забытые клятвы

      Руки Теодора безвольно соскользнули с пальцев Драко, губы чуть приоткрылись, будто он пытался выдохнуть хоть что-то, но горло предательски сжало слова. Он сделал шаг назад, нащупав ладонью спинку кресла, чтобы опереться и не рухнуть. Пол под ногами будто поплыл — недавно пережитые события ещё не успели утихнуть, и теперь новая, смертельная весть ударила по голове, оставляя в груди пустоту и ледяное онемение.       Драко пару долгих, невыносимо долгих секунд смотрел на него, улыбка на его губах дрогнула, но он выдохнул, словно выбрасывая ненужный воздух из лёгких и отвернулся. Стыд и боль прожигали каждую клетку, давили на нервы с мучительной силой, но он упорно держался, старался держаться, хотя бы сейчас. А пока Нотт молчал, не в силах вымолвить хоть словечко, Малфой пригладил свои светлые волосы и спокойно двинулся к своему уже бывшему кабинету, стараясь скрыть дрожь в пальцах.       Он тихо закрыл за собой дверь, медленно оборачиваясь к практически мрачной темноте комнаты. Тонкий запах трав смешанный с крепким тяжёлым ароматом чернил и пергаментов ударил в нос. Свет включать не хотелось — слабый лунный свет, пробивающийся через занавески, едва освещал полки и мебель. И этого было достаточно.       Забирать с собой он ничего не планировал, конечно же. Не так, как с Гриммо — тогда он не взял ничего, боясь, что воспоминания о Гарри прожгут ему нутро. Сейчас у него не было права ни на что. Всё в этом доме было куплено на деньги Теодора: котлы, книги, одежда, ингредиенты для зелий. На своё жалованье Драко мог себе позволить лишь какие-то мелочи — подарки для домовиков, канцелярские принадлежности, перья, сладости из Косого переулка.       Единственное, что хотелось забрать — исписанный его заметками томик о магических болезнях и несколько бумаг с набросками зелий. Всё остальное, включая зелья, сваренные вручную и хранившиеся под замком в дубовом серванте, он оставлял. Всё это было слишком тесно связано с Теодором, чтобы выносить хоть что-то.       Тяжесть сдавила сердце. Он слишком привык к этому дому, к скрипу полов, к жизни эльфов, сновавших с веселыми улыбками. Слишком привык к своему кабинету, к тихому потрескиванию камина по вечерам. И слишком привык к Теодору. И теперь эта привычка — болезненная, непостижимая, как ритм сердца, к которому нельзя прикоснуться, оставляла после себя пустоту, горячую и прожигающую всё нутро до самого пепла.       — Хозяин Драко? — Тонкий, почти слабый голос пробился сквозь гулкое биение сердца. Малфой на мгновение дернулся от неожиданности, внутренне напрягся и медленно обернулся. Скитт пролез через приоткрытую щель в двери. И очертания маленького силуэта в полумраке неуверенно переминалось с ноги на ногу. Свет луны, едва пробивающийся через занавески, слегка обрисовывал его худое тело и огромные глаза, которые на мгновение казались светлее темноты кабинета. — Хозяин Драко… куда-то уходит?       Драко отвернулся, пытаясь скрыть волнительный, болезненный трепет, который неожиданными холодными мурашками пробежал по спине.       — Я лишь ненадолго отлучусь, — мягко, почти деликатно соврал он, голос дрожал, но не отдавал ощутимым страхом. Пальцы на мгновение дрогнули, прежде чем он осторожно открыл первый ящик стола и достал маленький ключ, привязанный к бечёвке. Воздух в комнате стал вязким, густым, почти осязаемо прощальным. Каждый вдох давался с усилием, будто он вдыхал саму боль предстоящей разлуки. — Могу я попросить тебя об одолжении, Скитт?       — Хозяин Драко может попросить у Скитта всё, что угодно, — кивнул эльф, делая шаг вперёд. Свитер сполз с его плеч, обнажая худое, чуть дрожащее от непонимания тельце. Малфой опустился на одно колено перед ним, глаза его скользнули по лицу домовика, рассматривая каждую мельчайшую деталь — дрожь в пальцах, лёгкий блеск слёз на ресницах, нервное моргание.       — Сейчас я уйду, — сказал он тихо, голос его почти растворился в темноте комнаты, — а ты завари Теодору травяной чай. И не жалей сахара, пусть перебьёт вкус травы.       Малфой накрыл ладонью плечо Скитта, тепло от его прикосновения дрожало, расползалось по телу, едва ощутимо согревало. Эльф кивнул, но в его глазах мелькнуло странное, недоверчивое сомнение, выражать которое он не стал.       — И я даю тебе ключ от своих зелий. — Малфой выдохнул, слегка опуская плечи. — Если Теодору станет нехорошо, дай ему успокоительных настоев. Договорились?       Скитт принял ключ, ладони его сжались вокруг него, пальцы дрожали, но он молчал, будто пытался вобрать в себя всю серьёзность момента. Малфой слегка потрепал его по плечу, а потом, не сдержав слабого порыва, наклонился и осторожно обнял. Скитт уткнулся ему в плечо, тихо пискнул, и на мгновение тишина в кабинете почти проглотили их обоих. Лунный свет скользнул по мебели и стенам, подчеркивая каждый изгиб, каждую трещину.       Драко медленно разорвал объятия и поднялся; шаги были тихие, почти бесшумные, но каждый отдавался гулким ударом в голове. Он подошёл к столу, где в террариуме тихо шуршал окками среди сухих листьев и веток. Маленький хищник поднял огромные глаза на блондина, радостно зашевелил хвостом и слегка ударил им по стеклу, срывая тишину в кабинете ненавязчивым звуком.       Драко чуть задрал рукав рубашки и опустил руку внутрь террариума, невесомо коснувшись взъерошенного хохолка. Пальцы дрожали, но он приглаживал животное осторожно, как будто через прикосновение пытался удержать хоть что-то живое, что-то радостное при виде него. Последний отголосок трепета в этом мрачном тёмном кабинете.       — Тебя с собой я забрать не могу, — пробормотал он, и голос его прозвучал тихо, практически приглушённо. Слабая улыбка скользнула по губам, но глаза Драко оставались холодными, пустыми, будто в них отражалась вся тяжесть выбора. — Не переживай, Теодор ответственный. Он о тебе позаботится.       С особой тщательностью он насыпал парочку сушёных тараканов, в самый свой последний раз, и плотно запечатал упаковку. Оставил её прямо на столе, на видном месте, чтобы не пришлось долго искать. Малфой поднял свой томик с пергаментами, крепко сжав его в руках, слегка поправил остальные учебники на краю стола, создавая сомнительный вид порядка. На большее его бы сейчас не хватило.       Глядя на террариум, он почувствовал, как грудь сжимается, дыхание сбивается в нервном напряжении. Лёгкая тошнота, что накрыла его от аппарации, встала комом в горле. И он собирался аппарировать вновь: видеть сейчас Теодора было практически невозможным — слишком больно, слишком остро, словно каждая минута, проведённая рядом, прожгла бы его изнутри.       — Скитт, если вдруг… — Голос застрял в горле, тонкий и дрожащий. Он прикрыл глаза, проглотил горечь и продолжил: — Если вдруг Теодору станет совсем невыносимо — будь добр, напиши мне, хорошо?       Эльф кивнул, бледный и почти невесомый, с глазами, полными тихого ужаса. Драко знал, что его появление не исправит ничего. Но у него был припасён настой — тёмный флакон, который торговец зелий передал ему ещё на одном из заданий. Зелье, после которого не чувствуешь боли. «На случай, если станет слишком тяжело», — мысленно добавил он.       Он выдохнул, попытался не оглядываться, когда мягко потрепал Скитта по плечу. Эльф уткнулся в его руку, дрожа всем телом, но не сказал ни слова. Драко ещё раз глубоко вдохнул, и в тот же миг ощущение тяжести, будто камень давил на грудь, стало почти невыносимым.       — Береги его, — сказал Малфой тихо, больше себе, чем Скитту. И с этим последним шёпотом он исчез, аппарируя прочь, оставив за собой тишину, которая висела в комнате как густой тёмный дым, давящий на грудь и оставляющий только пустоту.

