The past never stays buried

Стрелка на часах показывала девять вечера. Чан сидел у входной двери, облокотившись спиной на стену, почти засыпая. Его глаза закрывались, но внутри всё дрожало от напряжения. Телефон в руке давно погас, но он продолжал сжимать его, словно тот всё ещё мог подать какой-то знак, дать ему хоть какую-то весточку. Он не знал, сколько времени так просидел. Пять минут? Час? Больше? Мысли путались и сплетались в плотный, душный комок: Страх — за то, что могло случиться с Лукасом. Он был ребёнком. Пусть упрямым, пусть с характером — но еще слишком юным, чтобы противостоять опасностям, которые теперь казались Чану слишком реальными. Злость — на самого себя. На свою беспомощность. Он не смог защитить брата. Даже не знал, где тот сейчас. Раздражение — на Анонима, который всё никак не отпускал его. Кто бы он ни был, он начал заходить слишком далеко. Это уже было не просто игрой в страхи. Это стало угрозой. И теперь она касалась не только самого Чана. Он уткнулся лбом в колени, пытаясь удержать себя от очередного витка паники. Он не мог позволить себе сломаться. Он должен был быть сильным. Ради Лукаса. Ради всех. В этот момент послышался щелчок — в замке повернулся ключ. За ним — лёгкий скрип поворачивающейся ручки. Дверь медленно приоткрылась, и Чан, не ожидавший этого, почти потерял равновесие. Он резко подался вперёд, но успел ухватиться за стену и остался на месте. В дверном проеме появился тот, чьё отсутствие сводило его с ума. Лукас. Живой. Невредимый. Спокойный, как будто и не подозревает, какое адское ожидание устроил брату. Он застыл на пороге, удивленно приподняв бровь, глядя на Чана, сидящего на полу. Было видно, что он абсолютно не понимал, что происходит. Но Чан не стал ничего объяснять. Он просто вскочил и обнял его. Обнял крепко, судорожно, будто пытался убедиться, что это не сон. Он не говорил ни слова — в груди всё комом стояло. Только сжимал брата, будто боялся, что тот исчезнет. Лукас растерянно хлопал глазами, не зная, как реагировать. Он ещё не до конца понял, в чём дело, но, когда объятие стало по-настоящему удушающим, он закашлялся и слабо хлопнул Чана по спине: — Всё-всё, хватит, ты меня задушишь! Чан отступил на шаг, но в его взгляде ещё оставались тревога и остатки страха. Он сразу же засыпал Лукаса вопросами: — С тобой всё в порядке? Где ты был? Почему ты не отвечал на звонки?! Я уже... — Эй, спокойно! — Лукас поднял ладони. — Ты что, реально волновался? Я у друга был. Телефон сел. Всё нормально. Чан выдохнул, прикрыв глаза и тяжело опираясь о косяк. Всё напряжение, сковывающее его мышцы, наконец начало отпускать. — В следующий раз хотя бы напиши или позвони, если уходишь. — Его голос прозвучал устало, но твёрдо. — Не заставляй меня с ума сходить. — Я же маме говорил, что задержусь у друга, — пробурчал Лукас, закатив глаза. — Что такого случилось? — А, маме говорил? — Чан будто споткнулся о собственную мысль. — Нет… ничего. Всё в порядке. Он сделал шаг в сторону, жестом показывая брату пройти внутрь. Лукас пожал плечами и, всё ещё не до конца понимая, что на него нашло, прошёл в дом а затем и в свою комнату. Чан остался в прихожей. Он смотрел, как Лукас исчезает за дверью, и только тогда позволил себе медленно выдохнуть. Потом будто по инерции, направился в ванную. Он включил воду и встал под струи, позволив теплу смыть с него всё — тревогу, напряжение, злость, бессилие. Вода стекала по лицу и плечам, и