The past never stays buried

К счастью, Чан добрался до дома без новых происшествий. Улицы казались странно тихими, как будто город сам решил дать ему передышку. Под тусклым светом фонарей он ощущал каждую царапину, каждый синяк — будто они горели сквозь одежду. Но самое главное — он был дома. Живой. И один. В квартире никого не было как и полагалось, и это было только на руку. Никаких лишних взглядов, никаких вопросов и никакой маминой тревоги. Он тихо захлопнул за собой дверь и прислонился к ней спиной, закрывая глаза и позволяя себе выдохнуть. Но стоило сделать глубокий вдох, как тело напомнило о себе резкой болью в области живота. Он поморщился и скинул кроссовки, которые казались теперь каменными, отяжелевшими от усталости и грязи. Поплелся в комнату, словно ноги больше не были его. Каждое движение отдавалось в ушибах. Бросив рюкзак на пол, не разбирая его, он схватил первые попавшиеся домашние вещи и направился в ванную. Хотелось одного — смыть с себя этот день. Стереть его с кожи. Он сел на холодную плитку ванной — стоять было тяжело, мышцы ныли, тело будто сжалось от боли. Горячая вода с шумом хлынула из душа и начала литься на его светлую макушку. Пряди челки прилипли ко лбу, потемневшие от влаги. Он поднял голову, позволяя струям стекать по лицу, смывая грязь, пот и засохшую кровь. Вода, стекая по телу, окрашивалась в бледно-красный цвет. От этого зрелища Чан почувствовал странную отстраненность, будто наблюдал не за собой, а за кем-то другим. Как в кино. С поднятой головой и руками, обвившими колени, он сидел под душем долго. Время расплылось. Мысли растворялись в шуме воды, в тепле, которое немного снимало напряжение. Он не плакал — слёзы будто застряли где-то глубоко внутри, и до них просто не доходили силы. Только пустота и ломота в каждом сантиметре тела. Когда кожа на пальцах сморщилась, а вода перестала казаться утешением, он с трудом поднялся, выключил кран и наощупь нашел полотенце. Вытирался медленно, машинально, будто и это требовало слишком много усилий. Надел боксеры и спортивки, ощущая, как ткань болезненно трётся о синяки. Его взгляд зацепился за отражение в зеркале. Лицо в нём выглядело чужим. Чан подался вперёд, разглядывая себя. Ссадина на левой щеке, распухшая губа, уже прихваченная коркой крови. Глаза казались усталыми, тусклыми, и от этого отражение стало еще неприятнее. Он потянулся к животу — под пальцами кожа горела, была натянутой, и под ней расползалось лиловое пятно. Стоило дотронуться, как он зашипел и тут же отвернулся. Эти синяки покрывали почти весь живот, бока, ребра. Хорошо постарался, гад, — мрачно подумал Чан, пытаясь не вспоминать выражение лица Хёнджина, когда тот бил. Хорошо ещё, что лицо не так сильно пострадало. Хёнджин бил ниже, методично. И всё же не обошлось без отметин. Чан понимал: с таким видом в школу лучше не соваться. Ему еще повезло, если это можно назвать везением. Проблема была в другом — отмазки. Объяснения. Реакции друзей. А он не хотел никому ничего объяснять. Не хотел сочувствия. Не хотел лишних глаз. Вздохнув, он натянул футболку — каждое движение отзывалось болью. Потом обработал открытые раны, приклеил пластырь на ссадину и, прихрамывая, вышел из ванной. Свет в коридоре казался слишком ярким, и он машинально прикрыл глаза ладонью и выключил его. Вернувшись в комнату, Чан осторожно опустился на кровать. Аккуратно попытался лечь на бок, потом — на спину. Всё болело. Он скрипнул зубами, морщась, но всё же устроился, натянул одеяло до подбородка. Он не пойдёт в школу. Завтра точно нет. Мысль об этом одновременно приносила облегчение и тревогу. Да, можно будет остаться дома, залечить раны. Но потом придётся всё равно появиться и притворяться, что всё нормально. Придумывать, почему он пропал. Прятать следы. Потом. Завтра. Не сейчас. Он закрыл глаза. Мысли гудели в голове, но он гнал их прочь. Завтрашний Чан разберётся. Этот — просто хочет уснуть. Спрятаться. Исчезнуть. Хоть ненадолго. Хоть во сне. *** Сегодняшний обед выдался на редкость странным — за столом сидели только Джисон и Феликс. Йеджи, как всегда, ушла в библиотеку — сказала, что надо закончить какой-то отчёт. Чонин пробормотал что-то про биологичку, мол, нужно