The past never stays buried

Чан шёл быстрым шагом по тротуару в сторону школы, надеясь только на одно — не опоздать. Сегодня он проснулся поздно, потому что, как обычно, отключил все будильники, которые сам же и поставил. Мамы, которая обычно будила его, если он проспал, не было — она вместе с Лукасом уехала в другой город на пару дней, чтобы навестить бабушку, которой стало плохо. Отца дома тоже не было — он уехал в командировку. Из всей семьи остались только он и Ханна, но сестра заранее отпросилась переночевать у подруги, живущей неподалёку. Мама разрешила ей это, с условием, что та будет звонить каждый день и сообщать, что у неё всё в порядке. То же самое она попросила и от Чана — хотя бы одно сообщение в день, чтобы знать, что с ним всё хорошо. На прощание мама наготовила столько еды, что Чан точно не должен был умереть с голоду. К тому же она оставила немного денег — «на карманные расходы», как она выразилась. Теперь Чан мог сам себе что-нибудь купить, если еда вдруг закончится. Погружённый в мысли о том, что в ближайшие несколько дней он будет по-настоящему свободен — ну, за исключением школы, конечно — Чан почти дошёл до ворот, как вдруг резко остановился. Он вспомнил, что забыл куртку Чанбина, которую собирался сегодня отдать. Вчера он даже специально повесил её на крючок у входной двери, чтобы не забыть, но, видимо, спешка взяла верх. Он в очередной раз мысленно отругал себя за забывчивость. Хотя бы свою куртку он взял — и не придется мерзнуть на улице, в отличие от Чанбина. У него, возможно, и нет другой тёплой куртки... Чан надеялся только на одно — что Со поймёт и не устроит из-за этого скандал. *** На перемене Хёнджин сидел на подоконнике в коридоре второго этажа, рядом — Чанбин. Тот без умолку возмущался на химичку, называя её настоящей ведьмой за то, что она снова задала им по два упражнения из каждого параграфа. Его голос был возмущенным, почти обиженным, словно он не ученик, а страдающий заключённый в тюрьме. — Я серьёзно да у неё крыша поехала. Она реально думает, что нам больше нехуй делать кроме как сидеть над её сраной домашкой на десять страниц? — ворчал Чанбин, размахивая руками. — Я вчера из-за неё не успел поиграть, а сегодня ещё и контрольная по матеше… Но Хёнджин слушал его вполуха. Он машинально кивал, бросая короткие «угу» в нужные моменты, но сам был где-то далеко. Его взгляд упорно скользил по коридору, отрываясь от общей картины только ради одного человека. Йеджи. Она шла немного позади своей компании, будто специально держала дистанцию. Девушка выглядела отстраненной, уставшей, будто кто-то выжал из неё все силы. Она закусила губу и смотрела сквозь толпу, не замечая, как Чан эмоционально что-то доказывал Хану. Тот, впрочем, тоже был воодушевлен — махал руками, смеялся, даже отступал на шаг назад от словесной атаки Чана. Именно это раздражало Хёнджина. Не Йеджи, не её мрачность — а они. Эти уроды, особенно Чан. Хёнджин никогда не скрывал своей неприязни к нему. Ему не нравилась его улыбка, его показная доброжелательность, глупое стремление быть ко всем дружелюбным. Особенно — к Йеджи. Он не верил в искренность Чана ни на секунду. И теперь, когда Йеджи уже неделю ходит, как призрак, не отвечает на вопросы, не смеётся, не спорит — Хёнджин чувствовал, что причина в нём. В этом новеньком. Он пытался поговорить с сестрой. Аккуратно. Спокойно. Но она каждый раз уходила от ответа, уверяя, что просто устала, что всё в порядке. Но он знал её слишком хорошо. Она врала. В её голосе не было прежней уверенности, а в глазах — света. И это злило Хёнджина пуще всего. Он хотел разобраться. Хотел найти причину. И всё в его голове упиралось в одно имя. Чан. Если он что-то сделал… хоть что-то… — мысль об этом вызывала у Хёнджина такую волну гнева, что пальцы сжались в кулак сами собой. — Эй, ты вообще меня слушаешь? — вдруг сказал Чанбин, прерывая его мысли. Хёнджин вздрогнул, обернулся. — А? Ага, прости… задумался, — пробормотал он, глядя на