The past never stays buried

Войдя в класс, Чанбин на мгновение замер у порога, окинув взглядом масштаб предстоящей работы. Грязный пол, испачканные парты, разводы у подоконников — всё это напоминало о вечере, когда ему пришлось убирать в одиночку. Он тяжело вздохнул, будто собираясь с силами, и только после этого в последний раз похлопал Чана по плечу, наконец убрав руку. — Так, ладно. Чем быстрее начнём — тем быстрее закончим и уйдем домой, — произнес он с деловитым тоном, стараясь не выдать усталости. Взгляд его невольно задержался на Чане, который всё ещё стоял чуть в стороне, поглядывая на дверь кладовки с тем самым странным, тревожным выражением, будто его что-то оттуда до сих пор держит. Чанбин проследил за его взглядом, прищурился и быстро сделал несколько шагов в сторону. Подойдя к кладовке, он без лишних слов захлопнул дверь. Щелчок замка прозвучал резко, словно подчеркивая: хватит. Пора возвращаться в реальность. Это сработало. Чан резко дернулся, как будто звук вырвал его из парализующего воспоминания. Он моргнул несколько раз и теперь смотрел на Чанбина растерянно и испуганно, будто не совсем понимал, где находится. В его глазах всё еще плескалось напряжение. Но он не сказал ни слова, просто молча вытер остатки слез с лица рукавом своей толстовки, которая уже начала промокать от влаги. Чанбин отвел взгляд. Он не знал, что мог бы сейчас сказать, чтобы это не прозвучало глупо или слишком навязчиво. Он не был тем, кто умел говорить правильные вещи в трудные моменты — он больше действовал. И потому просто взял швабру и молча принялся оттирать пол от въевшейся грязи. Чан чуть помедлил, будто ещё не до конца вернувшись в настоящий момент, но вскоре, не проронив ни слова, взял тряпку и подошёл к ближайшей парте. Он начал вытирать её круговыми движениями, стараясь не встречаться с Чанбином взглядом. В классе воцарилась тишина. Лишь еле слышное скрипение швабры, редкое постукивание ведра и шорох тряпки нарушали её. Пространство наполнилось размеренным, механическим ритмом, в котором каждый из них растворялся по-своему — один, чтобы не думать, второй — чтобы не чувствовать. Иногда Со тихо ругался, когда особенно упрямые пятна не поддавались. Его голос звучал приглушенно, будто он и сам не хотел привлекать к себе внимание. А Чан всё так же молча продолжал своё, сжимая в пальцах тряпку до побелевших костяшек. Он чувствовал, как немного дрожат руки, но заставлял себя сосредоточиться на работе. Это было проще, чем говорить. Проще, чем объяснять. И пусть каждый был сейчас сам по себе, в этом странном, глухом молчании возникло что-то общее. Что-то вроде хрупкого перемирия. Или, может быть, начала чего-то нового, пока еще неясного. *** Дотирая последнее пятно на полу и вымывая последнюю парту, Чан и Чанбин, наконец, почти одновременно выдохнули, будто сбросили с плеч лишний груз. Руки гудели от усталости, одежда местами промокла, а воздух в классе казался спертым и тяжелым от запаха чистящих средств. Вечер наваливался на школу, и единственное, чего им обоим хотелось — уйти отсюда и забыть про всё это, хотя бы на вечер. Они молча потянулись за рюкзаками и направились к кладовке, чтобы убрать инвентарь. Чанбин первым открыл дверь и поставил внутрь швабру с ведром. Он повернулся и бросил взгляд на Чана, ожидая, когда тот положит тряпку, чтобы наконец закрыть дверь и уйти. Но Чан вдруг замер. Он стоял, крепко сжимая тряпку в руке, уставившись вглубь темной кладовки. Его лицо напряглось, взгляд стал отстраненным, будто перед глазами снова всплыла та темнота, в которой он недавно