The past never stays buried

Монотонный голос учителя доносился, будто из-под воды — глухо, неразборчиво, как посторонний шум. Чан уже давно перестал слушать, уставившись в окно, будто именно там можно было найти ответы на вопросы, которые он даже не осмеливался сформулировать. Снаружи кружились вялые, мёртвые листья. Они падали с ветвей один за другим, как будто уставшие от попыток держаться. И в этом движении, в этом беззвучном танце, было что-то странно притягательное. Чан смотрел, не мигая, растворяясь в отражении на стекле, где сквозь легкий отблеск виделся класс: доска, ряды парт, одноклассники, лица — всё сливалось в неясную, размыто-полупрозрачную картину. Всё как всегда. Всё как обычно. Но вдруг он почувствовал это — взгляд. Тяжёлый. Слишком прямой. Почти физически ощутимый. Чан медленно перевёл взгляд — и встретился глазами с ним. Чанбин. Он смотрел. Не отводил взгляда, как будто забыл, что можно моргать. Его лицо было спокойным, почти безмолвным, но в этом спокойствии что-то тревожило. Чан не мог понять — то ли это был вызов, то ли осуждение, или, может, что-то совсем иное. Но одно было ясно: он не просто смотрел в сторону. Он смотрел на него. Под этим взглядом Чан почувствовал, как внутри всё сжалось. Он резко опустил глаза, спрятавшись за страницами учебника, словно они могли служить щитом. Сделал вид, что пишет. Но рука предательски дрожала, а пальцы так крепко сжали ручку, что пластик жалобно хрустнул. Ещё чуть-чуть — и она бы сломалась. Он не знал, чего именно испугался. Взгляда? Мысли о том, что его заметили? Или того, что ему не всё равно? Через пару секунд он вновь украдкой глянул в окно. Чанбина уже не было — или, точнее, он больше не смотрел. Просто отвернулся. Просто... как ни в чём не бывало. Чан сглотнул. Почему? Почему этот взгляд так задел? Может, он вовсе и не был направлен на него? Может, это всё только в его голове — усталость, тревога, накопившееся напряжение? Чанбин, возможно, просто смотрел в пустоту. Или — в кого-то, кто сидел рядом. Но если так... тогда почему у него до сих пор дрожат пальцы? *** Звонок с урока прозвенел ещё минут десять назад, и почти все ученики уже давно собрались в столовой — перекусить и немного передохнуть. Чан с друзьями, как обычно, сидели на своём привычном месте и неторопливо доедали обед. Кто-то ел без особого желания, как, например, сам Чан, а кто-то — с поразительным аппетитом, как Джисон, который умудрялся жевать и тараторить одновременно, подвергая себя постоянному риску подавиться. Из их компании не хватало только Йеджи — в этот раз она ушла обедать с подругой Черён. Ребята обсуждали прошедшие уроки, жаловались на учителей и на то, сколько задали домашнего задания. Разговор постепенно сменил тему: от уроков перешли к одноклассникам. Вскоре зашла речь о Чанбине и его так называемых <<шестёрках>>, как выразился Хан. — Вы видели, как Минхо с Хёнджином вымогали деньги у младших прямо в коридоре? Вот уроды, — возмущенно сказал Джисон, доедая последнюю ложку супа. — Повезло, что рядом оказался учитель и прогнал их. — Ага, — поддержал его Феликс, вспоминая другой случай. — А помните, как Минхо запер какого-то парня в женской раздевалке? А потом ещё ржал вместе со всеми. — Да, и Чанбин тоже, — добавил Чонин. — Я слышал, он недавно за школой пытался кого-то избить вместе с Хёнджином. Совсем охренели. — Да они все отморозки, — подытожил Хан. Чан молча слушал, изредка кивая и вставляя дежурные комментарии, чтобы не казаться отстраненным. Но внутри у него всё было не так однозначно. Он понимал, что должен быть согласен с друзьями — Чанбин действительно