только теперь он осознал, как сильно дрожат у него руки. Он долго стоял в душе. А когда, наконец, вышел, переоделся в домашнее и, не включая свет, пошёл в комнату, просто упал на кровать. Телефон остался в прихожей, его больше не интересовали уведомления, пропущенные звонки и даже угроза, которую всё ещё хранил в памяти экран. Он был дома. И Лукас был дома. Этого было достаточно. Работа? Аноним? Чанбин? Проблемы школы? Пусть всё это подождёт. Сегодня он просто хотел спать. *** — Чан, ты, видимо, решил, что исправительные работы — это просто формальность. Пришёл, сделал вид, что поучаствовал, и спокойно ушёл, оставив всё на напарника. Это не просто безответственно — это проявление неуважения. К нему. И ко мне. Голос учителя звучал холодно, отмеряя каждое слово с хирургической точностью. В кабинете, где только что прошел последний урок, повисло напряженное молчание. Солнечные лучи пробивались сквозь жалюзи, оставляя полосы света на полу, но даже они не могли согреть атмосферу, сгустившуюся между тремя людьми. Чан стоял молча, уставившись в пол. Внутри всё сжималось. Стыд, злость, обида — всё перемешалось в густой, липкой каше. Он чувствовал, как щеки наливаются жаром, но взгляд не поднимал. Да, он сбежал. Да, бросил Чанбина. Но кто бы не поступил так на его месте? Это не просто страх — это был панический ужас после того сообщения. Чан до сих пор чувствовал, как тогда похолодело внутри, когда он увидел фото Лукаса с подписью от Анонима. Он не мог тогда остаться. Просто не мог. Но объяснять это учителю бессмысленно. Он не поймёт. Или сделает вид, что не понял. Скажет, что Чан всё придумал, лишь бы отмазаться. И сделает ещё одну зарубку в воображаемом списке его «проблем». Поэтому Чан молчал. Стоял, сжав зубы, и принимал всё. Учитель тяжело вздохнул и продолжил, делая акценты, словно вбивая каждое слово в сознание подростка: — Завтра, после уроков, снова сюда. Полная уборка класса с самого начала: полы, парты, подоконники. Когда закончишь — переходишь на коридоры. Это продлится всю неделю. Надеюсь, в этот раз дойдёшь до конца. Чан даже не вздрогнул. Только сильнее сжал ремешок рюкзака, будто тот был единственным, за что ещё можно держаться в этой ситуации. Рядом с ним Чанбин фыркнул. Едва слышно, но достаточно, чтобы раздражение учителя вспыхнуло мгновенно. Тот резко повернулся к нему: — А ты чего радуешься? Я разве сказал, что твоё наказание отменяется? Не надейся. С лица Чанбина моментально исчезло довольное выражение. Он замер, хлопая глазами. Во взгляде мелькнула растерянность — он и вправду рассчитывал на обратное. Ведь он остался. Доделывал всё один. Разве это не заслуживает хотя бы похвалы? — У тебя далеко не всё сделано, — жёстко сказал учитель. — Я проверил. Часть парт осталась грязной, как были. Так что и ты возвращаешься. Завтра. Вместе. — Он сделал паузу, а потом добавил особенно твердо: — Пока не закончите как положено — не уйдете. — Что?! — зло воскликнул Чанбин, — Но я же остался! Я один всё за него домывал! Он всплеснул руками, указывая на Чана, как будто тот был главным виновником всех бед. В глазах — смесь ярости и отчаяния. Чан медленно поднял на него взгляд. Острый, злобный, исподлобья. Учитель смотрел на них с каменным лицом. — Да, остался. Но работу выполнил наполовину. Хотел, чтобы Чан выглядел хуже? Молодец, получилось. Но теперь вы оба выглядите одинаково. И работать будете одинаково. Он развернулся и вышел, захлопнув