The past never stays buried

Дойдя до дома, единственное, о чём мечтал Чанбин, — это рухнуть в тёплую, мягкую постель и заснуть, хоть на пару часов забыв о том, что творится у него в голове. Мысли, как назойливые мухи, не давали покоя. Он чувствовал, как внутри всё зудит от недосказанностей и непонимания. Почему его больше не раздражает Чан? Почему он больше не хочет врезать ему при первой встрече? Почему позволил тому помочь с ранами? Где злость, презрение, то привычное напряжение между ними, которое раньше давало ему ощущение контроля? Он пытался найти ответы, но каждый раз натыкался на пустоту. Или, что хуже, на чувство, которое не поддавалось логике. Слишком тёплое. Слишком личное. Он старался выкинуть это из головы, но мысли возвращались. Когда он вошёл в дом, мама крикнула приветствие из кухни. К счастью, она не вышла в коридор и не увидела следов очередной драки. Чанбин совсем не хотел снова объясняться. Он коротко кивнул, пробормотал: «Я не голоден», — и направился в свою комнату, даже не дождавшись ответа. Он был вымотан. Скинув рюкзак в угол, он стянул с себя школьную одежду, переоделся в удобную домашнюю футболку и спортивные штаны. Быстро умылся, почистил зубы, глянув мельком на своё лицо в зеркале. Усталые глаза. Пластырь что перекрывал ссадину на скуле. Костяшки что всё ещё болели. Он вздохнул и выключил свет, погружая комнату в мягкий полумрак. Уже под одеялом, он вдруг услышал короткий звук уведомления. Телефон мигнул экраном на тумбочке. Он хотел проигнорировать — слишком устал, чтобы вникать в переписку. Но, потянувшись по инерции, всё же взглянул. И сразу пожалел. Аноним: Чанбини, как поживаешь? Не слишком болит лицо после драки? Внутри всё похолодело. Сердце на мгновение пропустило удар. Его передернуло, как будто кто-то прошёлся ногтями по спине. Он сел в кровати, сжал телефон в руке, злясь на себя за то, что посмотрел. Как этот гад снова знает то, что знать не должен? Эта драка не была на виду. Он не выкладывал ничего, не рассказывал. Никто из его круга тоже не должен был... Мысль мелькнула, как молния — Он опять следит за мной? Он стиснул зубы, пальцы крепко обхватили телефон. jutdwae: Ублюдок, я же говорил не пиши мне больше! Ответ пришёл почти сразу. Будто тот ждал. Аноним: Извини, не удержался)) Просто недавно переписывался с Хёнсу и вспомнил тебя. Чанбин замер. Внутри всё сжалось. Имя, которое он вычеркнул из памяти, как болезненный шрам, вновь всплыло. И открыло то, что он годами пытался похоронить. Хёнсу. Его друг. Его кошмар. Его ошибка. Девятый класс. Пятнадцатилетний Чанбин ещё не был тем, кем стал сейчас. Тогда он просто хотел чувствовать, что он — кто-то. Что он имеет вес. Что его боятся, уважают. И он нашёл компанию, которая могла это дать. Группу старшеклассников, уже не учившихся, но постоянно крутившихся около школы. Хёнсу был центром этой компании. Харизматичный, опасный, он казался тем, кем хотелось стать. И когда он сам позвал Чанбина — тот не смог отказаться. Он был польщён. Он чувствовал себя избранным. Поначалу всё было почти безобидно. Прогулки, разговоры, мелкие подначки над младшими. Но вскоре всё стало другим. В тот день они увидели его — худого парня, еле держашегося на ногах, с затравленным взглядом. Жертва. — Лёгкие деньги, — усмехнулся Хёнсу. — Погнали. Парень свернул в переулок — и они последовали. Чанбин даже не сразу понял, что происходит. Сначала — просто крик, потом — удары. Парень упал. Он отбивался, но их было трое. С каждым ударом его сопротивление слабело. Чанбин бил, но не по голове. Он уже тогда понимал, насколько всё это может быть опасно. Он не хотел убивать. Но остальные, казалось, только входили во вкус. Хёнсу смеялся, как сумасшедший, пинал лежащего, не обращая внимания на кровь, на стоны. — Всё, хватит! — Чанбин отступил, голос его сорвался. — Он же уже… всё… — Чё стоишь?! — рявкнул Хёнсу, — Помогай! Мы ещё не закончили с этим подонком! Но Чанбин не мог больше. Он чувствовал тошноту, страх, ярость, стыд. Его руки дрожали. Он развернулся и побежал. Сквозь улицы, сквозь тревожный вечер. Словно от себя. На следующий день мама сказала, что кого-то нашли в переулке. Почти мёртвого. Он выжил. Но стал инвалидом. Потерял память. Чанбин