***

      Дверь открылась с тихим, едва слышным щелчком прежде, чем он успел дотронуться до ручки. Знакомый запах каменных полов, воска и чуть терпкого аромата камина мгновенно скользнул в лёгкие. И Драко вдохнул его глубже, ощущая, как тугой узел в груди ненадолго ослабевает. Нет, легче ему не стало, не стало проще, но от чего-то родного, домашнего, тянущего к себе теплом, стало на долю секунды менее невыносимо. Он почувствовал эту иллюзию спокойствия, и едкая улыбка на лице отца смягчилась, сменяясь лёгкой тревогой.       — Я ожидал тебя, — сказал Люциус тихим, чуть севшим голосом, отступая в сторону и пропуская сына в дом. На лице его лежала тень глубокой усталости — глаза цеплялись за каждую деталь: за мутную грязь, за алые, едва подсохшие следы крови на рубашке. Зрачки резко сузились, когда взглядом он осмотрел Драко — и лишь через секунду лёгкий, почти незаметный выдох сорвался с его губ. Кровь не его.       Драко сделал шаг, и книга вместе с пергаментами выскользнула из рук, с глухим стуком упав на пол. Он рухнул на отца всей тяжестью, будто тело наконец перестало слушаться; плечи дрожали, руки бессильно цеплялись за его талию, как за спасательный оплот. Слёзы, жгучие и неудержимые, жгли глаза, смешиваясь с горячей горечью в груди, словно каждый вдох раздирал его изнутри.       Он готов был обменять эти нестерпимые слёзы на абсолютно любую другую неимоверную боль. Они текли слишком быстро, слишком беспощадно, так, будто каждая капля выдавливала наружу всю его вину, все его поступки, все его чёртовы ошибки.       — Я сам всё испортил… — Дрожащий голос блондина едва пробился сквозь комок в горле. — Всё… абсолютно всё сам…       Люциус накрыл его спину своими широкими руками, тепло разлилось по дрожащему телу Драко. Он слегка склонил голову, позволив слабой улыбке дрогнуть на губах, и медленно пригладил сына по худым плечам, словно хотел согреть каждую клеточку его тела, вытереть всю боль и усталость разом.       — Конечно, виноват только ты, — прошептал он. Но в голосе не было упрёка, только тихая, вымученная констатация, слишком честная, правдивая. Он прижал голову сына к себе плотнее. — Но разве кто-то обещал, что с Малфоями бывает просто?       Слова ударили по Драко как хлёсткий удар наотмашь. Он слишком громко выдохнул, и поток горячих, жгучих слёз хлынул новой волной по щекам, смешиваясь с едва слышными рыданиями. Весь вечер, весь этот день, все эти события, переплетённые болью и разочарованием, накрыли его тяжёлым давлением, лишая возможности сдерживаться.       Комната будто сомкнулась вокруг него: стены придвинулись ближе, воздух стал вязким, тёмным, липким, не давая возможности вдохнуть поглубже. Казалось, сама тьма пыталась стиснуть его как ничтожное насекомое, беспощадно сломить, придавив к полу. Драко всхлипнул, слишком тихо, сорвано, сдавленно, и рыдания провалились куда-то в ворох одежды мужчины.       Он уткнулся в плечо отца, и впервые за бесконечные долгие месяцы позволил себе быть слабым по-настоящему. Не сдерживать дрожь, не прятать дыхание. Не собирать себя по частям. Он просто сломался — без остатка и сопротивления, и рухнул в объятия отца так, будто земля под ногами, наконец, перестала держать.       — Я не хотел… — Выдохнул Драко, сжимаясь в руках мужчины. — Не хотел делать больно ему… не хотел разрушить всё, что у нас было…       И, Мерлин, впервые за всё это время утешение отца не резало, не раздражало, не обжигало. Оно расслабляло. До болезненной мягкости, до ломоты в груди. Знакомый запах — терпкий, дорогой, чуть выцветший от времени парфюм, впитывался в кожу. Отцовское тепло действовало сильнее любого зелья. И Драко внезапно, почти мучительно ясно осознал, как сильно ему этого не хватало.       Как неустойчив стал его мир. Как всё внутри него держалось на каких-то тонких шатких сваях. Как мало нужно было, чтобы он распался окончательно.       И сейчас он бы согласился на всё — на любые язвительные замечания Люциуса, на его высокомерные взгляды, на его жесткие уроки, лишь бы снова почувствовать это сильное, родительское плечо. Он готов был упасть ему на грудь и разрыдаться так, как разрываются от слёз дети — громко, беспомощно, без остатка гордости.       Боль жгла гораздо сильнее любого достоинства. Она грызла изнутри, поднималась от груди к горлу, ползла вдоль позвоночника тяжёлым, обжигающим огнём, разрушая всё, что ещё оставалось целым. Драко дрожал: от усталости, от отчаяния, от осознания, что всё, что горит внутри него — его ошибка. Он дрожал от разбитого себя. От того, что всё, что разрывает его сейчас — это след собственных решений. Собственной трусости. Собственного бегства. Его брак, который он не удержал. Дом, который потерял. Любовь, которую не смог сохранить.       — Цисси, — позвал Люциус едва слышно, но голос всё равно дрогнул, будто под тяжестью сына он впервые за долгие годы потерял привычную выдержку и холод.       Драко почувствовал, как к ним подошла мать — её лёгкие, теплые руки легли на его плечи. Она провела пальцами по его волосам, мягко, почти невесомо, и поцеловала его в висок. Касание было таким знакомым, таким материнским и нежным, что в груди что-то сорвалось, снова хрустнуло, пульсируя новой, острой болью.       — Отведи его в постель. Он измотан, — прошептал Люциус.       Драко с трудом поднял голову. Будто веки были налиты свинцом, а шея окаменела от тяжести. На ресницах висели прозрачные капли, не желающие падать. Лицо было красным: глаза болезненно покрасневшие, зрачки расширенные, будто от паники. Он стёр слёзы тыльной стороной ладони — неловко, почти по-детски, и это только усилило его отвратительное ощущение беспомощности.       С губ сорвался глубокий вдох — неровный, хрипловатый. Он попытался собрать остатки воли, и, придав голосу хоть каплю стержня, обронил:       — Отец, можешь… — Блондин сглотнул, пальцы болезненно впились ногтями в собственную ладонь, чтобы не сорваться снова на рыдания. — …можешь возместить Теодору деньги за учёбу. Любую сумму. Всё, что он скажет.       На мгновение воцарилась ещё более тяжёлая тишина. Как будто дом задержал дыхание вместе с ними. Родители переглянулись между собой — и пока женщина непонимающе вскинула брови, то мужчина лишь согласно поджал губы.       — Но, милый, — мягко начала Нарцисса. Её ладонь чуть крепче сжала его плечо, от пальцев потянуло сладковатым успокаивающим ароматом. — Тебе не кажется, что такой жест слишком унизителен для него?       — Я знаю… — Прошептал Драко. Голос ломался на каждом слове, падал обратно в горло, но он собрался и покачал головой. — Я знаю, что это унизительно. Но я разрушил его жизнь, мама. Разбил её своими руками. И он имеет право хоть на какую-нибудь компенсацию.       Люциус чуть повернул голову к жене — медленно, будто боялся одним лишним движением спровоцировать новый обвал в хрупком состоянии сына. И на его лице не осталось ни привычной надменности, ни ледяной резкости. Только усталость, выжженная за годы, и тихая, глубокая серьёзность человека, который очень давно видит тяжёлую боль своего ребёнка.       — Я так не думаю, — произнёс он негромко, но весьма твёрдо и увесисто. — Это не унижение, Цисси. Это то, что Драко обязан сделать. То, что он должен вернуть.       Нарцисса чинно поправила рукава своей блузки и резко глянула на мужа. Её глаза чуть прищурились, губы дрогнули, затем сомкнулись плотнее — в осуждении, в горечи, в непоколебимой уверенности. На светлом лице проступили морщинки.       — Должен вернуть? — Повторила она злым шёпотом, стараясь не повышать тон. — Ты правда так думаешь? Хочешь, чтобы наш сын купил прощение? Купил своё собственное раскаяние? Это будет выглядеть как жалость, Люциус. Как подачка, замаскированная под благородство. И любой мужчина, у которого ещё осталась гордость, распознает это с первого же взгляда.       Она снова повернулась к Драко. И её лицо изменилось — смягчилось, но не стало менее честным. Своя боль всегда давалась легче, ощущалась проще. Но боль своего ребёнка она испытывала так, будто это её собственная грудь рвалась от рыданий.       — Драко, — протянула она мягким ласковым тоном, будто говорила с маленьким ребёнком. И медленно коснулась его щеки, большим пальцем смахнув влажный след, который тут же снова появился. — Ты пытаешься оплатить то, что нельзя оплатить. Теодор от этого почувствует себя пустым, слабым. Словно ты его жалеешь. Словно он не твой супруг, а тот, кому ты кидаешь монеты за моральный ущерб. Ты ведь этого не хочешь, правда, мой дорогой?       — Цисси… — Начал Люциус, и в его голосе слышалось не желание поспорить, не доказать свою правоту, не ледяная уверенность, а попытка хоть что-нибудь логически объяснить. — Иногда деньги это единственное, что ещё остаётся дать. Единственное, чем можно хоть немного облегчить ситуацию.       Но Нарцисса даже не повернулась к нему. Вся она была обращена к сыну, как будто Люциуса в комнате вообще не существовало.       — Ты хочешь облегчить ему жизнь? — Спросила она мягко, но глаза её блестели холодным пониманием. — Тогда поговори с ним. Посмотри ему в лицо. Извинись и донеси до него свои сожаления. А не перекладывай свою вину на монетки.       — Ты права, мама, — выдохнул Драко после недолгой паузы, будто каждое слово вытаскивал из себя клещами. Голос сорвался на хриплый слабый шёпот, скулы тянуло от высохших слёз. Болезненная пульсация в висках отдавала в затылок, и он чуть поморщился.       Блондин вдохнул — глубоко, рвано, с тянущей болью где-то под рёбрами. Потом медленно, почти осторожно, словно боясь разрушить весь этот трепет, понимание и заботу, выскользнул из отцовских рук. Как будто любая поспешность, любое резкое действие могли расколоть ту едва живую надежду, на которой он ещё стоял.       — Но я всё равно настаиваю на возмещении. Из принципа.       Он провёл ладонями по рукавам рубашки, что до сих пор была перепачкана чужой кровью и грязью, и носила на себе запах Поттера. Пальцы дрожали. Но он всё же потянулся к серебряным пуговицам, расстёгивая их, и каждая щёлкала, будто ударом отдавала по нервам, стискивая виски в тупой напряжённой пульсации.       Драко развернулся. Лестница была в шаге. Он уже поднял ногу на первую ступень. И остановился. Замер, будто кто-то схватил его за ноги и не даёт идти дальше. Он резко обернулся, без надменности, без театральности. Его взгляд упал на Люциуса. Не взгляд сына. Не ребенка, ищущего опору. А взрослого мужчины, который, наконец, заметил в себе серьёзные развалины. И перестал прятаться от этого.       — Отец, — тихо произнёс Драко. — Ты был прав. Во всём.       Люциус чуть приподнял бровь. Едва заметно, но Драко заметил и стиснул пальцы в кулаки. Нарцисса замерла, губы её поджались, в глазах плескалось не то раздражение, не то странная тревога. Довольно глубокая, материнская, почти предчувствующая беду.       — Я не способен на взвешенные решения. — Голос Драко был ровным, почти бесстрастным. — С этих пор я буду прислушиваться только к твоему мнению.       Он говорил, как человек, который не ищет опоры, понимания, поддержки, а ломает собственную свободу руками, весьма аккуратно и весьма осознанно.       Люциус открыл рот, но не чтобы возразить, а потому что воздух в груди будто перехватило. Он давно не видел сына таким: не гордым, не дерзким, не сражающимся, а добровольно сдавшимся. Драко выдержал его взгляд, его странное молчание, и негромко закончил:       — Я больше не доверяю себе.       И не дожидаясь ответа — ни мольбы, ни возражения, ни утешения, он повернулся и ушёл вверх по лестнице. Не торопясь.