за собой дверь так громко, что та чуть не дрогнула. Оставив после себя тишину, натянутую до звона. Чан стоял с опущенными плечами, едва дыша. Он чувствовал, как сердце медленно сползает в живот — тяжёлое, как камень. Хотелось просто исчезнуть. Стать невидимым. Не слышать ничего. Рядом Чанбин перевёл взгляд с двери на него. — Ну что, получил по заслугам? Надо было не сваливать, как крыса, — бросил он с насмешкой. Чан медленно повернулся. В глазах — усталость и презрение. — А ты прям святой, да? Сам же начал халтурить, а теперь из себя героя строишь? — Я хотя бы не сбегал, — фыркнул Со, скрестив руки на груди. — Зато тоже работу не доделал. И ты это знал. Просто ждал, пока меня учитель опустит, чтобы выглядеть лучше. Но, увы, не получилось. Чанбин на мгновение замолчал. На его лице проскользнула тень сомнения. Но он тут же выпрямился, возвращая привычную наглую ухмылку. — А чего ты ждал? Что я всё за тебя вымою, да ещё и спасибо скажу? — Нет, — коротко бросил Чан. — Завтра не надейся, что я тебя прикрою. Хочешь быть один — будь один, — сказал Чанбин, отворачиваясь. — Поверь, я только рад, — усмехнулся Чан, уже почти шепча, больше себе, чем ему. *** Чан пришёл в отбывать наказание гораздо раньше, чем нужно было. В коридорах стояла полная тишина, воздух казался плотнее обычного, и каждый шаг отдавался эхом. Он прошёл мимо закрытых кабинетов, мельком глянув в ту самую аудиторию, где им предстояло снова мыть парты и пол. Быстрее закончить, быстрее уйти. Меньше разговоров, меньше взглядов, меньше Чанбина. Он не знал, придет ли Чанбин вовремя. Не особо хотел знать. Чан остановился у кладовки в классе, вжав пальцы в ржавую дверную ручку. Его терзало чувство вины. Он вчера сбежал, оставил всё на Чанбина. Пусть и не по своей вине — тогда, на телефоне, он увидел фотографию Лукаса. Младший брат у школьных ворот. Тень рядом. И сообщение от Анонима. Он был в панике. Подумал только об одном: нужно убедиться, что с братом всё в порядке. И ушёл. Быстро, не сказав ни слова, даже не оглянувшись. Но Лукас пришел домой. Живой, целый. Это было облегчением — и одновременно грузом. Потому что Чан всё равно чувствовал себя отвратительно. Он ведь не знает, насколько далеко Аноним может зайти. И с ним, и с другими. Он приоткрыл дверь кладовки. Света внутри не было — выключатель давно был сломан, и школа, как всегда, не спешила с ремонтом. Зато пахло — чем-то влажным, старым, химическим. Шаг вперёд, затем ещё. Он нащупал стену, прошёл вдоль полки, наклоняясь за шваброй и ведром. Рука ухватилась за пластиковую ручку, но в ту же секунду кто-то толкнул его в спину. Не сильно, но достаточно резко, чтобы он не удержался. Он налетел на ящик, пол под ногами скользнул, и в следующий миг дверь с глухим стуком захлопнулась. Тишина снаружи — и ещё более плотная тишина внутри. — Эй... — тихо выдохнул он. Он развернулся и дёрнул ручку. Никакого толку. — Эй! Кто там?! — чуть громче. Он стучал, снова и снова, отчаянно, с каждым ударом всё сильнее, голос срывался, дыхание сбивалось. — Откройте! Слышите?! Это не смешно! — он бил по двери кулаками, ладонями, даже ногой. — Алло! Эй! Он всё бил в дверь — сначала с надеждой, потом со страхом, а потом — с каким-то детским отчаянием. Как будто если стучать сильнее, его заметят. Услышат. Кто-нибудь. Но никто не приходил. Воздух в кладовке стал влажным и липким. Было ощущение, что его меньше, чем нужно. Как будто что-то вытягивает кислород из