blood sweat & tears

      Бебур вечно цеплял каких-то придурковатых девиц, ведущихся на его внешность «грустного поэта», а Арсений только фыркнул, наблюдая эту постанову впервые перед собой вживую. Встретились они в подвальном клубе, где друг уже восседал за столиком с двумя куклами, теми самыми — с нарочито растрепанными волосами, в платьях кислотных оттенков, с губами, раздутыми до нелепых размеров от гиалуроновой кислоты. Они всегда вели себя одинаково: хихикали в ладонь, прикрывая рот, когда Андрей начинал свои монологи, и закатывали глаза, делая вид, что понимают его рассуждения о Камю и Сартре. Одна — рыжая, с волосами цвета дешевой краски из коробки, в платье, которое больше походило на мешок из-под картошки, но почему-то стоило как месячная зарплата. Вторая — брюнетка с неестественно белыми зубами и взглядом пустым, как бутылка после хорошей пьянки. Они висели на Андрее, как украшения на новогодней елке. Увидев Арсения, лениво махнул рукой: — Или тебе мальчиков позвать? — вместо привета бросил он, вызывая визгливый смех у своих спутниц. Место было душным, как легкие заядлого курильщика. Стены, покрашенные в черный, местами облупились, обнажая плесень и кирпичную кладку. Освещение — тусклое, красноватое, будто в комнате пыток. В углу дымила машина, создавая искусственный туман, который смешивался с сигаретным дымом, запахами алкоголя и пота. Арсений даже не стал тратить силы на ответ — просто закатил глаза и плюхнулся на свободный стул у стола, рядом с барной стойкой. — О, серьёзный тип подъехал! — хихикнула одна из девиц, кокетливо наклоняясь к нему. — Ты тоже студент? — Я вообще-то убийца, — мрачно буркнул Арсений, заказывая стопку алкоголя. Девчонки замерли, но Бебур лишь рассмеялся: — Не пугайте моих гостей, Арсений, — он ухмыльнулся, потирая плечо брюнетки, — А то одни будем пить. — Как будто это проблема, — Арсений хмыкнул, но уголок рта всё же дёрнулся.

***

      Арсений начал вечер с текилы — дешёвой, обжигающей, с послевкусием аптечного спирта и цитрусовой жвачки. Первая стопка ударила резко, заставив тяжело сглотнуть и зажмурить глаза, но он тут же заказал вторую, не дав себе опомниться. Бебур тем временем развлекал своих девиц какими-то псевдофилософскими сентенциями, и Арсений, чтобы не слушать эту чушь, быстро осушил третью, а затем, недолго думая, заказал водки. Бармен, потрёпанный мужик с татуировкой черепа на шее, лишь хмыкнул и налил ему двойную. Водка была ледяной, маслянистой, она не горела, а обволакивала горло, как яд, и после неё мир начал слегка размываться по краям. Кто-то рядом громко засмеялся, и звук будто прошёл сквозь вату — приглушённый, но назойливый. Арсений повернул голову и увидел парочку в углу: девчонка с розовыми волосами сидела на коленях у парня в кожаном пальто, они целовались так жадно, что было слышно, как их языки шлёпались друг о друга. Девка застонала, и Арсений фыркнул, отводя взгляд, но тут же наткнулся на другую сцену — какая-то блондинка в обтягивающем платье, уже явно не в себе, ласкала себя под юбкой, уставившись в никуда, а её подруга, хихикая, пыталась засунуть ей в рот соломинку от коктейля. — Эй, серьёзный, не хочешь присоединиться? — одна из спутниц Андрея ткнула его пальцем в плечо. — К чему? — пробормотал он, уже чувствуя, как алкоголь начинает путать его мысли. — К веселью, — она облизнула губы, и он заметил, что её помада слезла, оставив лишь грязно-розовые разводы. Он не ответил, просто заказал ещё водки, но тут Андрей, уже изрядно пьяный, сунул ему в руку какой-то коктейль — сладкий, розовый, с дрянным ликёром и кусочками фруктов на дне. Арсений скривился, но выпил залпом. Сахар с краев прилип к зубам, а через пару минут в голове зашумело, будто кто-то влил туда непонятную муть. Взгляд