blood sweat & tears

      Утро Антона началось не с пробуждения, а с медленного, мучительного возвращения в реальность. Он даже не сразу понял, что утро уже наступило. Сознание пробивалось сквозь густой туман похмелья, как луч света сквозь грязное стекло: мутно, прерывисто, с искажениями. Первым ощущением стала боль. Она была везде — разлитая, пульсирующая, будто кто-то заменил его кровь раскалённым свинцом. Голова. О, боже, голова. Казалось, будто внутри черепа медленно раскалывается гранитная глыба, и каждый удар сердца отправляет в виски новые волны боли. Он попытался приоткрыть глаза, но веки слиплись, будто их склеили смолой. Когда после нескольких попыток ему всё же удалось разлепить ресницы, свет, даже тусклый, проникший сквозь шторы, ударил в зрачки, как нож. Антон застонал и прикрылся рукой, но даже это движение отозвалось ноющей ломотой в плече. Постепенно, очень неохотно, реальность начала складываться в более-менее понятную картину. Он лежал на полу, одетый, но без обуви. Джинсы были в грязи, майка порвана, а откуда-то со спины доносилось неприятное ощущение холода — где, блять, толстовка. Рот был полон мерзкого привкуса — смесь перегара, крови и чего-то горького, будто он жевал прокуренные окурки. Он попытался приподняться на локтях, но тело ответило резкой болью в рёбрах. Антон замер, скрипя зубами. Да, его били. Точнее, пиздили так, будто хотели смешать с пылью. Вспышки памяти прорывались сквозь алкогольную пелену: толпа, крики, кто-то толкнул его, потом чей-то кулак в лицо, падение, удары кедами по корпусу… А начало? Началось с чего? Антон тупо уставился в потолок, пытаясь собрать мысли в кучу. Ничего. Пустота. Какой-то пиздец из ниоткуда, и всё. Он дотянулся до лица пальцами, осторожно ощупывая кожу. Нос, кажется, не сломан, но под левым глазом зияла опухоль, горячая и плотная, будто под кожу зашили грецкий орех. Губа распухла, а на подбородке засохла корка крови. В комнате стоял хаос: перевёрнутый стул, разбитая бутылка (откуда она здесь?), смятая пачка сигарет. Телефон валялся в углу, экран треснул. Антон пополз к нему, каждый сантиметр давался через боль. Когда он наконец взял аппарат в руки и тыкнул в экран, тот мигнул и погас. Села батарея. Антон не сразу решился подняться. Он лежал, прислушиваясь к собственному телу, будто оно было чужим, враждебным, напичканным минами, которые вот-вот рванут при неловком движении. Постепенно, с осторожностью сапёра, он перекатился на бок, упёрся ладонью в пол и медленно, с хрустом в локте, поднялся на колени. Голова закружилась, в глазах поплыли тёмные пятна, а в животе что-то холодное и тяжёлое перевернулось. Он замер, стиснув зубы, ожидая, что вот-вот вырвет, но тошнота отступила, оставив после себя только горький привкус желчи. На кухне царил бардак. На столе стояла пустая пивная бутылка, рядом — острые крылья, запах которых теперь вызывал отвращение. Антон схватился за раковину, открыл кран и сунул голову под струю ледяной воды. Холод обжёг кожу, но хотя бы на секунду приглушил пульсирующую боль. Он плеснул воды в лицо, смывая кровь и грязь, потом набрал полные ладони и жадно глотнул, но тут же закашлялся — горло было воспалённым, будто его драили наждачкой. В холодильнике нашлась банка берна, холодный напиток был спасением. Он отпил несколько глотков, и жидкость, казалось, моментально впиталась в пересохшие ткани, как дождь в растрескавшуюся землю. Но облегчение было временным — тело требовало большего. Антон нашел таблетку анальгина в ящике с кухонным хламом, разгрыз её, ощущая как горький порошок рассыпался по языку и снова запил водой. Потом опустился на стул и уставился в стену, пытаясь не думать ни о чём. Душ помог немного прийти в себя, хотя вода, стекающая по синякам, вызывала новые вспышки боли. Он стоял под кипятком, позволяя ему размягчать мышцы, смывая с кожи липкий налёт вчерашней ночи. Зеркало в ванной показало ему полное лицо последствий: фиолетовое пятно под глазом, ссадина на скуле, губа, раздувшаяся до нелепых размеров. Он даже усмехнулся — криво, через боль. Ну хоть зубы целы. Утро было пасмурным, воздух влажным и тяжёлым. Антон прикурил, и первый же вдох дыма вызвал приступ кашля — рёбра снова напомнили о себе резкой болью. Но он затянулся снова, глубже, будто пытался выжечь изнутри всё лишнее. По дороге в магазин он ловил на себе