помещения. Чан судорожно вдохнул, потом выдохнул, прислонился лбом к холодной стене, потом осел вниз, обхватив руками колени. Грудь сжималась, дыхание сбивалось. Перед глазами плавали пятна — может, от темноты, может, от страха. Младшая школа. Те мальчишки говорили, что хотят поиграть. Что спрячутся и он их найдёт. Потом всё обернулось иначе. Тот самый тёмный шкаф рядом с подсобкой. Ржавый замок. Щели между досками, в которые не проникал свет. Они сказали, что это испытание — и закрыли дверь. Чан помнил, как сидел внутри, прижимаясь к углу. Маленький, в школьной форме, он тогда впервые ощутил, что темнота — это не просто отсутствие света. Это одиночество. Это капли пота, стекающие по вискам. Это дрожащие пальцы. Это губы, плотно сжатые, чтобы не заплакать. Он не смог тогда даже закричать. Средняя школа. Зима. Уроки давно закончились, сумерки опускались на школьный двор. Он задержался на кружке. Было холодно, на асфальте скользко. Чан шёл домой, держась рюкзак двумя руками, плечи слегка подняты — от холода и напряжения. Он услышал шаги за спиной. Обернулся. Трое. Его одноклассники. Они почти всегда смеялись над ним, подначивали, писали что-то на парте, кидались в него скомканными бумажками в спину на уроках. Он пытался не реагировать. Но в тот день… — Эй, Чани, домашку сделал? — лениво спросил один, подходя вплотную. — Да. Но я не дам вам списать,— начал он. — Не дашь? — переспросил другой, ухмыляясь. — Ты нас что, ставишь в неловкое положение? Они не стали спорить. Просто рванули рюкзак с плеч, вытряхнули всё содержимое на землю — прямо в сугроб. Тетради намокли почти сразу, обложка учебника стала рыхлой и набухшей. Один из них стянул с него куртку, и когда Чан попытался оттолкнуть, сзади кто-то резко дёрнул — куртка порвалась сбоку, замок сломался. Он остался в одной рубашке, застыв на холоде, с руками, сжатыми в кулаки. —Ссыкло, — усмехнулся кто-то. — Решил подерзить? Что, не нравится быть мальчиком на побегушках? — Пошли, — бросил один. — Покажем ему, кто здесь главный. Они схватили его за плечи и повели к сараю у спортзала. Тот самый сарай, где хранили спортивный инвентарь. Он вырваться не успел. — Хватит… Не трогайте меня… — пролепетал он, но их это только больше веселило. Толчок — и он оказался внутри. В темноте. Без куртки. С дверью, захлопнутой за ним. — Эй, малыш Чани, страшно? — раздалось снаружи. — Ты же боишься темноты, да? Нам твои друзья рассказывали. Посмотрим на сколько тебя хватит. Смех. — Посиди там. Может подумаешь над тем кому отказывать. И они ушли. Он сидел там долго. Тело дрожало. На полу было холодно. Он чувствовал, как мокрые от снега штаны стягивают тепло. Он не плакал. Просто смотрел в темноту, и от неё текло по венам парализующие бессилие. Он не знал, сколько прошло времени. Потом дверь скрипнула — какой-то охранник случайно заглянул. Он побежал домой. По пути собрал учебники, засунул в порванный рюкзак. Куртку натянул, как мог. Когда он вошёл в квартиру, мать ахнула. Отец сразу подошёл ближе. — Что случилось? Он просто покачал головой. — Я… споткнулся. — Куртка порвана. Книги мокрые. — Я упал. — Чан, ты врёшь? Он молчал. Их голоса звучали как сквозь вату. Он тогда просто сел в своей комнате, выключил свет и лег на кровать, смотря в потолок. Его никто не защитил тогда. И он научился — молчать. Проглатывать. Прятать. Сейчас, в кладовке, он снова чувствовал себя так же. Воздуха не хватало. Он провёл ладонями по лицу, пытаясь