целую неделю не выходил из дома. Притворялся больным. Боялся, что придут. Что узнают. Что будет расплата. Но ничего не произошло. И это было даже хуже. Он вернулся к экрану. jutdwae: Кто ты такой?! Откуда ты знаешь Хёнсу? Ответа не последовало. Аноним исчез. Как всегда — вовремя. Оставляя за собой ощущение холода, будто после сквозняка в комнате, где только что кто-то стоял. Чанбин сидел на кровати, вцепившись в телефон, глядя в экран, как в пустоту. Воспоминания выжигали изнутри. Дыхание сбилось. В груди будто застрял крик, который он не мог выпустить. Он не заснет этой ночью. Это было понятно сразу. Он снова проживёт всё заново. До последней капли крови на том лице. До последнего взгляда. *** Первым уроком была математика. Под звонок и гул голосов ученики один за другим зашли в класс. Чонин, успев обменяться парой фраз с Феликсом, привычно направился к своему месту у окна. Он уже собирался раскинуться, заняв сразу две парты, как вдруг на обычно пустой стул рядом с ним кто-то опустился, нарушив его уютное одиночество. Это был Сынмин. Он деловито повесил рюкзак на крючок под столом, достал ручку и тетрадь, будто так и должно быть. На секунду он бросил на Чонина мимолётный взгляд — спокойный, немного ленивый — а потом отвернулся, не говоря ни слова. Ян же смотрел на него, как на незваного гостя: с удивлением, раздражением и непониманием — Ты чего сюда сел? Тебя никто не звал. Но возразить он не успел — учитель уже начал урок. И хотя Чонин старался сосредоточиться на уравнениях и формулах, ощущение чужого присутствия рядом не отпускало. Он всё чаще чувствовал на себе взгляд Сынмина. Тот вроде бы внимательно смотрел в тетрадь, но время от времени глаза всё же ускользали в его сторону. Ян был почти уверен, что Ким делает это бессознательно. Или, наоборот, слишком осознанно — и это бесило еще больше. Прошел почти весь урок. Когда, наконец, прозвенел звонок, Ян вскочил с места так резко, что чуть не опрокинул стул. Он стремительно вышел из класса, будто надеялся стряхнуть с себя напряжение этого утреннего урока. Вслед за ним поспешили Феликс и остальные, весело переговариваясь. Сынмин, впрочем, остался на месте чуть дольше, и, глядя вслед Чонину, только ухмыльнулся. Это было совсем не то, на что он рассчитывал — но даже реакция бегства была уже чем-то. Она доказывала: он не остался незамеченным. На выходе из класса его догнал Минхо. Он хлопнул друга по плечу и прищурился: — Эй, ты чего сегодня не с нами сидел? Место освободилось, а ты вдруг к Чонину подсел. Что за дела? — Чтобы мистер Кан не ныл, что я не на своём месте. Ты же знаешь, он как истеричка, — ответил Сынмин спокойно, пожав плечами. Это было не совсем правдой. На самом деле, учитель не говорил ему ничего — просто не возражал, когда он занял свободное место рядом с Чонином. И для Сынмина это был шанс, который он больше не хотел упускать. Ян давно стал для него кем-то особенным. С девятого класса он украдкой наблюдал за ним: как тот хмурит брови, решая сложную задачу, как ерзает на стуле, скучая на литературе, как неловко прячет улыбку, когда Феликс пускается в очередную глупую шутку. Сынмин никогда не показывал своих чувств. Он был слишком хладнокровным, слишком осторожным, слишком гордым. Но теперь, когда оставался всего один учебный год, он начал понимать: дальше будет поздно. Если не сейчас — то никогда. И, возможно, Чонин его оттолкнет, или рассмеется, или просто уйдёт. Но хуже, чем постоянно молчать и наблюдать со стороны, уже точно не будет. Он сделал первый шаг. *** На обеде все, как по команде, ринулись в столовую, надеясь, что сегодня в меню окажется хоть что-то съедобное — а не тухлый сэндвич с тунцом или вялый, уже начинающий портиться салат. Йеджи, пробормотав, что ей нужно зайти в библиотеку «по делам», скрылась в коридоре, не дожидаясь расспросов. На самом деле ей не были нужны никакие книги. Она просто не могла больше сидеть с ними за одним столом. Не могла смотреть в глаза Чану. Не могла делать вид, что всё нормально. В библиотеке было пусто. Обеденное время — самый безопасный момент, чтобы побыть одной. Йеджи пробралась в дальний угол, туда, где за книжными стеллажами редко кто появлялся, и, не найдя сил даже делать