взгляды прохожих — бабулька у подъезда ахнула, прикрыв рот руками. В ларьке купил бутылку холодного кваса, пачку обезболивающего, пару банок энергетика. Кассирша, женщина лет пятидесяти, взглянула на него с жалостью: — Мужики, ну когда же вы угомонитесь? Антон хмыкнул, но ответить не смог — потому что и сам не знал. Дома он наконец поел, дождавшись доставки, жевал медленно, без удовольствия, просто потому что надо. Потом снова рухнул на диван, поставил телефон на зарядку. Мысли были вязкими, как дёготь. Экран телефона вспыхнул, и тут же начался нескончаемый поток уведомлений, настойчиво напоминающих о вчерашнем кошмаре. Сначала пара сообщений от мамы, затем несколько гневных голосовых от отца, упрекавшего сына в том, что тот игнорирует мать, а следом — десяток пропущенных звонков от нее же, настойчивых и тревожных. Мессенджеры пестрели сообщениями от Димы, Дани и Андрея, но особенно выделялись последние – виноватые, скомканные, будто написанные на бегу. Андрей извинялся так, словно это он лично дал ебу, из-за чего понеслась пизда по кочкам, предлагал помощь и, что страннее всего, каялся за Арса, будто тот был его личной ответственностью. Друзья Антона выражали шок в более эмоциональной форме – "мы в полном ахуе", "чувак, напиши как очнёшься", "что за пиздец вообще был". Особняком стояло сообщение от Дани – он подробно, с ненужными деталями, описывал, как уговаривал Антона уехать на такси, пока Дима и Бебур с трудом сдерживали Арса, не давая ему снова полезть в драку. Антон хмыкнул, почувствовав, как голова тяжелеет от воспоминаний. Он закинул руку за голову, на мгновение прикрыл глаза, но тут же опомнился – нужно разобраться с самым важным пропущенным звонком. Пальцы сами нашли нужный контакт. Оставалось только нажать кнопку вызова. Телефонный разговор начался с нервного вздоха матери, даже не давшей сыну толком поздороваться. — Алло, привет, мам... — начал Антон, стараясь говорить ровно, но голос всё равно выдавал усталость. — Почему вчера не отвечал? — тут же врезал вопрос, без предисловий — Антон, если у тебя проблемы, не отмалчивайся, ты же уже не маленький! Постоянно игнорируешь! — голос звучал так, будто она повторяла это в сотый раз, и терпение уже было на исходе. — Я не игнорирую, ма, просто отвечать забываю, — отмахнулся он, машинально подбирая самое безобидное объяснение — А вчера я у пацанов был, после вуза, телефон разрядился, ничего особенного. — Ладно, Антош, — смягчилась мать, переключаясь на другую тему — Я к тебе сегодня забегу. Отец на работе, он тебе там барахла всякого купил, там этот... — она замолчала, и Антон отчетливо услышал, как она защелкала пальцами, пытаясь вспомнить нужное слово. — ...процессор, мать его етить, или как там, для компьюдактера твоего. — Ооо, мам... — парень приподнялся на локтях, но резкая боль в рёбрах заставила его закряхтеть, но но тут же перевёл это в театральный кашель — Я себя не очень чувствую... Давай я через недельку сам забегу, заберу всё, сходим куда-нибудь, хорошо? В трубке повисла тяжёлая тишина — даже дыхания не было слышно. Антон представил, как мать замерла, прищурившись, и мысленно перебирает возможные варианты, почему он вдруг так резко отказался от её визита. — Опять пили, да? — наконец раздался её голос, и он точно знал: она сейчас закатила глаза. — Да нет же, ма... — начал было он, но она уже махнула рукой. — Ладно, трезвенник, — фыркнула она — Напишешь тогда. Давай, целую. — И я тебя люблю, мам, — быстро ответил Антон, чувствуя лёгкое облегчение, и положил трубку. Телефон тут же упал на грудь, а сам он откинулся на подушку, закрыв глаза. Голова гудела, тело ныло, а в памяти всплывали обрывки вчерашнего: крики, толчки, чьи-то руки, державшие его за плечи, и лицо Арсения, искажённое злостью.       К вечеру боль немного притупилась, но синяки разгорелись с новой силой — теперь они были ярко-синими, с жёлтыми разводами по краям. Антон залип в телефон, листая ленту соцсетей, но даже это не отвлекало. Где-то внутри копилось чувство, которое он не хотел признавать — стыд. Он потушил свет и лёг, уставившись в потолок. Завтра, может, будет лучше. Или нет. Но сейчас он просто хотел, чтобы всё перестало болеть. Сон накатил на Антона внезапно, как волна мутной, маслянистой воды — он даже не успел понять, когда именно провалился в это беспокойное забытье.