начал плыть по-настоящему. Свет от неоновых ламп растягивался в длинные полосы, лица вокруг превращались в пятна, а звуки то накатывали волной, то пропадали, будто кто-то играл с громкостью. Арсений встал, чтобы пойти в туалет, и тут же понял, что ноги его не слушаются — шатало так, будто палуба под ним качалась в шторм. Туалет был маленьким, грязным и пропитанным смесью дезодоранта, мочи и секса. В одной из кабинок кто-то громко стонал, и, когда Арсений проходил мимо, дверь приоткрылась — внутри мужик с татуировками на груди прижимал к стене девчонку в рваных колготках, её ноги обвивали его поясницу, а юбка была задрана до самого живота. Они даже не обратили на него внимания. Арсений сполоснул лицо водой, но это не помогло — зеркало перед ним двоилось, а отражение казалось чужим: красные глаза, бледная кожа, капли воды, стекающие по подбородку. Он глубоко вдохнул, но в лёгких вместо воздуха будто оказался дым — густой, удушливый. Когда он вернулся, друг уже сидел с бутылкой какой-то дешёвой шипучки, которую они начали пить, смешивая с водкой. Арсений даже не разбирал, что ему наливают — просто подносил ко рту и глотал, пока в горле не начинало жечь. — Еще живой? — засмеялся парень, но голос его звучал будто издалека.       Голова гудит, как трансформаторная будка, забитая до отказа ройками перегруженных проводов — этот гул проникает в кости, в зубы, в самую сердцевину черепа, где пульсирует что-то горячее и вязкое. Будто кто-то вколачивает в виски гвозди, медленно, методично, смакуя каждый удар. Но Арсению уже похуй. Он пьёт. Пьёт, потому что если остановится — вспомнит. А вспоминать нельзя. Андрей, его спутник по этому гниющему кабаку, суёт ему в руку стакан. Жидкость внутри другая: мутная, с желтоватым оттенком, будто её уже кто-то пропустил через почки и выпустил обратно. Запах бьёт в нос — ацетон, перегар, дешёвый сок с привкусом упаковки. — Залейся в хлам, философ херов, — Андрей орет прям в ухо, пытаясь перебить музыку — Сегодня можно. Арсений смеётся, потому что это правда. Он философ. Философ ненависти. Всё в его голове давно разложено по полочкам, аккуратно, как инструменты патологоанатома: люди — мусор, мир — дерьмо, а он — просто наблюдатель, который слишком долго продержался на сцене этого блестящего, вонючего цирка. Стакан опрокидывается в глотку. Жжёт. Жидкость ощущается так, как будто кто-то прочищает ему мозги раскалённой проволокой, выжигая всё, что еще способно чувствовать. Ноги слегка онемевшие, но это приятно — будто он идет не по полу, а по облаку. В голове тепло и пусто, мысли ленивые, обрывчатые: «Как же классно… Куда ушел Андрей? Или это я ушел? Надо бы воды… Эх, да ладно, ещё одну…» Рука сама тянется к барной стойке, пальцы скользят по стеклу, нащупывая свежий стакан. Вдруг Арсений ловит себя на том, что слишком широко улыбается просто так, никому. Всё вокруг — как в кино: ярко, громко, немного нереально. Даже если завтра будет стыдно за фото, даже если голова будет раскалываться утром — сейчас он король этой вселенной, и весь этот шум существует только для него. …Хотя, кажется, пора присесть. Или выйти. Или просто закрыть глаза на секунду… Где-то вдалеке его зовут по имени — оборачивается, спотыкается о чьи-то ноги, хватается за чьё-то плечо, чтобы не упасть. Арсения ловят, смеются, кричат: «Ты чего, блять!» — а он машет рукой, будто так и было задумано. Всё вокруг кажется гениально простым: мир — это карусель, а он — центр вращения. Но следующий поворот оказывается слишком резким — и комната вдруг наклоняется. Арсений хватается за человека, чувствуя, как реальность на секунду уплывает из-под ног. «Окак…» — успевает подумать, но паниковать уже некогда. Кто-то снова подхватывает его под руку: «Эй, ты как?». Танцпол. Мерзкие