стереть слёзы. Тело дрожало. Он сидел, не в силах пошевелиться, прижавшись к углу и чувствуя, как стены будто сдвигаются всё ближе. Он не знал сколько так просидел. Пять минут. Десять. Двадцеть. И вдруг — скрип двери. — Э… ты чего там делаешь? Голос. Он поднял голову. Свет ослепил. В дверях стоял Чанбин. Он слегка нахмурился, оглядываясь. — Зачем ты тут сидишь? Чан не ответил. Просто вскочил. Протер лицо, прикрыв ладонями заплаканные глаза, опустил голову и быстрым шагом прошёл мимо Чанбина,чуть не задевая плечом. Крис вывалился в коридор почти на автомате, словно ноги сами вынесли его из этой душной темноты. Свет был тусклым, дневные лампы уже почти погасли, но по сравнению с кладовкой здесь было ослепительно. Он прикрыл лицо руками, стараясь не издавать ни звука — ни всхлипа, ни шороха дыхания. Он знал, что глаза еще мокрые, а голос — если он заговорит — наверняка дрогнет. А он не мог позволить Чанбину увидеть его таким. Он свернул за угол, прошёл по пустому коридору и прижался лопатками к прохладной стене. Медленно опустился на пол, втянул носом воздух, пытаясь выровнять дыхание. Сердце всё ещё бешено стучало, и ладони немного подрагивали. Он провёл ими по лицу ещё раз, будто вытирая не только слёзы, но и саму слабость. Нет. Не сейчас. Не перед ним. Он зажмурился, глядя куда-то в пол. Если просто сидеть тихо, если ни о чём не думать — может, пройдёт. Он справится. Он всегда справлялся. Тем временем Чанбин всё еще стоял у дверей кладовки. Он смотрел в ту сторону, где только что исчез Чан, хмуря брови. В голове было странное ощущение — словно пазл, в котором не хватает куска, но ты ещё не понял, какого именно. Он должен был бы рассмеяться. Или закатить глаза. Или просто проигнорировать. Но не смог. Почему? Он сам не знал. Может, дело было в том, как резко Чан выскочил. В том, как прятал лицо. В том, что не сказал ни слова — и это было совсем не похоже на него. Может, в том, как у него дрожали плечи. Или как он не встретился с ним взглядом. Чанбин сглотнул, нервно почесал затылок и — не совсем осознанно — направился следом. Каждый шаг отдавался в ушах громче, чем хотелось. Он не знал, зачем идёт. Что скажет. И скажет ли вообще. Он просто знал, что что-то не так. И почему-то… это его волновало. *** Чанбин нашел его быстро — в конце коридора, возле стены, где тусклый свет из редких ламп едва касался пола. Всё вокруг казалось серым, глухим, будто застывшим. Чан сидел, сжавшись в комок, уткнувшись лбом в колени. Одна рука закрывала лицо, другая вяло сжимала край своей толстовки, будто только эта ткань ещё могла его удерживать на месте. Услышав шаги, он даже не поднял головы. Только сильнее съежился, словно хотел исчезнуть — стать невидимым, раствориться в этом школьном коридоре. — Уходи, — сдавленно сказал он. Голос дрожал, но не от злости. В нём была только усталость — какая-то затяжная, сдавливающая изнутри. — Просто… пожалуйста, уйди. И эти слова, тихие, глухие, пробили Чанбина сильнее, чем любой крик. Они будто ударили под рёбра. Он не привык видеть Чана таким. Таким… сломанным. Чан всегда был колким, раздражающим, с постоянной бравадой, словно его ничто не способно ранить. Но сейчас… сейчас от этого не осталось и следа. И Чанбин, сам того не понимая, не смог отвернуться. Он мог бы. Правда мог. Развернуться, сказать себе, что это не его дело, и уйти. Они ведь не друзья. Да и вообще — с какой стати? Но не ушёл. Медленно подошёл ближе, словно