с ней кое-что выяснить, но толком не объяснил, что именно, и ребята подозревали, что он просто увиливает. А Чана сегодня даже в школе не было. Ни в одном классе, ни на переменах, ни в коридорах. Джисон пытался написать ему, отправил пару тревожных сообщений и даже звонил несколько раз подряд, но ни ответа, ни «прочитано». Обычно Чан не игнорировал друзей, особенно если видел, что они настойчиво пытаются связаться с ним. Это всерьёз их насторожило, но поделать они всё равно ничего не могли — оставалось только гадать, где он и что случилось. Теперь Хан и Феликс сидели на лавочке во дворе школы. Они увлеченно разговаривали, пытаясь отвлечься от беспокойных мыслей, и даже не заметили, как кто-то подошёл. Раздался легкий, нарочито громкий кашель — и ребята вздрогнули, резко обернувшись. Перед ними стоял Со Чанбин. Лицо Джисона вытянулось в недоумении. Он моргнул, будто не верил своим глазам, и спустя несколько секунд тишины выдал первое, что пришло в голову: — Ты чё сюда приперся? — Зачем сразу так грубо? — спокойно отозвался Чанбин, будто не обращая внимания на враждебный тон. — Меня просто кое-что интересует. Джисон переглянулся с Феликсом, будто спрашивая: ты что-нибудь понимаешь? Но по выражению лица друга было ясно — он в таком же замешательстве. — Хватит так пялиться, я и правда просто хотел спросить кое-что, — добавил Чанбин, заметив, как на него косо смотрят. — Ну так спрашивай, — буркнул Джисон с явным раздражением. Видеть Чанбина в обеденное время — особенно без его шумной компании — было, мягко говоря, странно. — Вы ведь дружите с Чаном, да? — спросил тот, не сводя с них взгляда. — Ага. И что? — недоверчиво прищурился Феликс. — Какое тебе до этого дело? Чанбин отвел взгляд, на секунду сжав губы. Он сам не мог понять, что делает. Они с Чаном никогда не были друзьями. Скорее наоборот — вражда, взаимные колкости, напряженные взгляды. Он не должен был волноваться. Не должен был интересоваться. Но, чёрт возьми, он волновался. С самого утра у него внутри было какое-то странное чувство — как будто что-то пошло не так. Он пытался его игнорировать, отвлечься, списать на усталость. Но не получалось. Мысли снова и снова возвращались к одному: почему Чана нет? — Я хотел узнать, почему он не пришёл сегодня в школу, — наконец выдавил он. — А тебе-то какая разница? — с подозрением спросил Хан. — Да ну вас, что, сложно ответить? — пробормотал Чанбин, но, встретившись с их взглядами, понял: просто так они ничего не скажут. Нужно придумать что-то… правдоподобное. Хоть какой-то повод. — Ладно… Эээ… — он замялся, глядя куда-то в сторону. — Он у меня куртку брал. Сказал, что вернёт сегодня, а его нет. Хан и Феликс молча переглянулись. Придумано как-то топорно, но выглядел Чанбин странно искренним. Да и куртки на нём сейчас действительно не было. — А зачем ему вообще твоя куртка понадобилась? — нахмурился Феликс. — Да ему холодно было… На улице. Я и дал, чтоб не мёрз, — пожал плечами Чанбин, будто это была самая обычная история. В ответ — тишина. Ли и Хан уставились на него с выражением крайнего недоверия. Со Чанбин и вдруг — забота? Серьёзно? Но он не выглядел так, будто врёт. Смущён, да. Немного потерян — тоже да. Но не лжёт. — Мы сами не знаем, где он, — наконец сказал Хан, чуть мягче. — Он нам не отвечает. Феликс кивнул, подтверждая слова друга. Он вдруг почувствовал ту же тревогу, что мучила его с самого утра, теперь она усилилась. — Понятно. Ладно, спасибо, — коротко бросил Чанбин и, не дожидаясь реакции, развернулся и ушёл, направившись за здание школы. Хан и Феликс снова переглянулись. — С каких это пор он стал таким вежливым? — хмыкнул Хан, всё ещё ошарашенный происходящим. — Не знаю, — тихо ответил Феликс, глядя на удаляющуюся фигуру Чанбина. — Может, эти… исправительные работы всё-таки пошли ему на пользу? *** Чан проснулся от резкого звука трезвонящего телефона. Резкая вибрация и звон в ушах словно вбились в его голову. Он дёрнулся и попытался резко приподняться, но тело тут же напомнило о вчерашних синяках: боль словно ударила в живот и грудь одновременно, заставив его тяжело выдохнуть. Лицо тут же исказилось, и он, стиснув зубы, осторожно опустился обратно на