тела. Потные, липкие, двигающиеся под тусклым светом неоновых ламп. Они трутся друг о друга, как животные в брачный период, скулят, смеются, стонут — звуки сливаются в один сплошной гул, как рой мух над разлагающейся тушей. Воздух сладкий и тягучий, как сироп, — вдохнешь, и кажется, что пьянеешь ещё сильнее, музыка бьёт в череп, басы проваливаются куда-то в живот, и Арсений идёт туда, потому что ноги сами несут, будто он уже труп на верёвочках. — Эй, красавчик, ты такой… мрачный… Какая-то тварь с накачанными губами, которые напоминают две раздавленные пиявки, прилипает к нему. Её руки — холодные, влажные, как у амфибии — обвивают его шею. Грудь давит в бок, и сквозь тонкую ткань её топика он чувствует прохладную кожу, покрытую испариной. Пахнет от неё духами, перегаром и чем-то ещё — сладковатым, гнилостным, как прокисший крем для тела. — Отъебись. Но она не отъёбывается. Наоборот — смеётся, как будто это игра, и тянется губами к его шее. Её поцелуи — грязные, мокрые, язык скользит по коже, оставляя за собой след противной слюны. Пусть лижет. Другая, с кукольным лицом, будто слепленным на конвейере дешёвого секс-шопа, запускает руку ему в штаны. Её пальцы — холодные, как у покойника — нащупывают член, сжимают. — Ого, а ты не маленький… Он даже не напрягся. Просто смотрит сквозь неё, сквозь стены, сквозь этот клуб, сквозь всю эту жалкую попытку отдохнуть, забыться. Внутри — пустота. Но он знает, что если сейчас перестанет пить — вылезет всё остальное. Ненависть. К себе. К ним. К этому миру, который позволяет таким, как он, существовать, притворяясь человеком. Агрессия. Которая клокочет где-то глубоко, как лава, готовая прожечь всё нахуй. Газлайтинг. Которым он давил всех, кто пытался подойти ближе, чем он позволял. — Ты всё выдумываешь. — Тебе показалось. — Ты сама спровоцировала. Он мастер этого. Мастер манипуляций. Мастер делать так, чтобы другие чувствовали себя виноватыми за его же уродство. Ещё стакан. Ещё. Ещё. Девчонки уже тащат его куда-то, смеются, что-то говорят сквозь жвачку и алкоголь. Одна целует его в губы, её язык — тёплый, скользкий, как кусок сырого мяса. Другая трёт промежность коленом. Все равно. Все уже сожрано алкоголем, перемолото в труху, превращено в вонючую, пьяную, бессмысленную массу. Остался только ад. Липкий. Грязный. И он его заслужил.

***

      Арсений рухнул грудой рассыпавшихся костей на обшарпанный диван, воняющий дерматином и смесью чужого днк. Удар коленом о низкий стол прошёл где-то на периферии сознания — он даже не почувствовал боли, только глухой стук, отдавшийся в пустоте черепа. Глаза предательски закатывались, веки слипались, но он упрямо разлеплял их, медленно водя мутным взглядом по потолку, по стенам, по собственным дрожащим рукам. Ладонь шершаво проехала по лицу, оттягивая кожу вниз, будто пытаясь стереть с себя эту ночь, это состояние, этот пьяный угар, въевшийся в поры. Где он? Комната плавала, свет от лампы резал, как тупой нож, а где-то рядом раздался скрип пружин — кто-то опустился рядом, тяжело, бесцеремонно. Чужие пальцы с холодными кольцами уже ползли по его груди, цепкие, настырные, будто проверяя, находится ли он в сознании. Между его расставленных ног упёрлось колено, резко, без спроса, а короткое платье на незнакомке вздыбилось ещё выше, обнажая бледную кожу. Сидящая рядом девушка шлёпнула его по щеке — не больно, скорее игриво, — притянула к себе, вонзила нос в его скулу, вдохнула. Резкий звук молнии — слишком громкий, слишком отчётливый в этой душной, пропитанной перегаром коробке. Арсений сжался, но губы рядом уже прилипли к его рту, горячие, липкие, с привкусом дешёвой помады. Его руки беспомощно повисли в воздухе, но девушка, стоящая напротив уже обнаженная, подхватила их за запястья, прижала к