***

      Лёгкий ненавязчивый стук прошёлся по поверхности дубовой двери. Теодор, только вернувшийся с работы, раздражённо выдохнул, крепко сжав галстук у горла и дёрнув его вниз, будто пытаясь ослабить петлю, что душила весь чёртов день. Пальто полетело на диван небрежно, почти механически. Сначала он сосчитал до пяти, потом до десяти, потом снова вернулся к пяти, стараясь унять гнев, что простреливал виски тупой боль.       Взгляд его карих глаз на секунду задержался на пергаментах, что оставались нетронуты и не убраны с дивана и ковра. Бровь нервно и непроизвольно дёрнулась, и из груди вырвался короткой глухой стон.       Вероятнее всего, стучался очередной житель деревни, что в который раз за эту мучительную, долгую неделю решил наведаться к нему. Опять с тем же самым вопросом, что врезался в нервы, в кровь, в виски: где Драко? можно мистера Малфоя? знаете, дети скучают по Драко… Тео старался быть сдержанным и в меру вежливым, но больше не выдерживал. Если он услышит это имя ещё раз — он сорвётся. Он не был уверен, что удержится. И он думал о Драко непрерывно, до ярости, до тошноты, до чистой ломки под рёбрами.       Дверь скрипнула от слишком резкого движения — Нотт дёрнул за ручку нетерпеливо, рывком, будто собирался сорвать дверь с петель, уже намереваясь послать абсолютно любого человека, кто будет поджидать его на крыльце. Но, неожиданно, за дверью оказалась Грейнджер. Вот кого он точно не ожидал увидеть.       — Теодор, здраствуй, — любезная улыбка расползлась на её губах. Она немного взволованно пригладила свои густые волосы. От неё шло лёгкое ненавязчивое тепло и слабый запах женского парфюма, от чего Нотт позволил себе на секунду прикрыть глаза и выдохнуть. — Я приходила вчера, но не застала тебя дома.       — Доброго вечера. Стараюсь задерживаться на работе допоздна, — отозвался Тео, ресницы его чуть дрогнули, губы свело судорогой от натянутой вежливой улыбки. Почти сквозь зубы он пробормотал. — Чем обязан визиту Гермионы Грейнджер?       Он жестом пригласил её войти — больше из воспитания, чем из желания. Но девушка отрицательно покачала головой, деликатно, с сожалением.       — Нет, спасибо. Я ненадолго, — на секунду её взгляд дрогнул, словно она собиралась попросить о чём-то неприятном. Она облизала пересохшие губы, вдохнула чуть глубже и выдала бодрым, но слишком мягким голосом: — Ты мог бы позвать Драко? Я хотела бы с ним поговорить.       Теодор замер. Пальцы непроизвольно сжали дверную ручку, костяшки побелели, лёгкая боль разлилась по рукам — ничто по сравнению с той, что скользила по телу от одного только произнесённого имени. Драко. Он повторял его в голове тысячи раз, словно пытаясь хоть на секунду испытать облегчение среди густого, вязкого страдания, что разъедало его изнутри. Но облегчения не наступало. Оно просто не существовало. С каждой новой мыслью боль становилась невыносимее. Она тянула вниз, скручивая грудную клетку, сжимая лёгкие, оставляя только одну правду: его нет. Он ушёл.       Драко. Драко. Драко. Каждое повторение царапало глаза, вырезало буквы на обратной стороне век, тянуло вниз по позвоночнику. В глазах Теодора на мгновение промелькнуло что-то почти человеческое — капля боли, с которой он не успел справиться. Он сделал шаг назад, медленно, будто каждый мускул противился движению, но на лице продолжала оставаться почти идеальная маска равнодушия, холодная и непроницаемая.       Каждый раз, как будто кожу изнутри раздирали иглами. Каждый раз его отбрасывало назад, туда, где Драко ещё стоял в этом доме, где ступал по этим полам, где оставлял своё дыхание, свои взгляды, свой смех, свой запах, своё присутствие.       Неделя без него тянулась, как бесконечная боль, как пытка заклинаниями. Словно прошли годы — долгие, плотные, вязкие. Дом пах Драко. Дом дышал Драко. Здесь всё ещё стоял его запах, его присутствие. Каждый стол, каждый стул, каждая неровная тень на стене — всё носило его отпечаток. Эта жизнь была соткана из его жестов, из его прикосновений. Теодор хотел разнести это всё к чертям. Сжечь. Уничтожить. Стереть хоть половину существующего пространства. Но не мог. Руки опускались, немели. Даже пергамент, который Драко смял и небрежно отложил, теперь казался реликвией. Всё вокруг было единственным, что от него осталось, и единственным, что рвало Теодора изнутри до крови.       — Его нет, — сказал он ровно, почти спокойно, но голос предательски дрожал от напряжения. Он склонил голову, чувствуя, как шея каменеет, мышцы сковывает густой ком боли. — И, пожалуй, больше не появится. Если это всё, я был рад встрече.       Он уже собирался с силой хлопнуть дверью, отбросив любое воспитание, потому что вся злость и усталость вытеснили вежливость, но Гермиона внезапно остановила его.       — Прости, — тихо, почти жалобно протянула она, прижав руку к холодной поверхности двери и не позволяя закрыть её. — Мне нужно поговорить с Драко. Ты не знаешь, где он?       — Спроси у своего любезного дружка, — хрипло бросил Тео, слова терялись в горле, оставляя после себя горечь послевкусия на языке. Всё внутри натянулось, как струна, готовая порваться. Он не хотел никого видеть, ни с кем говорить. Весь внешний мир казался чужим, раздражающим и бесполезным.       — Гарри не знает, где Драко, — с виноватой ноткой пробормотала она, и Теодор на секунду завис. — Точнее, с того момента, как Драко оставил Гарри рядом с Норой, он больше не появлялся.       Нотт замер, смотрел на Гермиону так, будто видит её впервые. Секунда тянулась слишком медленно. Он всматривался в неё, чтобы убедиться, что это не иллюзия, не слуховые галлюцинации.       Так Драко не с Поттером?       Мысль метнулась в голове хищно и яростно, как зверь, загнанный в угол. Билась об череп, царапала изнутри, почти выла: Он ушёл от меня не ради Поттера. Лихорадочные размышления собирались в один большой клубок, сжимали виски, душили дыхание. Если Драко просто вернулся к родителям — почему же Люциус молчал? Ни письма, ни весточки, ни одного чертового намёка.       Пальцы непроизвольно затряслись — от нестерпимого, унизительного желания написать в Малфой-мэнор. Вцепиться, убедиться. Дойти до предела, лишь бы получить хоть одно слово о том, где он. Если же Драко окажется у Забини — тот только рассмеётся ему в лицо, не ответит ни на один вопрос. Вдобавок ещё пошлёт к чёрту.       — Если ты вдруг найдёшь Драко, — начала Гермиона, удерживая на лице любезную улыбку. Хотя ситуация совершенно не располагала. — Сообщи мне совой, пожалуйста. Моя почему-то не доходит… Я отправила уже штук шесть писем.       Она очередным неловким жестом пригладила свои волосы и опустила голову, с интересом и энтузиазмом рассматривать пол под своими ногами. Но Теодор видел не неё. Внутри бушевали тысячи неукротимых мыслей: как быть, что писать, что говорить, как добраться до него. Он должен был поговорить с Драко. Обязательно. Прямо сейчас. Узнать всё. Понять, почему он не вернулся к Поттеру.       Но всё равно — отчаянная, больная надежда лизнула грудь огнём: если он ушёл не к Поттеру, значит его можно вернуть, всё исправить. Эта мысль была грязной, стыдной, оскорбительной, и всё же она прожгла его насквозь. Он должен был её ненавидеть. Он должен был ненавидеть и его. И даже пытался.       О, как он пытался заставить себя ненавидеть Драко.       Но ненависть не приходила. Даже измена — эта рваная, кровавая рана — не смогла её вызвать. Потому что куда хуже было другое. Гораздо хуже.       Драко стал человеком, кто показал ему, что такое взаимная любовь. Что такое любовь, которая не из жалости, не из привязанности, не из долга. Когда на тебя смотрят не холодным прищуром, а тёплым, тихим светом, будто ты значишь слишком много. Когда к тебе прикасаются не из привычки, а с нежностью, осторожностью, как к чему-то хрупкому и бесценному. Когда в голосе слышна не усталость, а желание и интерес. Когда ты нужен по-настоящему.       И лучше бы Теодор никогда этого не знал. Потому что теперь это знание как яд в крови. Как огонь, который невозможно погасить. Как память, которая не умирает, даже когда сам человек уходит. Именно эта любовь — выворачивающая, жгучая, голая — разъедала его изнутри до самого сердца, до самого конца.       — И, насчёт Гарри, — начала Гермиона внезапно повышенным тоном, взгляд её тут же стал острым. От мнительной мнущейся девушки не осталось ни следа. Она смотрела строго, с примесью возмущения. — Вы взрослые люди. Даже не вздумайте более вымещать свою личную неприязнь в работу. Ваши межличностные отношения никак не должны доходить до Министерства.       