подушку. Телефон всё не унимался, надрываясь и выводя его из себя. Звук был таким назойливым, что казалось, будто он проникает в каждую клетку мозга. Чан тихо простонал, закрыл глаза ладонью и на несколько секунд задержал дыхание, собираясь с силами. Он чувствовал себя разбитым и измотанным, будто и не спал вовсе. Протянув руку к тумбе, он попытался дотянуться до телефона, стараясь не вставать. Каждое движение отзывалось тупой болью в боках, но терпимой — не такой мучительной, как попытка подняться. Пальцы почти коснулись телефона, но в этот момент звонок оборвался. На экране замелькали двадцать пропущенных вызовов от мамы. Сердце Чана сжалось. Мама. Конечно, она уже в панике. Он поморщился и поспешно набрал её номер. Несколько гудков — и в трубке раздался знакомый голос, наполненный тревогой и раздражением: — Кристофер, почему ты не берёшь трубку? Я уже подумала, что с тобой что-то случилось. Я же просила тебя писать каждый день! — её слова хлестнули его сильнее, чем боль в животе. По спине пробежали мурашки: она назвала его полным именем. Обычно она делала так только тогда, когда была действительно зла или очень обеспокоена. А он и правда вчера забыл написать… Всё случившееся, суматоха, усталость — всё выбило из головы даже самые простые вещи. — Прости, мам, я забыл, — тихо, виновато произнёс Чан. — «Забыл» он… — голос матери стал строже. — И почему ты не в школе? Мне звонили, сказали, что тебя там не было. — Я… Мне просто плохо было, я решил остаться дома, — пробормотал Бан, чувствуя, как в груди неприятно тянет от вины. — Ладно, но завтра чтобы был на уроках. Услышал? — Да, хорошо, — поспешно согласился он. — И не забывай писать мне. Я серьёзно. — Да, понял. До завтра, мам, — сказал Крис и, когда звонок закончился, тяжело вздохнул. Телефон снова завибрировал — теперь это были сообщения. Чан открыл их: десятки непрочитанных от Джисона и Феликса, несколько от Чонина. Он почувствовал, как к горлу подступает неприятный ком — стыд. Ему было неловко, что друзья беспокоились, а он даже не нашёл в себе сил ответить. Быстро набрав каждому короткое сообщение о том, что плохо себя чувствовал, он отложил телефон и несколько секунд просто смотрел в потолок, чувствуя странную пустоту. Минуты тянулись медленно, но в какой-то момент он собрался и осторожно поднялся. Боль давила, но Чан всё же дошёл до ванной. Вода на лице немного освежила, но усталость никуда не ушла. Сняв пластырь с раны на щеке и приподняв футболку, он взглянул на живот. Картина была пугающей: огромные, почти чёрные синяки с желтовато-зелёными краями, расползающиеся всё дальше. Он сжал зубы и отвернулся. Даже лёгкое прикосновение казалось бы пыткой. Вернувшись на кухню, он приготовил себе поздний завтрак — яйца и тосты. Аппетит всё же оказался сильнее неприятных ощущений, и Чан ел быстро, словно боясь, что еда исчезнет. Запив всё таблеткой от головной боли, он надеялся, что тупая тяжесть в висках отпустит. Чтобы отвлечься, он достал ноутбук и блокнот. Пальцы сами собой начали набрасывать слова, строки складывались в нечто большее. Музыка всегда была его спасением, и даже сейчас, в этом состоянии, она помогала. Он написал пару строчек к мелодии, которая уже давно крутилась в голове. С каждой новой нотой становилось легче, словно камень немного отходил от сердца. Так незаметно прошёл весь вечер. Чан даже не заметил, как стемнело. День выдался коротким — он ведь проснулся только в пять вечера, — но всё же продуктивным по-своему. Он выспался, отвлёкся и чуть-чуть пришёл в себя. Мысль остаться дома ещё на день казалась соблазнительной, но он понимал: нельзя. Маме он уже пообещал, друзьям тоже написал. Если снова пропустить школу, будет только хуже. Придётся идти. Он сел на кровать и задумался. С такими синяками и такой медлительностью ему точно понадобится больше времени на дорогу. Надо выйти завтра пораньше, — решил Чан и, немного поёрзав, лёг обратно. В темноте он долго смотрел в потолок, слушал собственное дыхание и надеялся, что утро принесёт хоть малейшее облегчение. С этими мыслями он закрыл глаза и позволил себе наконец провалиться в сон. *** Чан подскочил от звука будильника, который уже в сотый раз надрывно трезвонил, словно специально издеваясь над ним. Удивительно, что телефон ещё не полетел в стену. Голова гудела, тело сопротивлялось даже малейшему движению, но выбора не было. Со стоном он всё-таки поднялся, сжал в пальцах телефон и посмотрел на экран. 