груди, заставляя Арсения сжаться. Слишком сильно. Он стиснул пальцы — не соразмерив, не думая, — и под ними заметались, затрепыхались чужие плоть и ткань. Женский визг. Резкий рывок — но он не отпускал, только впился зубами в губу сидящей рядом, которая всё ещё лезла в его рот. Боль, толчок, ещё боль. Девушка дёрнулась, пытаясь оторваться, но только растянула собственную кожу губ в его зубах. Вторая забилась, царапая его пальцы, но он сжал ещё сильнее, тянул вниз, пока её лицо не оказалось в сантиметрах от его. Глаза. Широкие, испуганные, почти детские. Арсений медленно повернул голову, встретил этот взгляд, молящий о пощаде. Тишина. Только прерывистое дыхание, только дрожь в пальцах, только липкий пот на спине. И где-то в глубине — осколок мысли: «Что, блять, происходит?» — Вы ебанутые? — Голос Арсения прорвался сквозь пьяную муть — хриплый, сдавленный, но уже наполненный чем-то тяжёлым, тёмным, что копилось где-то глубоко и только сейчас, с разрешения Арсения, вырвалось наружу. Его пальцы впились в мягкую плоть груди, сжимая так, что кожа под ними побелела, а затем покраснела, будто он действительно мог вырвать её, оторвать эти два куска плоти вместе с молочными железами, жиром, сосудами. Девушка застыла — не от боли даже, а от ужаса, который вдруг пронзил её насквозь. Её глаза, широкие, влажные, метнулись к подруге, ища спасения, но та уже отпрянула, отползла в угол комнаты, бросила. «Отпусти, блять!» Голос сорвался на визг, животный, первобытный. Она дёргалась, билась, но его руки не ослабляли хватку — только сжимали сильнее, будто проверяя, на что вообще способны. Ее дыхание стало прерывистым, сдавленные всхлипы вырывались из горла, а глаза наполнялись слезами, но не только от боли — от осознания, что сейчас может произойти что-то необратимое. Арсений смотрел на неё. Не просто смотрел — впитывал. Его зрачки расширились, белки покрылись красными нитями, лицо исказилось в гримасе, которую он даже не пытался контролировать. Что-то щёлкнуло внутри. Резкий рывок — и она рухнула рядом с ним, ударившись плечом о диван. Истерика нарастала: слёзы текли по щекам, пальцы судорожно впились в обивку, тело сжалось в комок, будто пытаясь стать меньше, незаметнее. А он сидел и дышал. Глубоко. Медленно. — Нахуй вы никому не нужны. Шлюхи и шлюхи. Арсений выплюнул слова, как прогорклую желчь, ощущая, как они обжигают ему губы. Ладони впились в потрепанный край дивана, кожа под пальцами от чего-то намокла. Голова кружилась, но он заставил себя подняться, оттолкнувшись так резко, что диван скрипнул, будто вздохнул с облегчением. — Никто даже искать не стал бы, если б вы щас тут подохли, — голос заплетался, спотыкался о собственный язык, но смысл долетал четко, как удар тупым ножом. Он зашагал к двери, походка неровная, но упрямая, тело не слушалось, но он шел, не оглядываясь. Неоновый свет ворвался в щель открывающейся двери — резкий, ядовитый, как вспышка в глазах после долгой темноты. Арсений зажмурился, лицо скривилось, но он тут же глубоко втянул носом спертый воздух коридора — пахло освежителем, сигаретным перегаром и чем-то затхлым, будто это место годами впитывало в себя чужой пот, рвоту и страх. Дверь захлопнулась за ним с глухим ударом, отрезая два сдавленных женских голоса, уже переходящих в истеричный ор. Надо найти Андрея. Забрать вещи. И убраться отсюда к черту. Пока не натворил чего-то непоправимого. Потому что если он задержится еще на минуту — этот клубок гнева, отвращения и алкогольного угара рванет, как граната. И тогда уже не отмыться. Коридор тянулся длинным туннелем, стены давили, пол плыл под ногами. Где-то впереди смех, звон бокалов, приглушенный стенами рокот музыки. Арсений стиснул зубы и пошел на звук. Быстрее. Пока не передумал. Пока не вернулся.