***

      Ощущение падения — бесконечного, медленного, будто его тело превратилось в кусок железа, а вокруг сгустилась тьма, холодная и влажная, как в подземелье. Потом — резкий удар. Он не почувствовал боли, но осознал, что лежит на чем-то твёрдом и неровном. Когда глаза привыкли к темноте, Антон разглядел, что находится в длинном коридоре, стены которого состоят из спрессованных человеческих тел. Они были ещё живы. Глаза, рты, пальцы — всё шевелилось, извивалось, пыталось говорить, но вместо слов из перекошенных губ вырывались лишь булькающие звуки, будто их горла были заполнены грязной водой. Кожа на стенах пульсировала, как будто под ней текли не кровь, а что-то густое, чёрное, с запахом гниющего мяса. Антон попытался отшатнуться, но пол под ним тоже оказался живым — липким, тёплым, покрытым тонкой плёнкой слизи. Впереди, в конце коридора, мерцал тусклый свет. Он пополз в его сторону, чувствуя, как пальцы проваливаются в мягкую плоть пола, оставляя после себя кровавые следы. С каждым движением стены сжимались всё сильнее, и вот уже чьи-то руки с длинными, обломанными ногтями начали цепляться за его одежду, волосы, кожу. — Мы снова вместе, — прошептал кто-то прямо у него в ухе басистым голосом. Антон резко обернулся, но вместо лица увидел лишь разверстую, лишённую кожи пасть, из которой сочились белые личинки. Он рванулся вперёд, падая, царапаясь, чувствуя, как что-то хватает его за ноги. Свет становился ближе, и теперь Антон разглядел, что это не лампочка, а экран старого телевизора, встроенный прямо в стену из тел. На экране — он сам. Тот Антон на видео был пьян, его лицо расплывалось в идиотской улыбке. Он что-то кричал, размахивал руками, а вокруг, в клубе, уже начиналась давка. Потом камера резко дернулась, и Антон увидел, как его двойник бьёт кого-то по лицу. Удар был несильный, но следующий кадр показал, как всё пошло под откос: кто-то схватил его, ударил сзади, потом ноги, руки, лица — всё смешалось в кровавом месиве. Но самое страшное было впереди. Экран погас, Антон открыл глаза, а над ним склонилось нечто — не человек, не животное, тень с глазами, которые светились ярким голубым светом. Оно медленно, почти нежно, провело по его лицу длинными пальцами, оставляя после себя кровавые полосы. — Ты даже не помнишь, — прошипело существо — А я помню. И тут стены его комнаты разом сомкнулись, сдавив Антона в тесной, тёмной ловушке. Он не мог дышать, не мог кричать — только чувствовал, как что-то живое заползает ему в рот, в нос, в уши.