Нотт лениво приподнял бровь, удивляясь такому странному громкому голосу, и кривая, ледяная ухмылка легла на губы, обнажая строгие линии лица.       — Ты сейчас серьезно, Гермиона Грейнджер? — Тон был низким, хриплым, едким. — Скажи мне, по твоему мнению, как мне вести себя с человеком, который заявился в мой дом и сообщил, что семь раз переспал с моим супругом?       — Как хочешь, — дерзко бросила девушка всё так же громко, оборачиваясь спиной к Теодору. — Гарри бестактная свинья и я это признаю. Ты не должен его прощать, но работать с ним сообща обязан. Всего доброго, Теодор.       Гермиона уверенным шагом покинула крыльцо. Нотт промолчал — он даже не попрощался, лишь с гулким ударом хлопнув дверь и прислоняя к ней тёплую ладонь. Шторм в голове бушевал, никак не желая утихать.       Нужно вернуть его.       Мысль вспыхнула мгновенно, как вспышка заклинания, ослепительная и резкая, что жалит прямо в грудь. Даже если придётся проглотить гордость. Даже если придётся унизиться, ждать, умолять, терпеть. Любой ценой. Если он не с Поттером, значит есть слабый проблеск шанса.       О гордости можно позабыть. Он будет ждать. Будет умолять. Будет падать и подниматься, снова и снова, если это означает, что однажды увидит его взгляд — тёплый, живой, и только его. И даже если весь мир будет против — Теодор проглотит обиду, проглотит стыд, раздавит себя ради того, кто когда-то сделал его живым. Потому что без него всё остальное не имело никакого значения.       Он подхватил пальто обратно с дивана и аппарировал.

***

      Тео точно не знал, о чём он собирается говорить. Мысли метались, сталкивались друг с другом, оставляя после себя лишь спутанную смесь тревоги и напряжения. Слова цеплялись за горло и оставались там тяжёлым комом, не позволяя вырваться ни одной фразе. До Малфой-мэнора он добрался в считанные минуты, но ощущение неуверенности не отпускало — сердце билось как безумное, кровь гудела в висках, а каждая клетка тела словно тянула и пульсировала. Он провёл пальцами по переносице — быстрым резким жестом, будто хотел стереть с лица страх, который всё равно проступал под кожей.       Домовик открыл двери с вежливым, почти механическим поклоном, забрал верхнюю одежду, пробормотал что-то тихое, бессмысленное. Его голос растворялся в густой тишине холла. Тео не слушал — он ловил каждый посторонний звук в доме, каждый отголосок пола, будто пытаясь найти хоть каплю подтверждения, что он тут. Его взгляд искал его. Драко. Сердце сжалось так резко, что боль разлилась по груди, пробежала по позвоночнику. Если он увидит его сейчас, хоть на мгновение, может быть, все куски внутри него сложатся в цельный паззл.       В гостиной, у тёмного, холодного камина, сложенного из чёрного камня, сидел мистер Малфой. Его фигура была едва освещена слабым отблеском света. Он неспешно подносил к губам фарфоровую чашку с чаем, и каждая деталь его движения — мягкий наклон головы, лёгкий изгиб пальцев, почти неуловимый тремор при взятии чашки — цепляла взгляд. Весь его непринуждённый, словно расслабленный вид внушал опасения и настороженность одновременно.       Люциус обернулся на звук глухих шагов по каменному полу. Светлые волосы легли мягкими волнами на плечи, морщинки вокруг глаз разгладились, и едва заметное хмыканье сорвалось с губ.       — Рад тебя видеть, Теодор, — произнёс он ровным, успокаивающим голосом, но с оттенком ледяной иронии, когда Нотт присел в кресло напротив. Тепло камина тут же обволокло его, но не согревало — оно давило и облепляло кожу липкой волной.       Тео почувствовал, как грудь сжалась, а ладони вспотели. Его взгляд непроизвольно скользнул по комнате, проверяя каждую тень, каждый угол, всматриваясь в неосвещенную лестницу. Сердце требовало увидеть его, почувствовать его присутствие, а тело кричало, что оно уже на грани того, чтобы сломаться от напряжения.       — Мистер Малфой, — он чуть кивнул, и голос вырвался ровным, почти резким, но внутри всё тряслось. — Благодарю за приём.       Чуть вдохнув, он проследил глазами, как домовик медленно налил чай в ещё одну чашку. Каждый звук — еле слышное шипение кипятка, эхо каменного пола, лёгкое цоканье ложки — отдавался в висках тяжёлым ударом. Тео поднял взгляд и спросил:       — Драко здесь?       Произнести его имя вслух оказалось в разы тяжелее, чем просто думать о нём. Оно вязло в горле, оставляя после себя горький привкус во рту. Дыхание стало поверхностным, как будто воздух в комнате вдруг утратил привычную лёгкость.       Люциус Малфой, сидя у камина, подавил слабое дрожание уголков губ в едва заметной улыбке, склонил голову на бок и устремил холодный взгляд прямо в огонь. Камин отражал в его глазах тёмные отблески. Пальцы сжали ручку чашки так крепко, что костяшки побелели, а в руках застряла лёгкая дрожь.       — Да, он дома. — Произнёс он ровно, но взгляд — мгновенный, пронизывающий, скользнул по Тео. — Прекрасно, что ты тоже решил навестить нас. Я как раз на днях подготовил все документы.       У Теодора чуть дёрнулась бровь — не удивление, а медленный, почти болезненный жест того, кто заранее понял, о чём сейчас пойдёт речь, но искренне надеялся ошибиться. Продолжая сидеть в позе слушателя, ногтями он непроизвольно впился в кожу на кресле, оставляя полосы.       — Я уже отправил бумаги в Отдел правосудия и в банк Гринготтс, — продолжал Люциус, делая медленный, почти театральный глоток чая. Каждое его движение было выверено, спокойно, будто он наслаждался своей властью над ситуацией. В висках у Теодора разлилась резкая, жгучая боль, почти ломящая череп. Он с трудом подавил желание схватить виски пальцами, стараясь не выдать своего внутреннего срыва. — Ты знаешь, гоблины довольно чопорны и бракоразводными процессами занимаются долго. Они вышлют тебе документы для подписи на днях.       Бракоразводные процессы.       Слова ударили по Тео. Сердце забилось бешено, сдавливая рёбра. Он едва не подался вперёд — тело требовало согнуться, закрыться, защитить сердце, которое вдруг стало слишком уязвимым. Он не думал об этом, не хотел думать. Старался, как мог, не прикасаться к этой теме даже краешком сознания. Это было как предательство самого себя.       Впервые Нотт понял, что не хотел брать за что-то ответственность. Не хотел этого развода, не хотел подписывать бумаги. Не хотел разбираться с гоблинами. Он хотел одного — Драко. Он хотел, чтобы Драко был здесь. Сейчас. И только его присутствие могло хоть чуть-чуть притупить боль.       — Насчёт финансов, — сказал Люциус таким беззаботным небрежным тоном, будто им приходилось обсуждать что-то столь незначительное и неформальное. Не имеющего никакого смысла совершенно. — Посчитай свои последние расходы за год на Драко. Все. И отправь мне. Я возмещу любую сумму. Любую.       Теодор не удержался — пальцами он сжал переносицу, потому что боль жгучей волной разлилась по лбу, совершенно не давая возможности мыслить. В голове застыла мутная, вязкая серость — как будто его окатили ведром грязи, плотной, липкой, прилипшей к коже и волосам, забивающей дыхание, затекающие в глотку и глаза. Бессмысленно. Оскорбительно. Несносно.       Вот как его воспринимали?       Он всего лишь банальная финансовая «передержка» Драко? Все эти года, вся забота, каждый знак внимания — теперь можно подсчитать, упаковать и сложить в один небольшой мешочек. Их сын ушёл, оставил его, растоптал, и, словно финальный акт добродетельности, Малфои решили отблагодарить его деньгами? Оказывается, по их мнению, тепло, внимание, любовь можно заменить горсткой золотых монет. Откупиться.       Мужчина, которого он любил — и любит, — за которого переживал, о котором заботился — стал расчётной единицей. Всё его участие, вся любовь, все переживания обесценены одним ледяным тоном: «посчитай и отправь». Люциус и вправду думал, что его сын был лишь цифрой, отсутствие которого можно было компенсировать финансами?       — И, если не возникнет трудностей, я бы хотел выкупить у тебя того домовика. Свитт, Снитт — как его там? — Люциус говорил беззастенчиво, не замечая, как с каждым словом Теодору становится всё хуже. — Ты знаешь, Драко к нему прикипел. Я бы не хотел разлучать их.       На долю секунды Нотт прикрыл лицо ладонями, вжался пальцами в кожу, чтобы заглушить бешеное биение сердца, чтобы хоть на мгновение успокоить волну ярости и унижения, что разъедала грудь. Он держался только ради одной мысли — увидеть Драко. Только ради него терпел это отвратительное измывательство над ним прямо сейчас.       — Мистер Малфой, — голос вырвался раньше, чем он успел подумать: сухой, сжатый, дрожащий, но с ноткой ледяной ярости. Тео отнял ладони от лица, выпрямился, плечи сжались от напряжения, губы стиснулись в натянутую линию. И сквозь трещины его контроля прорвалась улыбка — холодная, горькая, почти язвительная. — Вы сейчас надо мной издеваетесь?       Малфой замер — поддержал его скупой вежливой ухмылкой и отложил чашку с чаем. Ни малейшей тени досады или раздражения — только чистый, почти праздный комфорт. Казалось, что весь этот фарс, весь этот абсурдный спектакль для него обычный вечер, лёгкая, забавная игра, прелюдия к ужину. Теодор умел читать людей идеально и видел: победное выражение лица, радость от чужой растерянности, полное отсутствие эмпатии.       — Нет, почему же, — звенящим от странной насмешки голосом протянул Люциус. Пальцами он огладил свои волосы, вновь склоняя голову набок и рассматривая языки пламени. — Драко действительно полюбился этот домовик. Что он в нём нашёл — я понятия не имею. Но я был бы весьма благодарен, если бы ты уступил его. За любую сумму. Ты, главное, не стесняйся.       Не стесняйся.       Это было настолько мерзко, настолько снисходительно, что у Теодора на секунду потемнело в глазах.       — Было бы замечательно, мистер Малфой, если бы вы не вмешивались в наш брак. — Сказал он наконец, отбросив остатки вежливого терпения. Слова вырвались рвано, почти сквозь зубы, с ледяным педантизмом в каждом слоге. Тео выпрямился, лицо стало почти маской, но глаза горели тихой, сдержанной злобой. — Все издержки и вопросы по разводу я буду решать сам. С Драко. Если этот развод, конечно, состоится.       Люциус не моргнул. Мягко, словно это была не более чем шутка, он сунул руку в карман халата, что лежал на его плечах поверх домашнего костюма. Шелест ткани разлился по комнате тяжёлым, вязким звуком, который казался давящим на плечи. Медленно, с почти равнодушным тщеславием, он извлёк обручальное кольцо и положил его на дубовый столик рядом с чашкой чая.       — Состоится, — тихо, но уверенно сказал он. — Этот брак изначально существовал только благодаря моему вмешательству.       — Как интересно вы заговорили, — хмыкнул Нотт, пальцами поддевая кольцо и медленно поднимая его к глазам, рассматривая каждый изгиб, каждый блеск. Ни одной царапинки, ни малейшего следа — всё идеально, безупречно, как и сам Драко. Кольцо скатилось до фаланги, и Тео сжал его в кулаке. — А ведь ещё недавно вы передо мной прогибались.       — Разумеется. Я стараюсь относиться чутко ко всему, что касается моего сына, — безмятежно согласился Люциус, вновь подтягивая к себе пальцами чашку. Он лениво откинулся на спинку кресла, что скрипнула под его весом. Пригубил чай, глаза его на миг сузились, и взгляд сменился на более острый, резкий и серьёзный. — Драко тебя предал. И ты, Теодор, не глуп, чтобы делать вид, что этого не было. И, поверь, гордости в моём сыне достаточно, чтобы не вернуться к тебе.       Нотт выдохнул и поднялся — выслушивать дальше это глумление он не намерен. Ему нужно увидеть Драко, поговорить с ним, понять хоть что-нибудь в этой карусели из боли и чувств. И, не говоря ни слова более, он собирался двинуться к лестнице.       И вдруг что-то преградило ему путь.       Тонкая, но жёсткая тень — трость Малфоя, бесстрастная и холодная, выросла перед ним, чуть задевая колени. Осторожно, почти лениво, но с той самой хладнокровной точностью, что заставляла кровь в жилах застывать. Люциус даже не поднялся — трость была продолжением его руки. Нотт дернул бровями, раздражение и удивление смешались в горькой смеси эмоций.       — Ну-ну, Теодор, не торопись, — Люциус покачал головой, надев на лицо отвратительную вежливую улыбку, от которой мужчине стало буквально физически дурно. Внутри всё скручивалось в вязкую, тяжёлую массу злости, боли и раздражения. — Драко готовится к аттестации. А ты, в таком нелицеприятном состоянии, только испортишь ему настрой.       — Мистер Малфой, я хочу увидеть своего супруга.       — Нет.       Ответ прозвучал холодно, спокойно. Без сомнения. Без жалости. Всё — брак, предательство, развод — сведено к одной простой, жестокой формальности. Лёгкость, что читалась в глазах Люциуса, была насмешливо-ядовитой, сладко-мерзкой. Теодор почувствовал её почти всем телом, как удар в солнечное сплетение.       — Ваше право, мистер Малфой, — произнёс он ровно, резко, с оттенком грубости. И, хотя он держался, внутри всё кипело от непоколебимой решимости. — Но если я уйду отсюда сейчас, то вернусь уже не один.       Нотт поймал привычную тонкую паузу, которую использовал всегда на слушаниях в Визенгамоте. Опасную, отвратительную и достаточно долгую, чтобы извести своим напряжением человека. Он сунул руки в карманы и выпрямился, будто становясь выше и шире.       — А с группой авроров. И весь ваш арсенал артефактов, на который я по доброте душевной закрывал глаза годами, внезапно станет моим самым живым интересом.       Люциус замер. На едва заметное мгновение по его лицу пробежала тень страха. Но она тут же растворилась в колкой улыбке, теряясь в его непробиваемом ледяном образе. Он поправил волосы, прислонил трость обратно к креслу, и медленно отвернулся к камину, будто весь этот разговор был лишь скучной формальностью к вечернему чаю.       — Конечно. А Драко будет тебе безмерно благодарен, — холодно хмыкнул Люциус. — За то что засадил его отца в Азкабан. Так ведь?       — Считаете, он будет тосковать по отцу? По тому, кто насмехался над ним, — Тео медленно склонил голову на бок, сжав челюсти так, что зубы скрипнули, на губах мелькнула жёсткая улыбка, — принижал его способности. Высмеивал. Влезал в личную жизнь. Достойный отец, ничего не сказать.       Малфой сдавленно и хрипло рассмеялся, будто услышал нечто весьма смешное и паршивое. Он перевёл взгляд на пальцы, спокойно покоящиеся на коленях, покрытые тонкой жилкой вен. Глаза цеплялись за фамильный перстень, блестящий в тусклом свете камина, а всё лицо — маска ледяной бесстрастности, будто боль и страдания, что витали в воздухе, его не касались.       — Когда у тебя появится свой собственный ребёнок, Теодор… — Люциус произносил каждое слово медленно, с расстановкой, растягивая гласные буквы. Его губы едва тронула улыбка — странная, вывернутая, почти болезненная. — Тогда ты, может, хоть чуточку поймёшь, что значит быть бессильным.       И именно в этот момент, наверху, раздался тихий хлопок двери. Такой лёгкий, будто кто-то закрыл её слишком осторожно, или наоборот, слишком устало. Теодор едва заметно вздрогнул и мгновенно, рефлекторно повернул голову к лестнице. Внутри вспыхнула надежда, такая резкая, что стало трудно дышать.       Драко? Сейчас? Хоть шаг, хоть силуэт, хоть тень.       Но за щелчком двери последовала тишина. Ни одного шага. Ни шороха одежды. Ни дыхания. Ни знакомого силуэта на лестнице. Лишь камин продолжал потрескивать равнодушно, разрывая ему сердце тем спокойствием, которое он сам потерял.       — И тогда, хотя бы на сотую долю поймёшь мою боль, — продолжил Люциус так, будто ничего не происходило. — Боль родителя, чей ребёнок, потеряв смысл жизни, разрывая себя изнутри, закрывается в чужом доме и перестает отвечать на письма.       Он сделал паузу. Тяжёлую. Почти торжественную. Пальцы на коленях едва заметно дрожали, но он не сводил с них пристального взора.       — И ты гадаешь каждый день, каждую минуту, — голос стал ниже, глуше, — гадаешь: он хотя бы жив? Или именно сегодня всё-таки решил вздёрнуться? И ни малейшего шанса узнать правду у тебя нет.       Люциус чуть повёл подбородком, уставившись в огонь.       — А потом он возвращается, — тихо, почти шёпотом выдохнул Малфой. И на секунду уголок губ дернулся, будто от попытки улыбнуться или сдержать эмоцию, куда острее и тяжелее, чем злость. — Возвращается, и в его глазах такая пустота, такая высохшая, мёртвая тишина, что жить не хочется уже себе самому.       Нотт медленно повернулся к пустой лестнице. Ни звука. Ни тени. Ни малейшего признака того, что кто-то собирается появиться. Густая, болезненная тишина обрушилась сверху и вмиг выжгла всё тепло в груди. Всю слабую надежду.       Он едва удержался от того, чтобы скривить губы. Челюсть напряглась так сильно, что зубы заныли. Он провёл языком по ним — движение нервное, резкое, почти болезненное. Мышцы под скулами ходили, будто он удерживал себя от того, чтобы ударить что-нибудь, разбить, сломать, или, наконец, сорваться на ком-то живом, чтобы хоть на секунду стало легче.       