***

      Стол, заваленный пустыми бутылками из-под алкоголя, липкими от пролитых коктейлей стаканами и смятыми пачками сигарет, встретил Арсения взглядами. Окурки, размазанные по поверхности, крошки от закусок и пятна от жидкостей сливались в одну грязную мозаику. Посреди этого хаоса сидел друг, опёршись локтями о край стола, и смотрел на него стеклянными, непонимающими глазами. Вокруг теснилась толпа — незнакомые девушки с неестественно густыми ресницами, нарочито ярким макияжем и блёстками на щеках, их взгляды скользили по Арсению с любопытством, в котором читалось что-то между насмешкой и жалостью. Их явно не было, когда он уходил. Парни, уже изрядно навеселе, протягивали руки для знакомства. — Пиздец, че с тобой? — проорал Андрей через стол. Он мотнул головой в сторону единственного свободного стула, придвинутого вплотную к какому-то типу в яркой толстовке, который что-то оживлённо жевал, не обращая внимания на новоприбывшего — У нас пополнение! — продолжал он, размахивая полупустым стаканом, так что напиток плескался через край — Знакомься, это Даня, Дима и Антон! Имена сливались в одно гулкое месиво. Друг продолжал что-то вопить, но его голос тонул в нарастающем шуме крови в ушах Арсения. Кто-то хлопнул его по плечу, другой парень потрепал его по голове, будто он был не человеком, а бродячей собакой, которую решили приютить за столом. — О, так мы уже почти знакомы! — раздался голос слева, и Арсений повернул голову, встретившись взглядом с парнем в белой толстовке. Тот щурился, будто пытался вспомнить, где видел его раньше — Вчера виделись, ну… недавно совсем… Окружающие залились пьяным смехом, кто-то стукнул кулаком по столу, отчего стаканы звякнули, а одна бутылка с грохотом покатилась по полу. Арсений почувствовал, как волна тошноты подкатывает к горлу, кислый привкус во рту, он в очередной раз, кажется, проглатывал вырывающуюся рвоту, ощутив, как желудок сжимается в спазме. Мысли путались, но одна пробивалась сквозь этот хаос с кристальной ясностью: «Надо валить. Сейчас же.» Он попытался встать, щупая рукой спинку стула, чтобы не потерять равновесие, но тут чья-то цепкая ладонь схватила его за запястье. — Куда, дружок? Ты ж только пришёл! — засмеялся кто-то прямо в ухо, и дыхание, пропитанное перегаром, обожгло кожу. Арсений закрыл глаза на секунду. — Дань, — парень рядом окликнул другого — Не лезь, хуевит чела, ну. Перед Арсением — вытянутое лицо с блестящими, словно покрытыми влажной плёнкой, глазами — слишком большими, слишком внимательными. Пухлые губы растянулись в широкой улыбке, обнажая мелкие, но ровные зубы. Волнистая чёлка сбилась набок, открывая бледный лоб с проступающими каплями влаги. Человек, проступивший сквозь мутную пелену опьянения, медленно, с преувеличенной театральностью, оглядел Арсения с ног до головы. И вдруг резко вскинул взгляд вверх, будто почувствовал, что на нём задержались дольше, чем следует. — Антон, — буркнул он хрипло, протягивая широкую, с длинными пальцами, ладонь. Кожа на ней была шершавой, с зажившими царапинами и следами от чего-то вроде ожогов. Арсений улыбнулся в ответ — слишком широко, слишком осознанно, так, чтобы блеск его собственных глаз стал почти неестественным. Ровные, белые зубы обнажились в гримасе, которая могла бы сойти за дружелюбие, если бы не лёгкий тремор в уголках губ. Он схватил протянутую руку, сжал её нарочито сильно, до хруста в костяшках, до той едва уловимой грани, где приветствие превращается в испытание на прочность. — Арсений, — ответил он, и в его голосе, сквозь притворную лёгкость, проступила та же желчь. Она обжигала горло, заставляла сжиматься челюсти, но — странное дело — уходить теперь совсем не хотелось. Напротив, какая-то тёмная часть сознания нашептывала: «Не узнал.». И он остался.