***

      Антон проснулся с немым воплем, в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем. Комната была пуста, за окном — предрассветная мгла. Антон судорожно схватился за лицо, проверя, на месте ли кожа. Но хуже всего было то, что где-то в глубине памяти шевелилось смутное ощущение: этот кошмар — не совсем вымысел. Что-то подобное действительно было. И он боялся вспомнить что именно. Он сидел на кровати, сгорбившись, локти упирались в колени, ладони впивались в виски — будто пытаясь физически удержать в голове хоть крупицу рассудка. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось пульсацией в разбитом подбородке, в сведённых судорогой мышцах живота. Он дышал ртом, коротко и прерывисто, как будто лёгкие забыли, как работать самостоятельно. Комната была тёмной, но не той уютной, безопасной темнотой, которая обволакивает перед сном, а густой, давящей, словно стены медленно сдвигались, повторяя сюжет кошмара. Антон резко дёрнулся к выключателю — свет вспыхнул, жёлтый, резкий, но хотя бы реальный. Он щурился, моргая, но не выключал — боялся, что стоит щёлкнуть тумблером, и тьма снова начнёт шевелиться. Он не мог снова заснуть. Не сейчас. Не после этого. Руки дрожали, когда он наливал воду в стакан. Лёд из морозилки он бросил туда же, потом приложил ко лбу — холод обжёг, но хотя бы напомнил: ты здесь, ты не там. Он сел на кухонный стул, упёрся локтями в стол и сжал голову, будто пытаясь выдавить из неё остатки сна. Но картинки не уходили. Они никогда не уходили по-настоящему. Ещё в детстве его мучили кошмары. Тогда это были тени под кроватью, чужие голоса в шуме вентилятора, лица в узорах обоев. Мать говорила, что это просто фантазия, что он перерастёт. Но он не перерос. Кошмары лишь стали сложнее, детальнее, реальнее. А потом, годам к шестнадцати, к ним добавились сонные параличи — когда просыпаешься, но не можешь пошевелиться, а в углу комнаты что-то ждёт. И вот теперь, после той пьяной ночи, после драки, после пробуждения в крови и грязи — кошмары вернулись. Он зажмурился, но перед глазами снова проплыли стены из тел, экраны с его лицом, эта тварь с пальцами как лезвия. Он встряхнул головой, вскочил, начал метаться по кухне — нужно было двигаться, чувствовать своё тело, иначе сознание снова начнёт ускользать в ту жуткую грань между сном и явью. Но как долго он сможет так жить? Через два с половиной месяца начинался университет. Новая жизнь. Он так ждал этого. Но что, если они последят за ним? Что, если он будет засыпать на парах, просыпаться в холодном поту посреди ночи. Он не сможет учиться. Не сможет думать. Не сможет просто жить. Антон схватил пачку сигарет, дрожащими пальцами прикурил, затянулся так глубоко, что закружилась голова. Дым обжёг лёгкие, но хотя бы это он чувствовал по-настоящему. Он стоял у окна, смотрел на пустую улицу, на редкие фонари, на первые признаки рассвета — серую полосу над крышами. Скоро утро. Скоро можно будет не спать. Но завтра ночью всё повторится. И послезавтра. И всегда. Он потушил сигарету, закрыл глаза, почувствовал, как усталость снова накатывает, как веки становятся тяжёлыми. Но он боялся закрыть их надолго. Он сидел на кухне, сгорбленный над экраном телефона, пальцы замерли над клавиатурой. Время на дисплее показывало 04:58, за окном еще царила синеватая предрассветная пустота, и только где-то за гаражами слышался первый утренний птичий щебет. В голове пульсировала мысль: "Написать маме". Первая попытка начать сообщение оборвалась на полуслове. Он стер "Ма, у меня проблемы" - слишком драматично. Пальцы сами собой вывели: "Ма, ты не спишь?" и зависли над кнопкой отправки. Горло сжалось, в глазах запершило - не от слез, а от той странной сухости, которая бывает после долгого недосыпа. Отправил. Три точки ответа появились почти мгновенно, будто мама тоже не спала в этот час. "Сынок, что случилось?" - обычный материнский текст, но в нем он услышал ее голос, тот особый оттенок тревоги, который появлялся, когда