Люциус откинулся в кресле чуть глубже, огонь отражался в его глазах мутным, холодным отблеском.       — Участь любого любящего родителя, — подытожил он почти шёпотом. Но в этом шёпоте звенела сталь. Он смотрел не на Теодора, а сквозь него, будто Нотт был не человеком, а пустотой. — Переживать всю боль ребёнка, ощущать её в собственной душе.       — К чему мне ваша исповедь, мистер Малфой? — Резким тоном бросил Тео.       Он шагнул к креслу, почти упал в него, с тяжестью, которую уже не скрывал. Грудь давило так сильно, что казалось, рёбра треснут. Пальцы вновь вцепились в подлокотники, ногти глубоко впились в обивку. Он хотел разодрать её полностью. До древесины. Ярость внутри стала почти физической — горячей, жгучей, плотной, кипящей.       Люциус тихо, мягко хмыкнул. Он расправил подол халата, откинул его одним скользящим, бархатным движением, словно готовился к вечеру покоя, а не к разговору, который рвал другому человеку душу. Он взял газету со столика и развернул её, шелест бумаги тут же напомнил комнату, перекликаясь с треском камина.       — Я, конечно, хочу остаться у тебя на хорошем счету, — лениво протянул Малфой, листая страницу. Голос у него был странный, пустой, как у человека, которому уже ничего не интересно. — Но объясни мне, Теодор, вот что: что должен испытывать отец, который видит, как его единственный сын рушится ради никчёмного мальчишки, который не стоит даже пыли на его ботинках?       Страница прошуршала слишком громко и демонстративно, слишком мерзко. Почти как плевок в лицо. У Нотта дёрнулся висок. Как его выводил из себя этот спокойный тон Малфоев. Этот ледяной стиль: делать вид, что разговор не стоит и бронзового кната, не то что человеческих чувств. И это в тот момент, когда у Тео внутри всё дымилось и рвалось.       — Что должен испытывать отец, — повторил Люциус, вперившись заинтересованным взглядом в статью, — который потом в газетах читает, как этот ничтожный мальчишка женится на другой?       Донёсся шелест страницы и Тео кое-как удержался от того, чтобы не вырвать эту чёртову бумагу из чужих пальцев.       — Пока перед глазами стоит образ его собственного сына, — продолжил Люциус, чуть дёрнув уголком губ, словно между болезненной усмешкой и презрением, — который не находит в себе сил даже подняться с постели.       Нотт хотел ответить — горло дернулось, язык даже вздрогнул, но он не смог. Не сейчас. Не здесь. Всё внутри сжалось до болезненной, пульсирующей точки. Он снова уронил лицо в ладони, пальцы впились в кожу у висков, будто пытались удержать голову от раскалывания. В подкорке сознания билось одно-единственное имя — Драко. Увидеть бы его, хотя бы на миг. Хотя бы его тень. И боль хотя бы чуть‑чуть отступила.       — Скажи, Теодор… — лениво произнёс Люциус, и хруст бумаги в его руках прозвучал наравне издевательскому смешку. — Разве кто-то способен любить так же безоглядно, так же до саморазрушения, как мой сын?       Он перевернул страницу газеты; колдографии нехотя сменялись — слишком яркие, слишком живые на фоне вязкой, давящей комнаты.       — Такой любовью, ради которой он отказался от родителей. От семьи. От имени. От будущего, — голос Люциуса резал воздух, ленивый и выверенный, словно он смаковал каждое слово. — Ты бы смог, Теодор Нотт?       Мужчина чуть приподнял светлую бровь, глядя остро и колюче поверх развёрнутой газеты прямо на него. Уже заранее предсказывая ответ.       — Смог бы отказаться от всего? — Голос Малфоя стал тягучим, густым, почти вязким. — От работы, от статуса, от своей семьи, ради Драко?       Тео молчал, но не потому что не знал, что ответить. А потому что каждое слово, которое он хотел бросить, застревало в груди, раздирало горло изнутри. Голова практически раскалывалась от боли, от раздражения, от той тёмной бездонной ямы, в которую он падал прямо сейчас.       Он хотел разорвать тишину, выбросить, выплюнуть слова: да, смог бы; да, от всего; да, ради него; да, только ради него; но язык не подчинялся ему. Как и другие чувства, которые он привык держать в себе. Он никогда не молчал, когда нужно было говорить — старался, всегда старался. Но сейчас не мог. Впервые именно эмоциональное состояние взяло над ним верх.       — Молчишь, — протянул Люциус с мягким, почти благодушным удовлетворением и опустил взгляд обратно. — Конечно не смог бы.       Он сделал паузу, словно смаковал каждое мгновение, наслаждаясь безмолвной пыткой.       — Потому что любить так, как любит он — никто не способен. И поэтому, Теодор…       Люциус резко убрал газету с колен, и серые глаза, холодные и безжалостные, впились в Тео. Они считывали каждое движение, каждый вздох, каждое дрожание мышц, словно высекали боль на коже. Он хмыкнул, тихо, почти незаметно — и в этом лёгком звуке звучала полная бездушная жестокость.       — Когда Драко вернулся домой, плачущий, сломленный, раздавленный собственной виной, — продолжил Люциус. — Я твёрдо решил, что больше не позволю ему сломаться. Не позволю вернуться ни к тебе, ни к Поттеру. Я уже подыскал ему достойную невесту. Тебе остаётся только смириться.       Теодор зажмурился на секунду — так сильно ударила вспышка боли в висках.       — Вы время зря не теряете, мистер Малфой, — устало обронил Тео, отняв пальцы от лица. Уже несколько суток он не мог нормально поспать и тяжесть утомлённости легла на него тенью. Виски всё так же разрывались от нестерпимой боли, жаром опаляя лоб; руки чуть тряслись.       Он поднялся, медленно, будто каждый шаг отдавался в костях; поправил дрожащими пальцами галстук, скользнул по рукавам рубашки. Желание увидеть Драко жгло всё на пути, вырываясь наружу, но сейчас оно сталкивалось с собственной немощью.       — Вы более не можете рассчитывать на моё расположение, Люциус, — произнёс Нотт холодно, тонко, остро. — Я больше не обязан вам ни вежливостью, ни дружелюбием.       Он наклонился вперёд, тень от его фигуры легла на Малфоя:       — И уж поверьте, если я решу, что вы должны почувствовать моё недовольство — вы почувствуете. Намного глубже, чем сможете себе представить.       Люциус замер в немом молчании. На секунду в его серых глазах, почти незаметно, дрогнуло то самое чувство: страх, ощущение беспомощности. Нотт, конечно, уловил это сразу же.       — Всего доброго, Теодор, — быстро придя в себя, мягко, почти насмешливо протянул мужчина, и уголки губ дрогнули в отвратительной улыбке. — А о Драко тебе лучше забыть. О твоём визите я ему, конечно же, не сообщу.       Нотт не ответил — язык онемел, горло сжалось почти спазмом. Он просто двинулся к холлу, будто его кто-то толкал в спину. Пальцы сами схватили пальто — грубо, нервно, словно хватались за последнюю опору.       В груди клубился тугой, мерзкий, обжигающий ком — ярость, унижение, злость, горечь, всё смешанное в одну отвратительную чёрную жижу, которая въедалась ему под рёбра. Разочарование было тяжёлым, липким, вонючим, будто гнилая желчь, что прожигала нутро изнутри. Он даже не думал — он кипел. Трещал. Гремел.       Мысли метались как бешеные, и ни одна не задерживалась достаточно, чтобы стать опорой. Отвратительная вереница картин, слов, пережёванных фраз тянулась в голове. Опять же, облегчения не существовало. Его просто больше не было в его жизни. Только рваное, оголённое бешенство, переходящее в тупую, ломящую боль. Теодор поймал себя на мерзкой, раздирающей фантазии, что ему бы, может, стало хоть чуть легче, если бы он сжёг весь этот дом дотла. До кирпичной крошки.       Он вышел наружу. Холодный воздух резанул по коже, пробрался под ворот пальто, обжёг шею. Он шёл по узкой дорожке, не разбирая шагов. Лишь раздражённые, мутные мысли неслись без остановки: вечер испорчен, завтрашний день будет паршивым, а неделя впереди ожидается гадкой. Будущее растягивалось перед ним липкой, отвратительной пустотой, и впервые за долгие годы Теодор поймал себя на мысли, что он не знает, что делать дальше. Не знает, как жить. Куда идти. На что опереться.       Он обошёл дом, будто сама потребность двигаться спасала его от падения. Глянул в окно, в то самое, где была комната Драко. И ничего. Ожидаемо. Пусто. Как и следовало. Портьеры были чуть прикрыты — именно настолько, чтобы он видел тьму, но не мог увидеть хоть намёка на жизнь внутри. Свет в комнате был выключен, никакого движения, никакого силуэта. Никого.       