опасаясь спугнуть. Присел на корточки рядом, задержался на мгновение, просто наблюдая за тем, как Чан прячет лицо от всего мира. Потом, словно по инерции, вытянул руку и осторожно коснулся его плеча. Пальцы сомкнулись в едва ощутимом жесте — неуверенном, но по-своему теплом. Чан вздрогнул. Вздрогнул так, будто этот жест пробил его сквозь всё напряжение. Он дернулся — но не отстранился. Только затаил дыхание, словно ждал, что сейчас будет больно. — Эй… — тихо сказал Чанбин, понижая голос, как бы стараясь не спугнуть. — Ты чего такой?.. Что случилось? Ответа не было. Только тишина, тяжёлая, наполненная сбивчивым дыханием. Она казалась громче любых слов. Чанбин немного приблизился, колеблясь, и, словно нащупывая путь в темноте, протянул руку ко второй, той, что прикрывала лицо. — Хэй… не прячься. Я не… — Он хотел сказать: «я не причиню вреда», «я не смеюсь над тобой», но слова застряли в горле. — Я просто… хочу понять. Он сам не понимал, что с ним происходит. Когда это он стал таким? Сочувствующим? Заботливым? Это не было в его стиле. Но здесь и сейчас он сидел перед тем, кто недавно казался ему врагом, и пытался его поддержать. И хотя Чан всё ещё прятал лицо, Чанбин ясно видел — глаза блестели. Он плакал. Или почти плакал. И изо всех сил сдерживался, чтобы этого никто не заметил. Чан резко отвел голову в сторону, плотнее прижав ладонь к щеке. Вторая рука тут же поднялась — спрятать глаза, спрятать себя. Он мотнул головой. Не злобно, не резко — просто как человек, который пытается спасти остатки достоинства. — Не надо, — прошептал он еле слышно. — Просто… не надо. Чанбин замер. Отдернул руку. Не знал, что делать. Почему всё это так… трогает? Почему он вообще остался? Но внутри что-то щелкнуло. Глухой, тяжёлый щелчок. Он узнал эту боль. Не по виду, не по словам. А по ощущению. Чан сейчас не был дерзким, заносчивым, раздражающим. Он был... настоящим. Ранимым. Сбитым с ног тем, что носит в себе. И это Чанбин не мог игнорировать. — Ладно, давай уже… — выдохнул он, и в голосе впервые за всё время появилась мягкость. — Перестань реветь и пойдём. Мне одному что ли отмывать всё? — Я… я не плачу, — попытался возразить Чан, но голос дрогнул, выдал его с головой. — Как скажешь, — усмехнулся Чанбин, чуть склонив голову. Не насмешливо — по-доброму. — Ну всё, серьёзно, пойдём. А то если ты так и будешь сидеть, мы отсюда до утра не выберемся. Он потянул его за руку. Не слишком сильно — просто, чтобы тот знал: его ждут. Чан чуть дернулся, но всё-таки встал. С усилием, будто тело сопротивлялось вместе с эмоциями. Быстро вытер лицо рукавом толстовки, смахнул остатки слёз и неловко опустил взгляд. Чанбин, не сказав ни слова, обнял его за плечи — крепко, но по-дружески. В этом касании было что-то настоящее. Он повёл его по коридору, медленно, не торопясь, периодически поглаживая его плечо, будто напоминая: «Ты не один». Чан съежился, неловко сглатывая, весь сжавшись в себе. Его разрывало от смущения, от непривычной близости. Он никак не мог поверить, что именно Чанбин — тот, кто часто бросал в него колкости — стал тем, кто не отвернулся. Всё казалось нереальным. Словно чужой сон, где враг вдруг становится чем-то большим, чем просто раздражающим лицом из соседней парты. Чан не знал, как будет дальше. Не знал, что скажет завтра. Но сейчас — просто позволял себя вести. Позволял быть слабым. Хоть на минуту. Хоть рядом с тем, от кого меньше всего ожидал поддержки.