друга чуть рассеянно. Чанбин пристально посмотрел на него, хмурясь, но в конце концов лишь вздохнул. — Ладно, хер с тобой. Пошли проветримся, — коротко бросил он. Хёнджин знал, что за этим скрывается. Они шли не «подышать воздухом». Это означало выйти за здание школы, спрятаться за углом, прикрыться капюшоном и выкурить по сигарете, делая вид, что проблем не существует. Это было их маленьким бегством от школы, учителей, давления. От мыслей. — Пошли, — кивнул Хёнджин, спрыгивая с подоконника. *** Чонин никому не рассказал о том, что теперь происходит между ним и Сынмином. Он решил, что пока не время раскрывать все карты. Нужно было подождать — хотя бы немного. И не только потому, что ему хотелось сохранить это только для себя, но и потому, что он знал: если правда всплывет слишком рано, начнутся слухи, шепотки за спиной, неприятные вопросы. А Чонин терпеть не мог лишнего внимания. Особенно когда речь шла о чём-то таком… личном. Поэтому он держал всё в секрете, и, к его облегчению, казалось, никто ничего не замечал. Сынмин, как и он, вел себя сдержанно, иногда лишь бросая короткие взгляды, понятные только им двоим. И этого было достаточно. Пока что. Во время обеда за столом царила обычная суета. Джисон с жаром рассказывал, как опозорился на последнем уроке, перепутав формулы на доске и в панике назвав учительницу «мамой», за что получил бурю смеха от всего класса. Все дружно хохотали, в том числе Чан, которому было искренне весело. Он чувствовал, как в груди разливается лёгкое, тёплое чувство — давно такого не было. Но это ощущение быстро померкло. Сначала пришла легкая тупая боль в висках, потом в глазах стало темнеть, и накатило странное головокружение. Чан попытался не подать виду. Не хотел портить момент ни себе, ни другим. Он лишь откинулся на спинку стула и натянуто улыбнулся, продолжая слушать друзей, будто всё в порядке. После уроков он, как обычно, попрощался с ребятами у школьных ворот. Те, ничего не заподозрив, разошлись, болтая между собой. А Чан, тяжело вздохнув, поплелся в сторону школьного двора — к той самой стене, у которой теперь ждали грабли. Опять уборка. Сколько можно? Он всё больше начинал верить, что завуч просто использует их как бесплатную рабочую силу, прикрываясь словами об «исправлении дисциплины». Пока он размышлял об этом, двор постепенно пустел. Уходили ученики, шум стихал, небо медленно темнело. И тут Чан вздрогнул так, что чуть не подпрыгнул на месте, когда прямо в ухо раздался громкий: — Бу! Он резко обернулся, инстинктивно прикрываясь руками, и увидел Чанбина, ухмыляющегося как кот, который только что поймал мышь. — Не знал, что тебя так легко напугать, — насмешливо сказал Чанбин, проходя мимо и хватая грабли. Он небрежно скинул рюкзак на землю и повернулся к Чану со всё той же довольной ухмылкой. — Я не... Просто ты застал меня врасплох, — буркнул Чан, надув губы, как обиженный ребёнок. Чанбин хмыкнул, бросив на него быстрый взгляд, и вернулся к делу. Но Чан не мог не заметить: на Со была лишь кофта поверх формы. Ни куртки, ни шарфа. И тут его кольнула совесть. Видимо, у Чанбина действительно не было другой. — Можешь так не пялиться? — бросил Чанбин, не поднимая головы. — Я, конечно, понимаю, что красавчик, но не думал, что ещё и противоположный пол притягиваю. Чан резко отвел взгляд, будто его поймали за чем-то запретным. Его уши и без того были розоватыми от холода, но сейчас вспыхнули багровым, выдавая всё без слов. — Что? Я не пялился, — пробормотал он. — А вот от факта, что я красавчик, ты не открещиваешься, — не унимался Чанбин, всё ещё посмеиваясь. Но, заметив, как раздраженно нахмурился Чан, поднял руки в жесте капитуляции: — Ладно, ладно, шучу. Можешь не смотреть на меня этим своим "убийственным" взглядом. Чан фыркнул и закатил глаза. Однако чувство вины никуда не ушло. — Прости, — наконец сказал он. — Я должен был принести твою куртку. Забыл дома. — Свою, я вижу, не забыл, — сухо отозвался Чанбин, не прекращая сгребать