задыхался. Он не шевелился, не говорил — просто смотрел. Словно только что понял, что ещё не до конца выбрался из замкнутого пространства внутри себя. Чанбин заметил это. Он хмыкнул, будто отмахиваясь от внезапной неловкости, и, не дождавшись, выхватил тряпку из руки Чана. — Да что с тобой опять, — пробормотал он себе под нос и, не слишком деликатно, швырнул тряпку куда-то в угол кладовки. Затем с лёгким раздражением захлопнул дверь. Повернулся и направился к выходу. Шаги его эхом разносились по пустому классу, но, дойдя почти до самой двери, он вдруг остановился. Замер, словно сам не знал, что хочет сделать. Он мог бы уйти — и, наверное, стоило. Но какая-то не до конца понятная часть его заставила обернуться. — Ну что, до встречи, плакса, — насмешливо бросил он, не глядя в лицо Чану. Тон был вроде бы лёгким, игривым, но за ним скрывалась неловкость. Потому что Чанбин чувствовал: если он сейчас ничего не скажет, момент, который между ними возник раньше — когда он впервые увидел настоящего Чана, не дерзкого и колючего, а настоящего — просто исчезнет. А это его почему-то злило. Чан вздрогнул. Повернулся к нему с недовольством, будто ему наступили на только что затянувшуюся рану. — Эй, не плакса я! — выдал он с возмущением, почти как обиженный ребёнок, которому важно доказать свою силу. Чанбин этого и ждал. — Серьёзно? — его улыбка стала шире. — А как тебя тогда называть? Принцесса, что ли? Он наклонил голову, и в глазах заиграли привычные искорки издевки. Как будто всё снова стало на свои места, и он вернулся в привычную роль — дерзкого, уверенного, насмешливого. Только теперь это не вызывало отторжения — было скорее… уютно по-своему. Чан на мгновение закатил глаза, но внутри всё сжалось. Как будто кто-то прошёлся по свежему синяку. Он вздохнул, сжав губы: — Не смешно. — А мне вот очень, — отозвался Чанбин всё с той же нагловатой усмешкой. — Ладно, бывай, принцесса. Он не стал ждать ответа, просто махнул рукой и вышел за дверь. Чан остался стоять один. Несколько секунд он просто смотрел в ту сторону, где только что исчез Чанбин. Потом опустил глаза. Внутри было странное чувство — смесь раздражения, облегчения и чего-то похожего на… тепло. Да, Чанбин снова поддел его. Да, назвал «плакса» и «принцесса». Но это уже не было тем же самым, что раньше. Потому что он остался. Потому что увидел. Потому что не отвернулся, когда мог. И это Чан запомнил. Даже если притворится, что не заметил. *** Когда он вошёл в дом, его тут же окликнула мама. Её голос донёсся из кухни — звонкий, как всегда, немного уставший, но тёплый: — Чан, ты дома? Ужин на столе! Она знала, что сегодня он задержится — после школы ему нужно было отрабатывать наказание, так что никаких лишних вопросов не задавала. Не удивилась, не всполошилась, не выбежала в коридор, чтобы посмотреть, в каком он состоянии. Просто крикнула — как будто всё в порядке. Хотя, конечно, когда только узнала о «наказании», её реакция была более бурной. Она отругала его, обеспокоенная тем, что сын влип в неприятности из-за «плохого поведения». Но ругалась она недолго. Почти сразу остыла, рассудив, что в этом есть и что-то хорошее. «Хотя бы будешь заниматься чем-то полезным», — сказала она тогда и больше не поднимала эту тему. Кажется, внутри она даже была немного довольна: пусть сын осваивает жизнь, учится справляться с последствиями. Из кухни она снова позвала: — Еда давно готова, если хочешь — разогрей. — Не голоден, — коротко ответил он, не глядя в её сторону. Он стянул обувь, чувствуя, как в ногах сразу потяжелело — будто ботинки были не