причинил ему много зла, и если кто и имеет полное право его ненавидеть, так это он. Но... что-то мешало. Что-то внутри сопротивлялось этой ненависти, которая раньше казалась такой естественной. Он сам не знал, в чём дело. Может быть, всё из-за того, что Чанбин стал первым, кто увидел в нём настоящего Чана — того, кого не замечали даже друзья. Может, потому, что в тот раз он помог ему — не бросил одного. Или потому, что теперь он уже не такой агрессивный, как прежде, и в его словах всё чаще звучит не злость, а... что-то другое. А может, Крис просто сходит с ума и сам пытается найти этому хоть какое-то оправдание. Он снова уткнулся взглядом в тарелку, ковыряя ложкой еду, которую так и не собирался доедать. Его как будто отключили от происходящего — друзья продолжали говорить, смеяться, возмущаться, но звуки стали приглушенными, как будто их голосам поставили фильтр. Они уходили куда-то на задний план, затягивались туманом. Перед глазами всплыл тот вечер — короткий, резкий, будто вырезанный кадр. Чанбин стоит рядом, не говорит ни слова, просто смотрит. Тот случай, когда они вдвоём оказались наедине, и Чан уже не был просто «новеньким», над которым смеются. Он был кем-то… кем-то, кого Чанбин не унижал, не подавлял, а будто… понял и поддержал? Он тогда мог уйти. Мог ничего не сказать. Но он остался. Чан крепче сжал ложку. Он вспоминал, как тяжело было дышать в ту ночь, когда всё валилось изнутри — страх, одиночество, постоянное ощущение, что его никто по-настоящему не видит. Никто, кроме, как ни странно, Чанбина. И хотя тот никогда не говорил ничего прямо… что-то в его взгляде, в его действиях будто кричало громче любых слов. Почему я думаю об этом? Почему мне вообще не всё равно? - пронеслось у Чана в мыслях. — Чан, — позвал Джисон, похлопав его по плечу. — Ты тут? Он моргнул, выныривая из собственных мыслей, и кивнул. — Ага… просто задумался. — Да мы заметили, — усмехнулся Чонин. — Ты ложкой уже яму вырыл в пюре. — Ага, — пробормотал Чан и заставил себя улыбнуться. — Видимо, домашка и правда меня доконала. Они продолжили разговор, перескочив на новые темы, но Чан уже не слушал. Его внутренний монолог не давал покоя. *** На последнем уроке, которым была алгебра, учитель неожиданно решил провести внеплановую контрольную. Класс дружно застонал от негодования, но сопротивляться никто не стал. Пока он раздавал листки с заданиями, раздражение учителя накапливалось — Минхо и Сынмин, сидевшие за одной партой, слишком громко переговаривались. В какой-то момент терпение педагога лопнуло, и он, нахмурившись, велел Сынмину пересесть. — Ким, к Яну. Немедленно. Сынмин, не выказывая ни малейшего возмущения, молча встал, взял ручку и пересел за парту к Чонину, плюхнувшись на стул с ленивой небрежностью. Ян краем глаза посмотрел на него — коротко, настороженно — но ничего не сказал. Ким, в свою очередь, даже не удостоил его взглядом, лишь чуть поправил очки, сосредоточенно глядя на лист перед собой. Очки придавали ему почти академический вид, подчеркивая холодную отстраненность. Сынмин был из тех, кто учится хорошо без особых усилий. Ему словно всё давалось легко — и при этом поведение его было далеко не образцовым. Несмотря на то что он дружил с Чанбином, Минхо и другими из их «тусовки», он сильно отличался от них. В отличие от большинства своей компании, он не был жестоким. Холодный, да. Циничный — вполне. Но не жестокий. Он не ввязывался в драки, не срывался на людей просто так. Его оружием было слово, сарказм, острый взгляд. Он был самым рассудительным из всей банды. И самым опасным — потому что никогда не показывал, что