***

      — Как успехи? — Тихо поинтересовался Люциус, почти лениво. Улыбка, которую он натянул, едва прикрывала усталость и что-то ещё — туго натянутую внутреннюю струну, дрожащую от малейшего движения. Он сидел у камина, медленно поднося фарфоровую чашку к губам, но каждый его жест был настолько выверенный, настолько контролируемый, что Драко сразу понял: отец тоже держится. Отчего — осталось только догадываться.       Нарцисса сидела рядом, в кресле по соседству, с книгой в руках. Её светлые волосы аккуратно спадали на плечи, на лбу пролегла задумчивая хмурая складка, взгляд был сосредоточен. На мгновение она подняла голову и, заметив сына, остановила на нём свои глаза с привычной мягкой лаской. Лёгкая улыбка скользнула по её губам.       — Как прошёл первый день практики, милый? — Её радость была осторожной, почти напряжённой, будто она чувствовала, что в его голове скрывается что-то гораздо более тяжёлое. Потому что Драко не улыбался, и уже очень долго. Черты лица будто стянулись одной серой, тусклой эмоцией, неразличимой, бескровной.       — Всё в порядке, — выдохнул он, опершись о кресло, ощущая знакомую тяжесть в плечах, в спине, в каждом нерве, и укладывая прохладную ладонь на плечо матери. — Блейз устроил экскурсию по этажу с вирусами.       Внезапно, едва уловимо, до его носа донёсся знакомый одеколон — удар воспоминаний, холодный, как ледяная вода тронул его, и на мгновение он почти потерял дыхание. Вдохнув глубже, Малфой понял, что это лишь игра его воображения, жестокая иллюзия памяти.       С подготовкой к аттестации и первым днём в Мунго, Драко не оставлял себе пространства для лишних мыслей. Иначе, если он расслабится хоть на минуту, то снова рухнет туда, в ту черную дыру вины, где нет воздуха. И похоронит себя в ней — с метаниями, с истощением до боли, до жгучей усталости, до той выжженной пустоты, что сжимала грудь и душила с каждой секундой. Но он заставлял себя держать ритм: погружаться в работу, изучать целительство, всё свободное время посвящать занятости.       Каждый день становился только тяжелее. Память о прошлом, тягучее чувство собственной вины и бессилия давили на него, подобно кулаку, что бил бы его в грудь непрерывно. Он двигался, лишь бы не утонуть в себе полностью, лишь бы хоть чуть-чуть сохранить контроль. Но сердце под ребрами, лёгкие, плечи — всё кричало, что внутри пустота, и никакие дела не способны её заполнить.       — За ужином расскажешь, — мягко проговорила Нарцисса, накрыв его холодную руку своей тонкой ладонью. Тепло от её прикосновения проникло глубже, чем хотелось Драко, оживило боль в груди и заставило сердце щемяще сжаться. Он запоздало кивнул — еле заметно, словно это было последнее, что он мог выдавить из себя. — Ужин через полчаса. У тебя есть время передохнуть.       Пообещав спуститься ко времени, Драко медленно поднялся по лестнице — шаг за шагом, ощущая, как каждое движение откликается в бедре злым, жгучим импульсом. Боль поднималась по нервам, вползала под кожу, будто стягивая его ногу. Последние дни она усиливалась — при ходьбе, при резком повороте, или стоило просто посидеть неподвижно за столом — и жжение расползалось по мышцам.       Свою мазь он оставил у Теодора. А новую придётся ждать не меньше месяца. Блейз уже вовсю занялся этим вопросом.       Добравшись до двери, Драко сжал бедро чуть ниже кости — пальцы надавили слишком сильно, чтобы заглушить боль, но она всё равно прорвалась тихим, рваным стоном. Он буквально втолкнул себя в комнату, и тяжёлая дверь глухо захлопнулась за спиной.       Полумрак встретил его безмолвно — густой, плотный, вязкий. И лёгкий, но не ледяной сквозняк. По ногам ударил холодный воздух, и Драко резко вскинул взгляд. Окно приоткрыто. Хотя утром он проверял, закрывал все защёлки. Комната молчала — слишком тёмная, слишком неподвижная, слишком внимательная.       Он шагнул внутрь, закрыл дверь на задвижку и не стал зажигать основной свет — мрак давил, но давал и странное, почти болезненное утешение. По крайней мере в темноте не было видно собственной усталости.       На постели лежала заботливо сложенная пижама. Обычно это его раздражало — напоминало о том, что родители всё ещё относятся к нему как к мальчику. Но сейчас его пальцы потянулись к пуговицам рубашки без сомнения, без мысли, будто стало внезапно всё равно на весь мир вокруг. Утомлённость накрыла его с головой.       Пуговицы щёлкали громко, очень громко. Тишина будто проглатывала каждый звук, делая его резче, отчётливее. Ткань с шорохом скользила по коже. Прохладный воздух коснулся оголённых лопаток, и по позвоночнику прошли тонкие мурашки. Драко повёл плечом, словно сбрасывая с себя чужой взгляд, но липкое чувство наблюдения только сильнее вцепилось в затылок.       Он не обернулся. Не позволил себе.       Переодевшись, дошёл до стола, зажёг небольшую масляную лампу. Мягкое золотистое пятно света вспыхнуло в темноте — крошечное, жалкое, не способное разогнать мрак комнаты. Лишь очертило кружок вокруг его рук и пергамента.       Драко опустился на стул. Перо он взял слишком резко, чернила тут же сорвались грязной каплей по пергаменту. Звук прозвучал слишком громко. Он пододвинул к себе томик поближе, пытаясь притвориться, что не слышит тяжёлого, почти осязаемого дыхания тишины у себя за спиной.       Он не сразу поднял голову. Перелистнул страницу, ещё одну — слишком медленно, слишком демонстративно. И потом сухо, устало, без тени удивления хмыкнул:       — Собираешься стоять там до рассвета?       Тень отозвалась движением. Глаза блеснули во мраке — резкие, хищные, до боли знакомые, и фигура в плотной мантии медленно выступила вперёд, туда, где лампа выхватывала из тени острые скулы и нахальную складку губ. Гарри даже не скрывал дерзкую ухмылку: она жила на его лице так естественно, будто он пришёл сюда не вторгнуться в чужую спальню ночью, а лишь вернулся домой.       От него пахло странной смесью — приторной сливочной карамелью, тяжёлым, почти больничным травяным лекарством и сыростью ночного ветра. Запах был навязчивым, плотным, он вжимался в кожу, цепляясь за сознание. Драко чуть поморщился. Сначала ему чудился одеколон Нотта, а теперь ещё и запах Поттера.       — Засмотрелся, — протянул Гарри, и ухмылка стала шире. Он опёрся ладонью о поверхность стола. Воздух вокруг него стал плотнее, горячее. — И ты ведь сразу понял, что я здесь. А всё равно начал раздеваться.       — Конечно, Поттер. Это моя комната, если ты ещё помнишь, — сухо выдохнул Драко, чуть запрокинув голову. Гарри наклонился ближе — настолько, что жар его шеи коснулся Малфоя. Пульс бился под кожей Поттера ярко, нагло, будто хотел, чтобы его заметили. — Как ты вообще сюда попал? И ради чего?       Гарри устроился на самый край стола — без спроса, без приглашения, как будто был здесь каждый вечер. Драко глянул на него — взгляд сам скользнул по крепкому бедру, по тому, как ткань брюк натянулась до предела, подчеркивая всё, что Драко не хотел замечать. Или хотел слишком сильно. Поттер уловил этот взгляд. Улыбнулся медленно, почти оскалом.       — Через окно, — хмыкнул он, словно это было самым обыденным способом попасть в дом Малфоев.       Пальцы его легко, почти в дразнящей манере, коснулись руки Драко. И блондин позволил прикоснуться к себе, после чего дёрнулся. На секунду, всего на секунду. И отдёрнул ладонь он резко, сжимая пальцы в кулак и опуская взгляд. Поттер тихо рассмеялся — низко, хрипло, со сдержанной насмешкой.       — Не надо изображать равнодушие, Малфой, — прошептал он, наклоняясь так, что тёплое дыхание скользнуло по коже у самого уха. Драко подался назад, но не слишком. — Я прекрасно знаю, что ты меня ждал.       — Ждал, — согласился блондин, и перо в его пальцах едва заметно дрогнуло, будто под собственным весом стало слишком тяжёлым. — Но не тебя.       Гарри даже не дёрнулся. Лишь слегка пожал плечами, привычно и нахально, словно комментарий Малфоя был чем-то вроде комплимента. Уголок губ дернулся вверх — медленно, будто он прочёл в его голосе больше, чем Драко собирался вложить.       Он неторопливо откинулся спиной к стене — движение было размеренное, сильное, демонстративное. Плечи чуть дёрнулись, крепкие мышцы мягко заиграли под одеждой, выдавая свою силу и уверенность. Драко проводил его взглядом — дольше, чем следовало, и медленнее, чем положено. Слишком пристально. И лишь потом, будто насильно вырвав себя из оцепенения, вернулся к пергаменту. Перо дрогнуло в его руке, ударило по бумаге, оставляя нервный, рваный мазок. Чернила растеклись. На этом спокойствие закончилось.       Но взгляд Гарри легко нашёл себе другое развлечение: пустой безымянный палец. Голый. Свободный. Слишком свободный.       