просто грязными, а пропитаны усталостью. Поднялся на второй этаж, каждый шаг отдавался в теле будто эхом. Как только он оказался в своей комнате, сразу захлопнул за собой дверь. Переодеваться сил не было. Просто бросил рюкзак в угол — тот глухо шлепнулся на пол, как камень, — и завалился на кровать, не раздеваясь. Подтянул одеяло почти до подбородка. Ткань показалась особенно мягкой, как давно забытое утешение. Чан закрыл глаза, надеясь, что усталость возьмет свое, но сразу почувствовал, как в животе всё скрутилось от странной тяжести. Свет он включать не стал — только маленькую лампу на прикроватной тумбочке. Её мягкое, жёлтое сияние слегка подсвечивало комнату, отбрасывая тени на стены. Он знал: если останется в темноте, то точно не уснёт. После всего, что произошло сегодня, казалось, что ночь только усиливает воспоминания. Он забрался под одеяло с головой. Закрыл глаза. И сразу — будто киноплёнка — перед ним начали мелькать образы. Австралия. Его старая школа. Узкие коридоры с облупившейся краской. Гул голосов, перешептывания за спиной. Он — тот самый отличник, которого недолюбливали. Всегда с книгой, с домашкой сделанной заранее. Слишком тихий, слишком правильный. У него были друзья. Пара человек, не больше. Они держались вместе, но даже в этом тесном кругу Чан всегда чувствовал себя немного в стороне — как будто боялся подвести, сказать что-то не то, лишнее. Он знал: стоит немного высунуться — и хулиганы тут как тут. Он всё время пытался быть «удобным» для всех. Не жаловался. Всегда улыбался. Всех старался выслушать, никого не обижать. Но это не спасало. Школьные издевки были почти рутиной. Иногда словесные, иногда куда более неприятные. Но он молчал. Родителям не говорил — зачем волновать? Учителям тоже — толку всё равно не будет, только станет хуже. Он терпел. Просто терпел. А потом, в девятом классе, произошло то, что в памяти до сих пор отдаётся эхом. Обидчики переключились на другого — нового, скромного парня. Такой же тихий, как Чан. И в тот момент Крис почувствовал облегчение. Это было ужасно. Подло. Он знал, что так думать нельзя. Но он радовался, что на какое-то время оставили его в покое. Однако надолго его это не спасло. Хулиганы решили, что Чан будет им помогать. Не напрямую, а так — по мелочи. Принеси. Спрячь. Укради. Порти. Делай, что скажут, и тогда, может быть, мы не тронем тебя снова. Он сопротивлялся. Но совсем немного. Боялся. И в итоге поддался. Он запирал того парня в раздевалке. Прятал его вещи. Молчал, когда тот плакал. Делал то, что велели, и ненавидел себя за это. Каждый раз, когда выполнял очередное «поручение», мысленно просил прощения. Он не хотел. Он не был жестоким. Но страх был сильнее. Ему казалось, что если он откажется — всё вернётся. С новой силой. С удвоенной жестокостью. И тогда он точно не выдержит. А потом тот парень вдруг исчез. В конце девятого класса он перевелся в другую школу — по какой причине, Чан не знал, но почему-то был рад. Не потому что избавился от напоминания. А потому что знал: теперь его больше не будут мучить. Хотелось верить, что где бы он ни оказался, там с ним будут обращаться лучше. Но с его уходом всё вернулось. Хулиганы сразу же переключились обратно на Чана — как будто сделали паузу и теперь наверстывали упущенное. Всё повторялось по кругу. Только теперь — без передышек. И, наверное, он так бы и жил — от одного срыва к другому, — если бы не переезд. После десятого класса его семья перебралась в Корею. Новый город, новая школа, всё незнакомое. И главное — никто не знал, кем он был раньше. Старая школа осталась