на самом деле думает. К тому же он был привлекателен. Утончённые черты лица, подтянутое телосложение, умение держаться — всё это вызывало интерес у многих девушек. Но в этом интересе была и осторожность: никто не знал, что именно скрывается за этой сдержанностью. Когда все получили задания, учитель ответил на несколько вопросов, которые могли возникнуть, и сел за свой стол, углубившись в журнал. Время от времени он поднимал глаза, проверяя, не списывает ли кто. Прошло около тридцати минут. Большинство уже было погружено в работу. Чонин заполнил почти весь бланк, но застрял на последнем задании. Он сидел, уставившись в непонятное условие, перечитывая его снова и снова. Казалось, он уже знает его наизусть, но всё равно не понимал, с чего начать. Мысль упорно не желала складываться в решение. Он потёр висок, глубоко вздохнул — и вдруг почувствовал лёгкий толчок в бок. Он повернулся немного, чтобы не попасть в поле зрения учителя, и увидел Сынмина. Тот молча смотрел на него, и, когда Чонин встретился с ним взглядом, просто подвинул листок ближе. Ответ был написан аккуратным, четким почерком. Ни клякс, ни помарок. Ни одного лишнего слова. Под ним Сынмин тут же приписал: Списывай, пока не передумал. Только не точь-в-точь. Ян застыл, не понимая, что происходит. Он не просил помощи. Они даже не были близки. Почему? Сынмин, как ни в чём не бывало, сидел с тем же равнодушным выражением лица. Ни тени улыбки, ни взгляда на него — будто это был обычный жест, не имеющий значения. Ян колебался ещё пару секунд, а потом всё же начал списывать, осторожно меняя формулировки, чтобы не выдать себя. Сынмин дождался, пока он закончит, быстро стер написанное, встал, подошёл к учителю и сдал работу. Вернувшись на место, он не глянул на Яна — просто вытащил ручку и начал, будто рассеянно, чертить что-то на столешнице. Чонин всё ещё не мог прийти в себя. Он пытался сосредоточиться, но мысли сбивались. Неужели Сынмин просто… помог? Когда прозвенел звонок, он сдал свою контрольную и, не раздумывая, догнал Сынмина у выхода. — Зачем ты мне помог? — спросил он, хватая его за запястье. Сынмин резко остановился, повернулся к нему и усмехнулся — едва заметно, почти пренебрежительно. — Даже не поблагодаришь? — Я… спасибо, — неловко пробормотал Чонин. — Просто смотреть было больно, — ответил Ким, всё ещё глядя прямо в глаза. — Ты так отчаянно тупил над самой лёгкой задачей. Повезло тебе: я сегодня в хорошем настроении. Он вывернулся из хватки, закинул рюкзак на плечо и, не оборачиваясь, пошёл по коридору, растворяясь в шуме и голосах. А Чонин остался стоять на месте, всё ещё не понимая, что только что произошло. Он и представить не мог, что у Сынмина была своя причина. Причина, о которой Чонин пока не должен был знать. *** Как обычно, попрощавшись с друзьями на крыльце, Чан развернулся и направился к очередному классу, который ему предстояло убирать вместе с Чанбином. Небо медленно темнело, окна школы отражали тёплый свет уходящего дня, и прохладный ветер трепал его волосы. Он брёл по пустым коридорам, слушая, как под кедами скрипит линолеум. Странно, но шаги не казались тяжёлыми. Раньше в груди у него сжималось всякий раз, когда приходилось идти туда, где его ждал Чанбин. Теперь же — тишина. Не тревожная, а почти спокойная. И именно это беспокоило больше всего. Чан не знал, почему, но мысль о том, что ему снова придётся провести с Чанбином некоторое время, больше не вызывала раздражения или страха, как раньше. Ни злости, ни презрения — пустота. Или… что-то другое? Едва уловимое ощущение, от которого он торопливо отворачивался, как от яркого