Этот факт сделал улыбку Поттера ещё шире. Он растянул губы медленно, с почти больным самодовольствием. И облизал их, будто смаковал вкус своих собственных наблюдений. Зелёные глаза не отрывались от Драко — от едва дрожащих ресниц, от тонких губ, от того, как тот яростно пытается выглядеть равнодушным, когда воздуха между ними практически не осталось.       — Прямо как тогда, — сказал он тихо, и голос его оказался опасным и слишком тёплым. — В Аврорате. Когда я смотрел на тебя так, что сам себе казался одержимым. А ты делал вид, что не чувствуешь. Что не замечаешь.       Гарри наклонился чуть ближе, тень его падала на стол, запах забивался в ноздри, а горячее тепло от тела окутывало полностью.       — И это сводило меня с ума, — добавил он мягко, почти с наслаждением.       Драко чуть приподнял голову — так медленно, будто шея его разом окаменела и перестала двигаться. И Гарри выдержал этот серый пристальный взгляд, напустив надменности в глаза.       — Ты даже не представляешь, Малфой, насколько это восхитительно, — произнёс Поттер, тихо, бархатным ласковым тоном. — Когда ты делаешь вид, что я тебе безразличен. Когда морозишь меня этим взглядом. Когда будто бы отталкиваешь.       — Какое счастье, — лениво отозвался Драко, но голос стал чуть ниже, глуше, холоднее. — Что твои влажные фантазии продолжают сбываться.       Он наклонился над столом: плавно, без театральности, но так, что пижамная рубашка чуть оголилась на груди. Свет лампы выхватил ключицы, тонкую линию шеи, бледный край плеча. И Поттер, конечно, это заметил. Его взгляд чуть опустился — ровно настолько, чтобы Драко это почувствовал. И не просто почувствовал, а ощутил каждым дюймом кожи.       — Да, — тихо, почти выдохом сказал Гарри. — Похоже, сбываются.       Драко оторвался от пергамента, поднимая голову. Взгляд его внезапно стал уставшим, проницательным; тяжёлый вздох сорвался с чуть приоткрытых губ. Пальцы плотнее сжали перо и, дёрнув бровью, он сказал:       — Поттер, — начал он тихо, приняв слишком заметный утомлённый оттенок в голосе. И только потом, резче, твёрже добавил: — Кажется, я просил тебя держаться от меня подальше.       Драко откинул перо в сторону, смял испачканный чернилами пергаментам и тяжело выдохнул:       — Я даже попросил Грейнджер не пускать тебя ко мне. Даже рядом не стоять. — Он не поднял глаз, когда брался за новую чистую бумагу, вновь подхватывая и перо. — Но, по всей видимости, она недостаточно твердолоба, чтобы остановить тебя. Скажи, Гарри, кого мне ещё попросить, чтобы ты перестал лезть туда, где тебя быть не должно?       Гарри пожал плечами, легко, вызывающе, словно эти слова его совершенно не касались, словно весь мир лишь декорация для его удовольствия. Волна злости прокатилась по Драко, раскалывая грудь, сковывая плечи, сжимая шею невидимой петлёй. Он сжал перо в пальцах, и оно хрустнуло, разломавшись напополам.       — Я думал, мы друг друга поняли, — выдохнул он, сухо, с едва сдержанной болью. — Я ушёл от Нотта. Но это не значит, что я хочу возвращаться к тебе. Наши пути разошлись. Возвращайся к своей делегации Уизли, Поттер. Меня оставь в покое.       Гарри не двинулся, лишь пальцем лёгким, почти ласковым движением, провёл по краю чернильницы, собирая остатки чернил, словно играясь. Его взгляд был тяжёлым, прожигающим, и при этом на губах играла улыбка: вызывающая, самоуверенная.       — Мы? — Тихо повторил Поттер, будто не расслышал. — Ты сейчас серьёзно?       Его голос вышел до смехотворности мягким. Но под ним плескался блеск чистого презрения.       — Это ты один решил. Один принял решение. Бросил меня, даже не попытавшись что-то обсудить. И я напился. Напился из-за твоего равнодушия, Драко.       Малфой застыл, и тишина в комнате стала тяжёлой, давящей и слишком тёмной.       — Из-за твоего холодного безразличия. Не того, что мне нравится, — прошептал Поттер, наклоняясь низко, почти вплотную к его лицу. — А того безразличия, будто меня и вовсе не существует. Того самого, от которого меня выворачивает наизнанку своей брезгливой, отстранённой отчуждённостью.       Гарри отнял пальцы от чернильницы, небрежно обтирая их друг об друга, размазывая чернила по коже. Драко молча наблюдал за движениями этих пальцев, что наощупь знали каждую клеточку его тела, каждое сокрытое одеждой место.       — И это поганое отвратительное отчаяние накрыло меня с головой так сильно, что я не смог больше бороться. — Поттер чуть поджал губы и вновь улыбнулся. — Оказывается, довольно легко сломаться без тебя.       Драко опустил ресницы, пытаясь не смотреть в зелёные глаза. Но их взгляд давил на него, плотный, тяжёлый, практически невыносимый. Он уставился на лампу, на колышущиеся тени, на дрожащий кончик пера, и пытался понять, мог ли Теодор сейчас, один в своей тишине, чувствовать хоть что-то из того, что пожирало Поттера? Тонуть в пустоте, скрежетать зубами в безысходности, ощущать внутреннюю боль, которая скребла изнутри, сжигала и давила на лёгкие?       Лучше бы, конечно, если бы Тео его ненавидел. Если бы с того вечера Нотт стер его полностью. Выкинул из своей жизни навсегда. Без писем, без слов, без намёка на то, что Драко когда-либо существовал в его мире. Абсолютная тишина — идеальное наказание для того, кто сам разрушил доверие.       Пусть ненавидит. Пусть сжигает в мыслях. Пусть оставит между ними ничего, абсолютное ничего. Без шансов на возвращение.       С этим горьким, колючим, тягучим желанием Драко вновь сжал перо. Свет лампы мягко полз по запястьям, и блондин засмотрелся на него, поняв: он сам разрушил всё, что могло быть. И теперь остаётся лишь ждать ненависти Тео, как последнего, единственного облегчения.       — Поттер, прошу тебя, — голос Драко срывался на слабый, хрипловатый шепот, который сам казался ему предательски чужим. Он держал себя в напряжении, стараясь не думать о Теодоре, но каждый образ, каждая вспышка памяти о нём хлестала по нему, сжимая грудь и выдавливая из него горький воздух. — Уходи. И не появляйся никогда.       Пальцы невольно затряслись, спину пронзила боль в бедре, разливаясь горячей, едкой пульсацией по ноге. Он стиснул зубы, не давая слезам прорваться наружу. Любые мысли о Теодоре разрывали его изнутри, проступали дрожью по спине, сжатым сердцем, комом в горле, который не отпускал ни на мгновение.       — Значит, твой окончательный ответ — нет? — Тихо, но с едкой ноткой раздражения спросил Гарри, опираясь на стол. Его зелёные глаза сверлили, выдавливая из Драко все остатки спокойствия. Малфой лишь кивнул, едва заметно, опуская взгляд на пергаменты, пытаясь прикрыть судорогу и жар, разливавшийся по его телу.       Усталость легла на него мрачной тенью. Он отбросил от себя сломанное перо, заметив, что тоже перепачкался в чернилах. Раздосадованный мягкий голос Поттера резанул пространство между ними:       — Как жаль, — повторил он и порывисто поднялся со стола. — Что мне всё равно на твоё мнение.       Драко едва успел моргнуть, как резкий рывок сорвал его со стула. Гарри схватил его за талию, поднимая силком и прижимая к себе. Озорное дерзкое выражение на лице Поттера исчезло, уступив место леденящей строгости. Лицо стало острым, без малейшего намёка на улыбку, его взгляд давил и лишал воздуха. Он не собирался отпускать его ни на секунду.       — Ты не захотел сам, — прошипел Поттер, ухватывая Малфоя за талию, закидывая его на плечо. — Придётся забрать тебя с собой силой.       — Поттер! — Коротко вскрикнул Малфой, пальцами вцепившись в плотную мантию мужчины. Каждое движение Гарри было жёстким, рассчитанным, словно стальные тиски, не оставляющий ни малейшего шанса. — Сукин сын, отпусти меня!       Драко слабо понадеялся, что его услышит отец. Но Люциус и Нарцисса, уютно устроившиеся у камина внизу, были поглощены своими разговорами и не раньше ужина бы заметили его отсутствие. Гарри же не дал ни малейшей передышки — схватив волшебную палочку Малфоя, он мгновенно наложил силенцио, обрекая блондина на молчание.       — Можешь не брыкаться, Драко, — хмыкнул Гарри, распахивая окно и протягивая грубую ладонь с зажатой между пальцев палочкой — тут же в кожу резко, без церемоний врезалось древко метлы. Поттер усадил Малфоя, не позволяя тому ни на секунду вырваться, после чего сел следом.       Драко едва удержал равновесие, ногти впились в ладонь Поттера — тот не ослабил хватку, прижал его к груди, укрывая тонкие плечи плотной мантией. Сердце его бешено колотилось, а дыхание рвалось короткими, прерывистыми порывами. Вырваться не удавалось, держал Гарри весьма крепко.       — Я тебя краду, если ты еще не понял, — с непоколебимой уверенностью шепнул мужчина на ухо. — Навсегда, конечно же.