в детстве он поздно приходил домой. Он начал набирать ответ, стирал, снова набирал. В итоге получилось коряво, обрывочно: "Опять эти сны, только хуже". Отправил и сразу пожалел. Телефон завибрировал в руках. "Звони мне", - короткое сообщение, а за ним сразу входящий вызов. Он глубоко вдохнул, провел ладонью по лицу, будто стирая с него следы ночных кошмаров, и принял звонок. - Антош... - ее голос был сонным, но твердым. И в этот момент что-то в нем надломилось. Он сжал телефон так, что пальцы побелели, и прошептал: "Ма, я не знаю, что делать". — Совсем плохо спать стал, — пожаловался, протирая покрасневшие глаза. — У тебя будто всегда так было, — вздохнула Ольга — Я ж к тебе постоянно среди ночи прибегала, ты аж кричал иногда! Антон поморщился – он не любил вспоминать эти моменты. — Да нервяк, наверное, из-за учебы, — отмахнулся он, стараясь говорить спокойно — Последний раз перед ЕГЭ такое было. Может, особенность какая-то, реакция на стресс. Он намеренно упрощал, лишь бы мать не начала копать глубже. — Не знаю, Тош… Может, все же к психологу? — осторожно предложила она — Давай я с отцом поговорю. Я на все готова, лишь бы ты спал нормально. Это же самое главное для организма! Тем более у нас есть такая возможность. Антон нахмурился. Он терпеть не мог эти разговоры. — Не хочу, — коротко бросил он. Ольга замолчала, но она не сдавалась, ища другой подход. — Может, это всё из-за… детского дома, Тош? — тихо спросила она — Может, если вы с психологом разберёте… — Да не хочу я к психологу, мам, — резко перебил он, и в голосе прозвучало раздражение, о котором он тут же пожалел. Повисла неловкая пауза. Ольга замолчала, но через пару секунд снова заговорила, уже мягче: — Ладно… Может, тогда хотя бы свет в коридоре оставишь? Или телевизор включишь? Сериал какой-нибудь. Антон кивнул, хотя знал – не поможет. Но хотя бы так мать почувствует, что сделала что-то полезное. — Спасибо, мам, — пробормотал он — Попробую.

***

      Дима медленно заходит в квартиру, осторожно ставя пакет из пятерки у порога. В комнате царит приглушённый свет, падающий из-за полузакрытых штор, окрашивая стены в мягкие светло-зелёные и тёплые коричневые тона. Квартира просторная, уютная, с высокими потолками и аккуратной мебелью — подарок Антону от Дмитрия и Ольги на восемнадцатилетие. Они заменили ему родителей, окружив теплом и заботой с самого детства, и теперь это место стало для него настоящим домом. Да и до университета рукой подать — пешком неспешным шагом или на автобусе, дорога в любом случае не занимает больше четверти часа. Антон сидит на диване, слегка нахмурившись, его пальцы нервно перебирают кнопки джойстика, а взгляд прикован к экрану, где мелькают взрывы и вспышки ударов. Внезапно он резко дёргает головой и сквозь зубы выдыхает: «Блядь, да еб твою мать нахуй!» — его голос звучит резко, но скорее с досадой, чем со злостью. Дима, стоящий рядом, игриво поджимает плечи, делает преувеличенно испуганное лицо и отворачивается, прижимая ладони к груди, будто защищаясь от невидимой угрозы. - Как ебало? Болит? — спрашивает он, опускаясь на диван рядом и растягивая губы в ленивой ухмылке. Антон, не отрываясь от экрана, флегматично бросает: «Руки помой сначала», — и встаёт, чтобы достать из тумбочки второй геймпад. Он знает, что Дима всё равно не пойдёт мыть руки — тот уже тянется к банке с колой, лениво откручивая крышку, но ритуал их привычного обмена колкостями нарушать не хочется. В воздухе витает лёгкий запах чипсов и сладкой газировки. Дима откинулся на спинку дивана, прислушиваясь к щелчкам кнопок под пальцами Антона. На экране мелькали удары, кровь, цифры урона — очередной раунд «Мортал Комбат» подходил к концу. Он сделал глоток из банки, холодная кола скатилась по горлу, оставив сладковато-терпкое послевкусие. — Че за чел тот был? Арсений, кажется, или как его? — спросил он, наблюдая, как Антон яростно дожимает последние комбинации. Тот лишь фыркнул, не отрывая взгляда от экрана. — Да