вид, что ищет что-то на полках, села на пол у стены. Согнувшись, уткнулась лицом в колени и замерла, сдерживая слёзы. Она не помнила, когда в последний раз по-настоящему высыпалась. Или ела с аппетитом. Всё, что она чувствовала — это тяжесть. Как будто на плечи ей навалили мешки с камнями: ложь, шантаж, страх и... вина. Она старалась держаться, но чувствовала, как трещина в ней становилась всё глубже. Скоро она сломается. Просто не выдержит. Каждое сообщение от Анонима — как заноза в сердце. Каждое слово, сказанное Чану с фальшивой улыбкой, — как удар по собственной совести. Она не могла больше притворяться. Все внутри кричало. Но молчать было необходимо. Йеджи пообещала себе что никто не узнает. Никто не должен. Ведь стоит только всплыть прошлому — и всё рухнет. Снова. Школа, друзья, отношения, доверие… Всё. Её и Хёнджина сожрут заживо. И не важно, что они были лишь детьми. Люди не поверят. Люди судят быстро. И вновь в голове вспыхнули воспоминания, от которых она столько времени пыталась сбежать. Инчхон. Конец десятого класса. Они жили обычной, пусть и не самой безоблачной жизнью. Учёба, ссоры с мамой из-за оценок, тихие вечера с дорамами и жареным куриным филе. А потом — всё рухнуло. Отец всегда был добрым. Он приходил с работы с конфетами, гладил её по голове, когда она плакала из-за двойки, шутил, защищал перед мамой. Она верила — он лучший. Даже когда он потерял работу, и дома стали чаще звучать ссоры, она не сомневалась — он справится. И он "справился". Сказал, что устроился в офис по знакомству. Деньги снова пошли, мать вроде бы успокоилась. Йеджи и Хёнджин поверили. Тогда они не знали, какую цену он платит за эти деньги. Однажды, ища старый фотоаппарат, Йеджи полезла в гараж. Всё было перерыто, и в отчаянии она открыла ящик с вещами отца. Там — маленькие запаянные пакетики с белым порошком, яркие таблетки, чётко расфасованные свертки. Сначала — шок. Потом — ужас. Она почти физически почувствовала, как внутри неё что-то сломалось. И в этот момент в гараж вошел он. Его глаза — не родного отца, а чужого, опасного человека. Он знал, что она видела. И это изменило всё. Он не ударил её. Но Йеджи до сих пор помнила, как дрожали его руки, как дрожал его голос, когда он шипел: "Если проболтаешься — ты и твой брат пожалеете". С того дня он стал холодным. Не грубым — именно ледяным. И всё, что было раньше — смех, забота, безопасность — исчезло. Стерлось. Она рассказала Хёнджину. Не могла не рассказать. Он выслушал. И пошёл к отцу. Когда брат вернулся, у него на щеке была кровь. Отец сказал: теперь раз они знают правду то они в деле. Хотят или нет. Если не помогут — мама умрёт. Йеджи была уверена что тот сошел с ума от своих наркотиков ведь здравомыслящий человек такого бы в жизни не сказал своему ребенку. Йеджи плакала всю ночь. Потом — подчинилась. Они не могли рисковать. Он поручал им «мелочи»: взять коробку, оставить свёрток, что-то передать. Простые действия, которые делали их соучастниками. Йеджи чувствовала себя грязной. Каждую секунду. Так продолжалось до конца года. Пока мама не узнала. Она случайно увидела что-то в его вещах. Сначала — не поверила. Потом — в ужасе заявила на него в полицию. Отец пытался выкрутиться. Но улики были слишком серьезными. Более того — выяснилось, что он был замешан в убийстве. Йеджи до сих пор помнила, как их вели в полицейский участок. Как их с Хёнджином допрашивали. Как мама плакала в коридоре. Их признали невиновными. Им поверили. Но слухи пошли. Кто-то видел, кто-то знал. Город оказался слишком тесным. Они переехали в Сеул. Сменили фамилию. Стали Хван. С тех пор Йеджи ненавидела свое отражение. Потому что в нём всегда был страх. Она старалась забыть. Но теперь, когда Аноним вернулся — он снова всё поднял на поверхность. Всё, что она закапывала, прятала, зарывала внутри. И если кто-то узнает… Йеджи сжалась в комок, уткнувшись лбом в колени, пытаясь не разрыдаться вслух. Ей казалось, что стоит хоть звуку сорваться с губ — и вся библиотека услышит, что она не такая, как все. Что она — грязная, сломанная, запачканная прошлым. *** Последним уроком, как назло, была физкультура. Уставшие ученики нехотя потянулись в спортзал. Феликс и Чан направились в раздевалку