7:49. — Отлично… — пробормотал он себе под нос, чувствуя, как сердце неприятно ёкнуло. Он опять опаздывал. И ведь обещал себе: завтра встану пораньше, завтра будет иначе. Но утро снова оказалось сильнее его. Теперь уже не получится идти спокойно — только спешка и паника. Он рывком слез с кровати, и его «бег» больше походил на судорожные движения тела, которое не до конца проснулось. Холодная вода в ванной немного привела его в чувство, но лишь до того момента, как он снова ворвался в комнату и начал судорожно искать одежду. Нашёл штаны и рубашку, накинул, а потом понял, что одел её наизнанку. — Да чтоб тебя… — Чан сдёрнул её и переодел снова, всё время с тревогой глядя на часы. Рюкзак он схватил по пути, кроссовки надел на ходу, чуть не упав, и, захлопнув дверь, выскочил на улицу. Сердце колотилось, дыхание сбивалось, но он всё равно заставил себя перейти на бег — настолько быстрый, насколько позволяли его синяки и усталое тело. До школы он добрался минут через двадцать, весь запыханный и раздражённый. Войдя в здание, Чан остановился и прислонился к стене, переводя дыхание. Толку уже бежать — урок всё равно начался, а вваливаться в класс посреди объяснений учителя он ненавидел. Лучше переждать, притвориться, что пришёл вовремя на следующий. Он направился по коридору на нужный этаж. Наконец он дошёл до кабинета и уже собирался присесть рядом с дверью, когда заметил фигуру в конце коридора. Парень. Кажется, его одноклассник. Имя, правда, Чан так и не запомнил: Сонхён? Сугён? Что-то в этом духе. Худощавое тело, длинные чёрные волосы, падающие на лицо сплошной шторой. За ними толком и лица-то не видно. Чан всегда удивлялся: как он видит доску? Да и вообще хоть что-то. Но беда была в том, что этот парень тоже опоздал. И, в отличие от Чана, даже не сомневался — направился прямиком к двери. Бан нахмурился. Теперь он не мог остаться в коридоре. Если зайдёт один, может, никто и не заметит, но если тот донесёт или учительница выйдет?.. Мало ли. Правда, сложно было представить, что этот молчун вообще заговорит. Чан не помнил, слышал ли он когда-нибудь его голос на уроках. Одноклассник прошёл мимо, даже не взглянув на Криса. Хотя, с его густой чёлкой всё равно было не ясно — смотрел он или нет. Он постучал, получил разрешение и вошёл. Чан уже потянулся следом, но дверь вдруг захлопнулась прямо перед его носом. — Серьёзно?.. — выдохнул он. На секунду стало обидно, почти унизительно, но спорить не имело смысла. Чан глубоко вдохнул, открыл дверь и вошёл сам. Извиняясь за опоздание, он двинулся к своему месту, стараясь не встречаться глазами ни с учителем, ни с одноклассниками. Но несколько взглядов всё равно поймал — слишком заметны были ссадина на щеке и повреждённая губа. В груди неприятно сжалось: всё внимание было на нём. Хотелось спрятаться, опустить голову ещё ниже, лишь бы никто больше не разглядывал. Особенно отчётливо чувствовался — взгляд Хёнджина. Он сидел с таким видом, будто происходящее его не касается, но в глазах мелькнула удовлетворённая тень. Он заметил. И радовался плодам своего труда. Чан почувствовал, как несколько одноклассников украдкой переглядываются, тихо шепчутся. Лёгкая волна стыда и неловкости прокатилась по спине. Чан поспешно направился к своей парте рядом с Феликсом. Ликс сначала посмотрел на него с беспокойством, взгляд невольно скользнул по щеке и губе, но затем мягко улыбнулся, будто хотел поддержать, показать, что всё нормально. От этого у Чана стало чуть легче на душе, и он ответил тем же, хотя внутри всё ещё горело чувство неловкости. Он повесил рюкзак, уже собирался опуститься на стул — и тут синяки напомнили о себе. Вспышка жгучей боли пронзила тело, и он резко зажмурился, прикусив губу до крови, чтобы не выдать себя звуком. — Ты в порядке? — тихо спросил Ликс, наклонившись к нему. Чан качнул головой, едва выдавив: — Всё нормально. Не волнуйся. Но в глубине души он знал: день только начался, и впереди будет хуже.