листья. — Можешь взять мою, если тебе холодно, — предложил Чан, начиная расстёгивать молнию. — Серьёзно, я не против. Но Чанбин покачал головой и мягко остановил его: — Не надо. Мне нормально. Лучше себе оставь, а то опять будешь дрожать, как осиновый лист. Чан опустил взгляд и, немного смущенно, застегнул куртку обратно. Чанбин был прав — холод и правда пробирал до костей, особенно теперь, когда тело начало сдаваться под натиском возможно надвигающейся болезни. И всё же ему было неудобно. Он чувствовал себя виноватым. Виноватым, но почему-то… немного тёплым внутри. Может, из-за того, как Чанбин заботился. Пусть даже в своей грубоватой, колкой манере. *** Когда ребята уже заканчивали уборку, сгребая последние листья в одну огромную кучу, небо затянуло тучами, предвещавшими дождь. Чанбин вздохнул с облегчением, а Чан снова почувствовал резкую боль в висках — настолько сильную, что он зажмурился, направляясь к своему рюкзаку, оставленному на земле. Его злило, что вместо того, чтобы потом отдыхать дома, ему придётся мучиться с этой ужасной головной болью и легкой тошнотой — последствиями ухудшившегося самочувствия. — Ладно, бывай, — бросил Чанбин, подхватывая свой рюкзак и похлопав Чана по плечу, прежде чем махнуть на прощание. Со заметил, что с Чаном что-то не так — он выглядел подавленным и каким-то странным. Но ничего не сказал. Вроде бы его это не касалось, хотя внутри почему-то появилось странное желание спросить, всё ли с Крисом в порядке. Но Чан не просил помощи, и Чанбин просто проигнорировал это чувство — это неожиданное, раздражающее чувство заботы, которое, как назло, проявлялось именно рядом с Чаном. Это его бесило. Но он ничего не мог с собой поделать. — А, да, пока, — голос Чанбина выдернул Чана из мыслей, и тот тоже машинально махнул рукой. Хотя сам подумал, что это немного странно — они ведь даже не друзья, чтобы вот так прощаться. Чанбин развернулся и медленно побрел в сторону ворот. Чан тоже вышел за территорию школы, направляясь домой, продолжая ощущать давящую боль в голове, которая не собиралась отпускать. Если так пойдёт и дальше, он сомневался, что сможет выдержать завтрашние уроки. Возможно, если всё ухудшится, он останется дома. Его не волновало, что из школы могут позвонить маме и сказать, что он прогуливает. Он будет честен — просто скажет, что чувствует себя плохо. И это будет правдой. Он брёл по тускло освещенному району, где в каждом переулке мог неожиданно вынырнуть какой-нибудь бомж, требуя деньги, а то и маньяк — чего уж там. Чана охватило плохое предчувствие: ему срочно хотелось убраться отсюда как можно скорее. К несчастью, его предчувствие оказалось верным. В одном из переулков стояла высокая фигура, прятавшаяся в тени. Хотя прятаться особо не было нужды — ближайший фонарь находился метрах в двадцати, и вся улица утопала в темноте. Капюшон скрывал половину лица, но из-под него выбивались светлые локоны. Холодными пальцами человек держал сигарету, время от времени поднося ее ко рту, выпуская едкий дым. Он прислонился к стене и внимательно прислушивался к каждому звуку, чтобы не пропустить того, ради кого уже более получаса стоял здесь. Услышав шаги, он выглянул из тени и заметил знакомую фигуру в нескольких метрах. Шаги ускорились — и он сразу узнал в идущем Чана. Те самые кудри, которые постоянно лезли в глаза от ветра, заставляя Чана то и дело их откидывать, чтобы хоть что-то видеть в темноте. Ничего не подозревающий Чан шёл вперёд, пока его резко не схватили за руку и не затащили в темный переулок, прижимая спиной к стене. Кто-то крепко закрыл ему рот рукой, не дав ни крикнуть, ни позвать на помощь. Хотя, по правде говоря, в этом районе вряд ли кто-то бы отреагировал. Он пытался вырваться и что-то сказать, но после нескольких безуспешных попыток замер, вглядываясь в лицо напавшего. И замер от ужаса — он знал этого человека. И это был тот, кого он меньше всего хотел бы сейчас видеть. Особенно в таком месте. Хёнджин. Он смотрел