переодеваться, бросив на Чонина лёгкие упрёки во взгляде — тот, как обычно, пришёл без формы и собирался просидеть весь урок на скамейке. Джисон ушёл после обеда — у него был приём у врача, и в этот раз Ян остался совсем один. Он без интереса скользил взглядом по залу, лениво наблюдая за игрой в волейбол. Его внимание случайно зацепилось за Сынмина. Тот, стоя у сетки, ловко отбивал мячи, и в движениях его была какая-то лёгкость, почти грация. Каждый раз, когда его футболка, задиралась оголяя тонкий, подтянутый живот, Ян чувствовал, как в груди что-то сжимается. Он поймал себя на мысли, что смотрит слишком долго. Что ты делаешь? — мысленно отругал себя Чонин. — Это просто Сынмин. Твой одноклассник. Всё. Когда прозвенел звонок, и учитель объявил об окончании урока, ученики разлетелись — кто в раздевалки, кто сразу к выходу. Ян уже собирался уходить, подхватив рюкзак, когда его окликнул учитель и попросил помочь с уборкой инвентаря, раз уж он не участвовал. Ян вздохнул — Джисон оставил его одного, и теперь всё лежало на нём. Он нехотя кивнул и кинул рюкзак обратно на пол рядом со скамейкой. Учитель бросил ему ключи от зала, напомнив, чтобы он закрыл его после уборки и отнес ключи охраннику. Уже собираясь уйти, он обернулся, услышав голос Сынмина. — Можно я тоже помогу? — тихо спросил тот. Учитель, не раздумывая, согласился, и быстро исчез за дверью. Феликс и Чан, услышав, что Ян задерживается, махнули ему на прощание и тоже вышли. В спортзале остались только они вдвоём. Наступила странная тишина. Ян оглянулся на Сынмина, который будто колебался, стоит ли подойти ближе. Тот всё же шагнул вперёд. — Зачем ты остался? — спросил Чонин, пытаясь говорить спокойно, но голос всё равно дрогнул. — Я… — Сынмин замялся, глядя куда-то в сторону. — Просто подумал, что тебе может быть… одиноко. — Одиноко? — Ян хмыкнул, но не смог скрыть растерянности. — Это не похоже на тебя. — Может… я немного изменился, — сказал Сынмин и, наконец, посмотрел ему в глаза. Молчание. Тонкое, звенящее, как натянутая струна. Ян почувствовал, как внутри у него всё сжимается. Сынмин не отводил взгляда, и в нём было что-то непривычное — мягкость, тревожная искренность. Он шагнул ближе, совсем немного, но Ян почувствовал, как у него сбивается дыхание. — Я… — начал Сынмин и запнулся. — Я хочу быть ближе. К тебе. Слова повисли в воздухе. Ян не знал, что сказать. Он слышал свой собственный стук сердца, слышал, как тот учащается, и не понимал, почему не может просто уйти, развернуться, сделать что угодно. — В каком смысле ближе? — наконец выдавил он, дрожащим, почти шёпотом. Сынмин молчал. Потом медленно, будто боясь спугнуть, опустил взгляд на губы Чонина, снова поднял глаза — прощупывая, позволено ли — и, почти не дыша, приблизился. Ян остался стоять, будто приклеенный к полу. Его не хватило ни на шаг назад, ни на слова. И вот — прикосновение. Лёгкое, как дуновение ветра. Их губы встретились неловко, слишком быстро, слишком неожиданно. Тепло чужого дыхания, дрожь в теле, замирание внутри. Сынмин отстранился, испуганный собственной смелостью. Он смотрел на Яна широко раскрытыми глазами, словно готовясь к пощечине, к отталкиванию, к отказу. Но вместо этого Чонин шагнул вперёд и вдруг сам потянулся, возвращая поцелуй. На этот раз медленно. Осторожно. Так, будто боялся спугнуть мечту. Когда поцелуй прервался, Ян резко отвел взгляд, дыша часто, как после бега. Он не мог понять, что делает. Всё происходило слишком быстро, слишком неправдоподобно. — Я… — прошептал он, — я не знаю, почему это сделал. — Но ты не жалеешь? — тихо спросил Сынмин. Ян замер. Его сердце колотилось, в голове шумело, он чувствовал, что ответить «нет» — будет ложью. Но и «да» казалось пугающим. — Я… думаю, не жалею, — признался он, почти шёпотом. Сынмин медленно обнял его, будто боясь, что Ян оттолкнет. Но тот не двинулся. Он позволил себя прижать. Даже прикрыл глаза. — Тогда… — голос Кима дрожал, — ты будешь со мной? Ну… встречаться? Ян прижался щекой к его плечу, весь пылая от смущения. — Я… да. Думаю… да. Он не был готов думать, что скажут другие. Или что будет завтра. В этот момент он просто позволил себе быть рядом с тем, кто заставил его сердце стучать по-другому.