света. Он пытался убедить себя, что это просто привыкание. Ну подумаешь, пару раз убирались вместе, уже не хочется бить лицо каждый раз при встрече — логично. Но это объяснение казалось каким-то слишком простым. Как будто он сам себя обманывал, потому что настоящую причину признавать было страшно. Что-то внутри подсказывало ему, что дело не только в привычке. Что причина глубже. Липкая, неловкая, неуместная. Он не хотел называть это чувствами — это звучало как предательство самому себе. Наконец он дошёл до нужного кабинета. Тихо толкнул незапертую дверь и вошёл внутрь. Комната встретила его полумраком и запахом мела. Свет пробивался сквозь жалюзи на окнах, ложась полосами на парты и пол. Учителя больше не следили за ними. Кто-то просто махнул рукой — мол, если не сделают, будет видно. А у кого-то банально не было времени. И Чан это понимал. Как он и предполагал, Чанбина ещё не было. Тот всегда приходил с опозданием, будто намеренно тянул. Чан пожал плечами и начал убираться сам. Он молча подмёл один угол, потом перешёл к другому, расставлял стулья, стирал пыль с подоконников. В голове — тишина, только отголоски вопросов, которые он не хотел задавать. Прошло минут десять, прежде чем дверь распахнулась. Шумно, без стука. В класс вошёл Чанбин. Волосы взъерошены, дыхание сбилось, на лице раздражение, граничащее с яростью. Он встретился с Чаном взглядом — и тут же отвернулся, будто случайная искра могла зажечь между ними старый конфликт. Но Чан заметил то, что изменить взгляд уже не могло: ссадина на скуле, еле заметно кровоточащая, и сбитые костяшки пальцев. Следы недавней драки. — Что случилось? — сорвалось с губ Чана прежде, чем он успел подумать. Чанбин бросил в его сторону колючий взгляд, будто уколотый чем-то невидимым. — Не твоё дело, — отрезал он, проходя мимо. Чан сжал губы. Он не знал, зачем продолжает в это лезть, не знал, что именно им движет — любопытство, беспокойство или... что-то ещё. Он закусил губу, будто это могло остановить мысли, и молча подошёл к своему рюкзаку. Тот лежал на парте, немного перекошенный, как и сам Чан сейчас — будто внутренне кривился от собственной нерешительности. Он расстегнул молнию, достал маленькую пачку пластырей и, не задумываясь, прихватил бутылку воды из бокового кармана. Пластыри он носил с собой давно — с тех пор как в средней школе стал мишенью для нападок. Тогда он понял: раны лучше лечить сразу, пока они не загноились. Он подошёл к Чанбину. Тот стоял у окна, будто пытался отвлечься от всего, что происходит внутри него. Чан остановился напротив, протянул руку. — Если так оставишь, может начаться заражение, если в рану что-то попадёт, — тихо сказал он, не поднимая глаз. Молчание повисло в воздухе, густое и вязкое. Чан чувствовал, как краснеют уши и щеки. Он стоял, будто вкопанный, всё ещё держа протянутыми руки — с бутылкой и пластырями. Он не знал, почему сделал это. Возможно, хотел показать, что видит. Что замечает. Что ему не всё равно. Чанбин молчал, но уголки его губ приподнялись. Ухмылка. Не издевательская, не злая — скорее удивленная. Или даже сбитая с толку. Он смотрел на Чана, и в этом взгляде было столько всего, что Чан едва выдерживал его. — Прости… — пробормотал Чан, наконец, отводя глаза. — Не знаю, что на меня нашло. Он уже хотел развернуться и уйти — назад, к швабре, к привычному и безопасному безмолвию. Но внезапно почувствовал, как чья-то рука сжимает его запястье. Пальцы теплые, крепкие. Чан замер. — Раз уж так хочешь помочь… — голос Чанбина звучал тише, чем обычно, почти спокойно, — …то давай. Чан поднял глаза и встретился с его взглядом. Там