на Чана с такой яростью, что, казалось, в его глазах пылал настоящий огонь. — Успокоился?! — процедил Хёнджин, когда Чан перестал сопротивляться. — Что ты и твои ёбаные дружки сделали с Йеджи?! Отвечай, блядь! Чан смотрел на него в полном непонимании. Он, конечно, замечал, что с Йеджи что-то не так, но думал, что это из-за экзаменов — ведь она всегда уходила во время обеда в библиотеку под предлогом подготовки. — Что? Мы ничего не… — начал он, но договорить не успел. Его заново ударили спиной о стену, так сильно, что перехватило дыхание. — Хватит мне врать! Я знаю, что ты в этом замешан, тварь! — прорычал Хёнджин. — Я тебе не вру! Ты, наверное, что-то не так понял, — выдавил Чан, стараясь говорить спокойно. В эту же секунду он скрутился пополам от удара — жесткого, точного, без предупреждения. Кулак Хёнджина вонзился ему в живот, выбивая воздух с хриплым всхлипом. Боль была мгновенной и обжигающей, как будто в живот всадили раскалённое железо. Не дав ни секунды на восстановление, Хёнджин рывком схватил его за волосы, дернул голову вверх, вынуждая посмотреть прямо в глаза. Те были полны ярости, почти безумной — не просто злости, а какой-то личной, глубоко задетой ненависти, от которой холодок пробежал по спине Чана. — Раз не хочешь говорить правду, — прорычал Хёнджин сквозь зубы, — я помогу тебе вправить мозги на место. Он ударил снова. Прямо в лицо. Кулак встретился со скулой — с хрустом, с глухим звуком удара, который заставил уши звенеть. Потом снова — по другой стороне. И ещё. Каждый удар был как вспышка боли, резкая, пульсирующая, сковывающая движения. Кровь быстро залила губу, тонкой струйкой потекла из носа. Вкус металла разлился по рту, заставляя Чана закашляться. Он пытался отбиваться. Даже ударил в ответ — хотя скорее толкнул, чем ударил — но Хёнджин даже не пошатнулся. Он был сильнее, быстрее, злее. Удар в живот снова согнул Чана пополам. Он рухнул на колени, уперевшись руками в землю, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха. Грудь сжималась, перед глазами плясали точки. Но Хёнджин не остановился. Кроссовок врезался в ребра. Чан вскрикнул и попытался отползти, но тут же получил ещё один удар в спину. Руки подогнулись, тело с глухим стуком упало на грязный асфальт. — Ты в курсе, что она плачет каждый чёртов день? — прошипел Хёнджин, нависая сверху. Его голос дрожал, он был близок к срыву. — Думаешь, я дам вам с ней так обращаться?! Он опустил колено на грудь Чана, прижав того к земле. Дыхание Чана стало рваным — он не мог вдохнуть. Всё тело пульсировало от боли, особенно ребра, где удар от кроссовка, казалось, оставил вмятину. Лицо пекло. Лоб раскалывался от тупой боли, губа вспухла, кровь заливала ухо. — Я не… я не знаю… — хрипел Чан какой-то бред себе под нос, но слов почти не было слышно. Хёнджин поднял руку еще раз, но тут что-то в нем дрогнуло. Может, он заметил, как дрожит тело под ним. Или понял, что костяшки пальцев уже давно в крови — чужой и своей. Он стоял так ещё пару секунд, тяжело дыша, а потом резко отстранился, будто отшатнулся от чего-то отвратительного. Он посмотрел на Чана. Тот лежал на боку, обхватив руками живот, пытаясь прикрыться, согнувшись, как раненое животное. Плечи подрагивали — от боли или от страха, непонятно. Хёнджин ощутил странное послевкусие — ярость выгорела, осталась пустота. — Выкинешь ещё какую-нибудь хуйню — я узнаю. И ты труп, — процедил он, натягивая капюшон, что слетел в пылу драки, и шагнул прочь в темноту, оставив Чана лежать в переулке. Тот не сразу понял, что Хёнджин ушел. Только когда звуки шагов стихли, он разжал руки и попытался приподняться. Боль в ребрах была тупой и жгучей. Он тяжело дышал, каждый вдох отзывался болью. Кровь капала с подбородка, пачкая руки. Пальцы дрожали. Всё дрожало. Он остался лежать там, на грязном асфальте, еще несколько минут. Потому что иначе просто не мог. Потому что не знал, как встать. И не знал, зачем. Но одно он знал точно: завтра в школу он не придет.