слишком далеко, чтобы его прошлое могло его догнать. Он не сразу осознал, что теперь у него есть шанс. Только спустя время понял: это как новая попытка. И он дал себе обещание — больше не быть просто удобной мишенью. Даже если будут ненавидеть. Даже если изобьют где-нибудь за школой. Он будет отвечать. Огрызаться. Отталкивать, если кто-то попытается подавить. Может, поэтому он и сейчас не молчит, когда Чанбин или Хёнджин пытаются угрожать. Может, именно поэтому внутри него всегда закипает глухой гнев. Потому что слишком долго он молчал — и не может позволить себе повторить ту же ошибку. Он сжал глаза, прижимаясь к подушке, будто пытаясь вытеснить всё это напряжение. Бессмысленно. Мысли не отпускали. Он ворочался, сбрасывая одеяло, потом снова натягивал его до подбородка. Сколько бы он ни пытался заснуть — не получалось. Часы тикали, комната наполнялась глухой тишиной, и только свет лампы отражался в потолке, где он уставился, не мигая. Так он пролежал, кажется, часа три. Пока наконец усталость не пересилила тревогу. И сон не накрыл его — прерывистый, тяжёлый, полный искаженных воспоминаний. *** Сидя на подоконнике, Чан болтал с друзьями. Разговор шел легко и непринужденно — про уроки, планы на выходные, музыку, еду и вообще всё подряд. В такие моменты можно было почти забыть о напряжении последних дней. Почти. Он намеренно не стал рассказывать о вчерашнем и тем более о странных сообщениях от Анонима. Зачем тревожить друзей тем, что они не могут изменить? Йеджи сидела неподалёку, оживленно кивая, вставляя реплики, но внутри нее бурлила тревога. Она чувствовала, как в горле застрял ком — с каждым днём ей становилось всё труднее скрывать от всех, что она делает. Аноним снова написал ей накануне. Он потребовал фотографию какого-то мальчика, сказав, что тот может быть связан с Чаном. Мальчик действительно показался ей подозрительно знакомым, почти копией Криса. Йеджи сразу заподозрила, что это может быть его брат. И с того момента ей стало особенно тяжело — теперь всё, что она делала, казалось ей предательством не только по отношению к Чану, но и к его семье. Она снова пыталась выяснить у Анонима, зачем всё это. Почему Чан? Что он такого сделал? yezyizhere: Зачем тебе это нужно? Почему ты продолжаешь следить за ним? ?: Не задавай лишних вопросов. Или ты хочешь, чтобы все узнали, что ты и Хёнджин помогали преступнику? Ответ был коротким, холодным, как и всегда. После этого она не осмелилась больше писать. Сердце колотилось, как будто кто-то схватил его и сжимал сильнее с каждой секундой. Йеджи делала всё это только потому, что боялась. Не за себя — за Хёнджина. Если правда всплывет, их обоих скорее всего выгонят из школы. И не только из этой. Им снова придётся уезжать, менять имена, адреса, прятаться. Воспоминания о прошлом нахлынули, как ледяной душ. Инчхон. Срочный переезд. Смена фамилии. Пустые прощания. Ни одного объяснения друзьям. Просто исчезновение. Тогда это спасло им жизнь, но забрало детство. Йеджи не знала, откуда Анониму стало известно про их прошлое. Но у него были документы, переписка, фотографии. Он знал слишком много. Сомнений не осталось — он говорит правду. Она боялась не того, что он может сделать, а того, что он уже сделал. И потому молчала. Даже от Хёнджина всё скрывала. Он бы точно не стерпел. Он пошёл бы прямо к Анониму, стал бы угрожать или, наоборот, вымолил бы прощение. А тот не прощает. Никому. Йеджи продолжала играть роль — улыбаться, вставлять комментарии, шутить. Но внутри всё разрывалось от вины. Особенно, когда её взгляд случайно встречался с