всё ещё было непонимание, немного напряжения — но не было злости. И это, наверное, пугало сильнее всего. *** Они сели за одну из парт, и Чан принялся обрабатывать рану на лице. Он налил немного воды на салфетку, которую достал из рюкзака, и осторожно начал протирать ссадину, стараясь не причинить боли. Несмотря на всю деликатность, Чанбин всё равно скривился, сжав зубы и чуть отстранившись. Тогда Чан, почти автоматически, слегка подул на рану — словно пытаясь облегчить боль хотя бы так. Это было почти рефлекторно. Так делала его мама, когда он, будучи ребёнком, возвращался домой с разбитыми коленками. Она дула на его раны и говорила: «Вот так, теперь полегчает». И почему-то это действительно помогало. Он не думал, просто повторил то, что казалось естественным. Но в следующую секунду понял, что, возможно, переступил черту. Чанбин недоуменно на него покосился и резко схватил за запястье, остановив движение. — Что ты делаешь? — спросил он, глядя на Чана пристально, с лёгким недоверием и удивлением в голосе. — Я… — Чан почувствовал, как внутри всё сжалось. Он не знал, как объяснить этот жест, не выглядя глупо. — Если подуть, будет не так больно… — тихо сказал он, сжав плечи, будто заранее готовясь к насмешке, и поспешно добавил: — Извини, я подумал, что это поможет. В ответ тишина повисла на секунду, будто время замерло. Затем уголки губ Чанбина приподнялись в легкой, почти удивлённой ухмылке. — Ладно, признаю. Помогло, — сказал он чуть мягче, чем обычно. Он отпустил Чана, и тот с облегчением выдохнул, едва заметно. Его ладони были липкими от напряжения, но он старался не выдать волнение. Вернувшись к обработке, он промокнул ссадину сухой салфеткой, а потом аккуратно приклеил пластырь. Его пальцы немного дрожали — то ли от волнения, то ли от близости Чанбина, которая почему-то заставляла сердце стучать чуть быстрее. Затем он перешёл к ссадинам на костяшках. Прикоснувшись к ним, он почувствовал, как напряжены пальцы Со, но тот не отстранился. Это показалось странным. Чан не смотрел в глаза — боялся, что в его взгляде слишком многое можно будет прочитать. Закончив, он на секунду замер, и их глаза всё же встретились. Чанбин быстро отвел взгляд. Его уши слегка порозовели. — Э… Ну, спасибо, — пробормотал он, будто через силу. Чан тоже поспешно отвернулся, чувствуя, как щёки заливает жар. — Без проблем, — сказал он почти шёпотом, будто извиняясь за собственную доброту. Несколько мгновений они оба сидели молча, будто не зная, что делать дальше. Затем Чанбин встал, кашлянув, и направился к швабре. Его шаги звучали громче обычного в этой тишине. Чан, собравшись, последовал его примеру. Оба сосредоточенно занялись уборкой, не обмениваясь ни словом, но молчание уже не было таким напряженным, как раньше. Оно стало… терпимым. Даже немного спокойным. Как будто между ними появилось что-то, пусть и хрупкое, но настоящее. Прошло около получаса. Когда всё было вычищено до блеска, а ведро и швабры убраны на место, они начали собираться. Первым справился Чанбин — он накинул рюкзак на плечо и двинулся к двери. На мгновение замешкался у выхода, словно что-то хотел сказать, потом обернулся. — Ещё увидимся, принцесса, — бросил он с ухмылкой и лениво махнул рукой. Дверь за ним закрылась, оставив после себя лёгкий скрип. Чан застыл. Его плечи напряглись, а лицо моментально вытянулось. — Чёрт... — пробормотал он сквозь зубы, глядя в сторону двери с раздраженным, почти обиженным выражением. — Опять это тупое прозвище... И всё же, несмотря на явное раздражение, в уголке его губ появилась тень улыбки. Такая, которую он не успел сдержать.