хуй его знает, странный какой-то. Очередной дружок Бебура, он таких любит. — Пальцы Антона резко дернулись, завершая фаталити, и он наконец откинул джойстик на колени, обернувшись к Диме — Пиздец, я испугался, когда он зырил на меня… Видимо, не зря. Надо было вообще не идти. Он взял протянутую банку, открыл её с лёгким шипением и сделал долгий глоток, будто смывая с себя остатки напряжения. — Встречи с Андреем никогда ничем хорошим не заканчиваются, — продолжил он, потирая переносицу — А мне теперь от мамки бегать и врать, мол, заболел. А то она вчера зайти хотела… Ты бы видел, каким я проснулся. Вместо лица — месиво. Это ещё сейчас отек сошёл. В комнате повисла пауза, нарушаемая только тихим гудением консоли. За окном медленно темнело, и последние лучи солнца пробивались сквозь шторы, оставляя на полу длинные полосы света. Дима вздохнул, перекатывая банку между ладонями. — Ну и хуйня, — наконец произнёс он — Опять тебя втянули в какую-то дичь. Антон молча кивнул, его взгляд скользнул по стене, где висела старая фотография — он, Дмитрий и Ольга на каком-то курорте, все загорелые, улыбающиеся. Сейчас это казалось чем-то далёким, почти нереальным. — Ладно, — резко встряхнулся он, будто отгоняя мрачные мысли — Хватит ныть. Давай ещё пару каток, а то ты сливаешь, как последний лузер. Дима усмехнулся, потянулся за джойстиком. Тишину в комнате нарушал лишь монотонный шелест вентилятора консоли да редкие щелчки кнопок на геймпадах. Несколько раундов подряд они играли молча, погруженные в мерцание экрана, где виртуальные бойцы с хрустом ломали друг другу позвоночники. Дима отложил джойстик на колени, потянулся, хрустнув позвонками, и взглянул на Антона, который сидел, ссутулившись, с пустым взглядом, уставленным в экран, хотя игра уже давно перешла в меню. — Кстати, че со снами? — осторожно спросил Дима, разминая затекшую шею. Антон медленно перевел взгляд на него, и в его глазах мелькнуло что-то усталое, почти раздраженное. Он пожалел, что когда-то, еще в девятом или десятом классе, в минуту слабости рассказал Диме о своих проблемах со сном. Теперь этот вопрос периодически всплывал, как назойливый комар, которого нельзя прихлопнуть. — Ты хоть немного высыпаешься? — продолжил Дима, не дожидаясь ответа — А то мне кажется, ты скоро в пыль превратишься. Только сидишь, играешь, в телефоне копаешься. Хотя бы жрешь раз в день — уже неплохо. Антон цокнул языком, откинулся на спинку дивана и закрыл глаза на пару секунд, будто собираясь с мыслями. — Не начинай, — пробурчал он — Мне мать и так все мозги выебала. Батю просила к психиатру или психологу меня записать. Хорошо, он у меня спросил, я сказал — не надо. Мама преувеличивает. Он потянулся за банкой колы, но она оказалась пустой. — А она разве преувеличивает? — Дима не отводил взгляда, хотя знал, что Антон ненавидит эти разговоры. — Да нахуй все, — Антон резко встал, потянулся, и его футболка задралась, обнажив бледную кожу и выступающие ребра — Все нормально. Просто иногда… Он замолчал, глядя в окно, где уже совсем стемнело, и только желтый свет фонаря за окном слабо освещал ветки деревьев, колышущиеся на ветру. — Иногда что? — Иногда просыпаюсь и не понимаю, где я. — Антон говорил тихо, будто не хотел, чтобы даже стены слышали — Или мне снится, что я вообще не в своей комнате. А вчера… Он резко оборвал себя, махнул рукой и потянулся за геймпадом. — Да ладно, забей. Давай еще раунд, а то ты опять проиграешь и начнешь ныть, что я читерю. Дима хотел что-то сказать, но передумал. Взял джойстик, но в голове уже крутилась мысль: сколько еще можно делать вид, что все нормально? Но он знал Антона — если тот не хочет говорить, то хоть кол на голове теши. Лучше просто быть рядом. Они снова погрузились в игру, но теперь тишина между ними была другой — тяжелой, будто наполненной невысказанными словами. Темнота за окном давно уже поглотила последние следы вечерних сумерек, и только мерцание экрана телевизора, оставшегося в режиме паузы, слабо