде сидел его отец, сидел уже Тео. Вытянув ноги, и приложив палец к губе, он задумчивым взглядом уставился куда-то в трещину на полу, словно пытаясь именно из неё вытащить все ответы на свои вопросы. Моментально он вскинул голову на вошедшего.       Сердце сдавило стальными тисками. Внутри, на задворках сознания мелькнула слабая, безвольная мысль: может ещё можно попытаться всё вернуть? Но Драко безжалостно и грубо задушил её. Пути назад больше нет. Пути назад не было еще месяц назад, когда он сам, по собственной воле, переступил порог дома на Гриммо. Сам сделал выбор, который невозможно отмотать назад.       — Драко, — выдохнул Теодор облегчённо. Он поднялся медленно, неспеша, будто каждое его действие отдавалось сильной болью. Малфой тут же скользнул взглядом по его разодранному кулаку. — Я боялся, что ты не вернёшься.       Блондин скользнул ближе, улыбаясь тихо, мягко, но улыбкой того, кто заранее знает, что эта мягкость будет стоить слишком дорого. Он поднял чужую руку, аккуратно коснулся кожи — собирался залечить раны, которые сам же и создал. Пальцы Нотта дрогнули, но он ничего не сказал. Драко поднял палочку и медленно, почти благоговейно залечил всё целительскими чарами. Не зря же он учился.       — Драко, — начал Нотт с трудом, голос его чуть дрогнул. — Драко, я не…       — Постой, — спокойно, но без возможности перебить, начал Малфой. Он удерживал практически ласковую улыбку на лице, взглядом цепляясь за остатки крови на костяшках. — Сначала скажу я.       Он вдохнул воздуха побольше, наконец, поднимая свои серые холодные глаза. В них не было тоски, больше не было, не было ни грусти, ни боли. Ничего. Просто стеклянные серые глаза.       — Я… — Дальше слова будто не давались, словно они встали поперёк горла.       Он хотел сказать совершенно другое, в сознании билась совсем другая фраза, другой тон, другой оттенок взгляда. То, что Теодор ждал годами, то, что он по праву заслужил. То, за что так много и долго боролся, окутывая его вниманием, любовью и лаской. От приятных воспоминаний уголки губ дрогнули. Но улыбка вышла совершенно нерадостная. Прощальная.       — Я от тебя ухожу.