Чаном. Он смотрел искренне, тепло… а она знала, что предаёт его каждую секунду. Внезапно весь их разговор прервал громкий голос, донёсшийся с другого конца коридора. — Эй, Чан! Это был Чанбин. Его голос, как всегда, резкий, уверенный. Даже сквозь шум учеников, разговоры и шаги, он прорезал пространство, как нож. Чан вздрогнул и автоматически повернул голову. Чанбин стоял, прислонившись к стене, как будто ничего особенного не происходило. Он махнул рукой и жестом подозвал Криса к себе. Друзья Чана обернулись. Моментально наступила тишина, будто все почувствовали, что в воздухе повисло напряжение. — Это ещё что?.. — пробормотал Джисон, нахмурившись. — Он что, тебя зовёт? Крис кивнул, хотя сам не был в этом уверен. Он тоже не понимал, зачем Чанбин решил вдруг подойти. Они ведь не друзья. И вообще, после того, что произошло... — Что тебе нуж... — начал было Джисон, но осёкся, когда Чан остановил его, положив ладонь на плечо. — Всё нормально, — тихо сказал Крис. — Я сам. Быстро узнаю, что ему надо, и вернусь. — Ты уверен?.. — с тревогой уточнил Хан, но Крис уже шагнул прочь от них. Он направился к Чанбину, чувствуя, как под кожей ползёт лёгкий холодок. Опасности здесь, в коридоре, вроде бы не было — люди вокруг, учителя где-то поблизости. Но всё равно внутри скреблось какое-то тревожное предчувствие. — Чего тебе? — сразу, без лишних слов, спросил Крис, подходя ближе. Чанбин ухмыльнулся. — Да так... — протянул он лениво, а потом его улыбка стала шире, почти издевательской. — Хотел узнать, не плакала ли больше наша принцесса? Крис замер. Щёки залились краской — то ли от злости, то ли от стыда, а может и того, и другого. Он резко взглянул на Чанбина, затем оглянулся — не подслушивает ли кто? Кажется, никто не обратил внимания. Но сердце стучало, как будто он стоял под прожектором. — Перестань. Я не плакал. И не называй меня так, — проговорил он, опуская взгляд. Но Со лишь хмыкнул, ещё сильнее наслаждаясь ситуацией. — Почему? Боишься, что остальные услышат? — он оглядел толпу, будто специально, а потом вернул взгляд на Чана. — Просто перестань, — повторил Крис, чуть тише, но твёрже. — А если не перестану? Что ты сделаешь? — в голосе Чанбина скользила игра, азарт. Он словно нарочно провоцировал. Как будто наслаждался каждым моментом. Прежде чем Крис успел ответить, раздался звонок. Резкий, спасительный. Сзади к ним подошёл Минхо, положив руку Чанбину на плечо и окинув Криса внимательным взглядом. — Что я пропустил? — лениво спросил он, переводя взгляд с одного на другого. — Да ничего особенного, — отмахнулся Чанбин, не скрывая усмешки. — Сейчас же ОБЖ, да? — дождавшись кивка Минхо, он добавил: — Тогда пошли, покурим. Он развернулся и, потянув друга за собой, направился в сторону туалетов. Минхо ещё пару раз обернулся, с интересом глядя на Чана, пока они не скрылись за поворотом. Тут же к Чану подбежали его друзья, обступили с двух сторон и потянули в кабинет, засыпая вопросами. — Ну? Что он хотел? — спросил Чонин. — Просто спросил, какой следующий урок, — быстро соврал Крис. — Конечно. А у остальных он что, спрашивать боится? — фыркнул Джисон. — Давай, выкладывай. Что он у тебя выпытывал? Чан выдохнул. Мозг лихорадочно искал отговорку. И вдруг пришла идея: — Помните, учитель задавал доклад? Он попросил дать списать. Джисон застыл, глаза округлились. — Нам задавали домашку?! — Ещё неделю назад, — невозмутимо подтвердил Крис. — Блин! — простонал Джисон, и все, включая самого Криса, рассмеялись. Разговор ушёл в сторону, чему Чан был очень рад. Под шутки и смешки друзья зашли в кабинет.