освещало комнату. Дима стоял в прихожей, натягивая кроссовки и неспешно закидывал рюкзак на плечи, когда Антон, всё ещё сидящий на краю дивана, неожиданно заговорил сквозь зубы, словно выдавливая из себя слова: — Вчера хуйня лютая приснилась... Давно такого не было. Тот чел будто был... да вы все... Ну, кто с нами сидел — Бебур там, Даня... Месиво короче было. Вот. А в конце этот надо мной повис, хуйню нес какую-то... Я будто проснулся, а шевелиться не мог. Ненавижу эти ебаные параличи... — его голос звучал глухо, будто доносился из-под толщи воды. Дима замер, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Он никогда не сталкивался с подобным — его сны всегда оставались просто снами, растворяясь при пробуждении. Он хотел что-то сказать, подобрать нужные слова, но в голове была лишь тяжёлая, беспомощная пустота. Всё, что он смог — это тихо вздохнуть, сжимая в руках лямку. Антон, будто почувствовав его растерянность, резко махнул рукой и добавил: — Да ладно, не грузись так. Я рассказал просто... чтоб если что... меня отпустило. Так в детстве было — рассказывал маме, а потом несколько ночей всё нормально было... — он поднял взгляд исподлобья, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на стыд за свою откровенность. За окном завыл ветер, гоняя по асфальту белый пух. Дима медленно кивнул, наконец находясь что ответить: — Слушай, если ещё раз такое... ну или просто потрындеть — звони в любое время. Даже ночью. — слова звучали банально, но другого выхода он не видел. Антон хмыкнул, но в уголке его рта дрогнул подобие улыбки: — Да я знаю. Спасибо, что выслушал. Дима ещё секунду постоял в дверях, глядя, как тень от оконной рамы ложится на бледное лицо друга, подчёркивая тёмные круги под глазами. Дверь лифта медленно сдвигалась, словно нехотя отрезая Диму от слабо освещенной площадки. В последний момент, когда оставалась лишь узкая щель, Антон резко шагнул вперед и, придержав створку ладонью, выдавил скороговоркой: — Ты мне напиши, я тебе денег скину, и отпишись, когда домой дойдёшь! — его голос прозвучал неестественно громко в тишине подъезда, с легкой дрожью, которую он тщетно пытался скрыть под маской обыденности. Дима лишь кивнул, успев заметить, как в прорези между дверями мелькнула нервно сжатая в кулак рука Антона — пальцы то сжимались, то разжимались, будто ловя невидимые нити чего-то важного, что так и осталось невысказанным. Лифт тронулся вниз с едва слышным гулом, оставляя за собой шлейф неловкости. На улице ночной воздух оказался пронзительно холодным после душноватой квартиры. Дима автоматически полез в карман за телефоном, проверяя заряд — 23%. Достаточно, чтобы дойти. Его пальцы сами собой набрали сообщение: "Иду, все ок", но затем он задумался, стер текст и просто поставил смайлик с поднятым большим пальцем. Не то чтобы он сомневался в искренности Антона — просто эти внезапные всплески заботы всегда казались ему странными, будто за ними скрывалось что-то большее, чем обычная вежливость. Он шел, думая о том, как странно — вот они могут часами трепаться о чём угодно: о играх, музыке, девчонках, предстоящей учебе, но стоит заговорить о чём-то настоящем, и сразу становится неловко. Телефон уже лежал в руке Антона — экран был разблокирован, открыт чат с Димой, курсор мигал в пустом поле для сообщения. Он хотел добавить что-то еще — может быть "завтра заходи", — но в итоге просто сунул телефон в карман и потянулся к сигаретам. Тем временем Дима уже сворачивал за угол, где фонари горели ярче. Его тень то удлинялась, то совсем пропадала, растворяясь в свете витрин круглосуточного магазина. Он замедлил шаг, разглядывая свое отражение в затемненном стекле — лицо казалось усталым, глаза запавшими. В кармане завибрировал телефон — перевод. Тысяча рублей. Дима хмыкнул: это доплата за выслушанные откровения? Мысль показалась ему циничной, и он поспешно гнал ее прочь, ускоряя шаг по направлению к дому, где его ждала теплая кровать и сон без сновидений.