Уродцы

1.

Тем, кто не проживал каждую минуту в надежде, кто не срывался в другой город за поиском ответа, тем, кто не рыскал по чужим незнакомым улицам, не срывал двери с петель в этих глухих городских конторах — не понять, увы, того ледяного спокойствия Анны, с которым она вновь и вновь пыталась выцепить очередную подсказку. Всё это было очень муторно. Будто чистить потолок от паутины, вооружившись швейной иглой. Итак, что выходило: Пенни села на поезд, из вещей у неё была только маленькая сумочка с вышитыми цветами(не найдена, описания соседки по вагону), один или два раза она выходила в туалет, ни с кем не общалась, попросила принести чай, ей так его и не подали… Пенни задремала, а потом проснулась от того, что поезд прибыл в Эл-Нош. Очевидец видел, как она выходила, как искала очки в сумочке, дала автограф(сильно смущалась!), там её встретил какой-то пожилой господин, но описания внешности ограничивались скупым: «Пожилой, хорошо одетый, гладко выбритый». Анна закрыла блокнот и сдавила виски пальцами. Она ничего не ощущала, совсем ничего. Какое страшное, холодное… В дверь позвонили. Анна проверила всё ли в порядке, нет ли где оставленных «сомнительных» предметов, вроде, колоды карт, сундучка с травами или шепчущего зеркала. Убедившись, что всё чисто, она вышла в прихожую, где чуть было не споткнулась о лежащего посреди дороги Сверча. На пороге стоял сам Джулиан Зиновски. Ничего себе. Чего это он? Анна прочистила горло и решила задать вопрос вслух. — Чего это вы? — Будет лучше, если вы впустите меня внутрь. — Лучше кому? — Анна всё-таки посторонилась. — Вам. Джулиан замер. Уставился на кота. Сверч мявкнул, подтянулся, выгнул хвост. Обнюхав незнакомца, удовлетворительно заурчал. Анна хмыкнула. Рыжий бесстыдник. Лишь бы поластиться. Прошли в гостиную. Джулиан осмотрелся с беспечным видом, как будто дальний родственник, что явился впервые на званый ужин и не знает, куда себя определить. — Если не боитесь шерсти, можете сесть. — О, спасибо. Анна заняла неудобный стул напротив и сложила руки на груди. — Итак? — Эби Луан. — Что? — Знакомое имя? Анна пожала плечами. Радовалась, что её лицо ничуть не уступает лицу сыщика в уровне демонстрации чувств. Она испытала лёгкий перелив раздражения. Вот он припёрся зачем, вынюхивать её секреты, ворошить опасные и предельно опасные тайны… Нет, ничего она ему не скажет. — Не особо. — Эфа. Феодора. Нет? — театральное огорчение прокатилось в интонациях сыщика, и он вздохнул. — Врёте ведь. — Докажите. — Попробую! Вы служите в отделе. В том числе на вас лежат заботы о пропавших паспортах и удостоверениях личности. Очень удобно, наверное, когда нужно скроить человеку новую жизнь. Вы помогли умереть Эфе для этого мира, и выпустили на свет Эби Луан. Шипсидка по рождению, она приехала год назад за лучшей жизнью в Палазир и осталась. Хорошая ложь, но… — Мой дорогой сыщик, я не единственная служу в сыскном отделе. С чего вы решили, что я… — С того, что с первой минуты нашей встречи я заподозрил в вас неладное. Чутьё. Я часто видел ведьм, помогал им, или наоборот… Всякое бывало. Но научился определять. Но доверять одному чутью — означает ставить под вопрос всю мою деятельность. Я узнал, кто ваша бабушка, и это добавило уверенности, но окончательно я убедился сейчас. — Да что вы, — с улыбкой протянула Анна. — У вас на столе следы от воска, в воздухе стоит специфический запах полыни, шалфея и… вереска, самые частые травы, что используют вам подобные, и, — Джулиан вскинул руку, указывая на настольную лампу. — Это не электрический свет. Наверное, экономите. Анна вскочила. Зиновски тоже. — Я пришёл не угрожать вам, а предложить свою помощь. Денег я с вас не возьму, но окажите ответную услугу. Анна смотрела на него исподлобья. Она уже прокручивала в голове, как именно будет бежать с Острова. Самое главное — опередить их. Хорошо. Поддельный документ у неё есть, стало быть, с кораблём проблем не возникнет. Самое главное — время. — Что вам нужно? Она не верила Зиновски. Не верила и не доверяла. Впрочем, допускала, что ему смысла докладывать нет. Разве что… Кто его знает. — Верните память Эби. — Вернуть ей память? А она этого хочет? — Я поговорю с ней, постараюсь убедить, — впервые сыщик выглядел взволнованным. — Понимаете, я не могу так просто оставить это дело. Она не говорила вам, от кого бежала? Анна покачала головой, но напрягла память. — От голоса. Она не вдавалась в подробности. Сказала, что перешла дорогу кому-то… Не совсем человеку. Что это могло значить? Она говорила, что бежит от голоса, и у него не было ни имени, ни лица. Джулиан рассеянно провёл рукой по волосам. Он пошевелил губами, но Анна не разобрала ни слова. — Вы мне поможете? — он вскинул взгляд. Анна вернулась в свою неустойчивую недоверчивость, к этому громоздкому «не верю». — Снимите очки. Джулиан помялся. Потом сделал короткое, порывистое движение. У него оказались светлые, скорее серые чем голубые, глаза. Анна вглядывалась. Лёгким ветром прошлась по его мыслям, но не нашла ничего того, что выдавало бы в нём человека, заинтересованного в доносе. Он был далёк от подобного. Он хотел застать её врасплох, поставить в тупик и предложить этот нелепый обмен — вот и всё. Он смутно одинок. Нарастил толстый панцирь. Мальчишка в военной броне. Анна отпустила его сознание и вернулась обратно. Зиновски поморщился и нацепил очки. — После такого вы обязаны мне помочь, — прокряхтел он. Анна, неожиданно растерянная, покивала головой. — Да, я верну ей воспоминания. Только… Вы поговорите с ней, как и обещали. — Не волнуйтесь. Я всё сделаю. — Хотите чаю? — Анна ощущала себя уставшей. — Нет, спасибо, — Джулиан покачал головой. — Я знаю, что вы не сидели без дела. Расскажите, — он снова сел на диван. — Всё, что удалось выяснить про исчезновение вашей сестры.

2.

Наверное, это всё весна. Смущает, сбивает с толку... Ведь раньше было проще. Наверное. Эби застывает в холодном поту, когда пытается вспомнить прошлое. То, что было раньше. Кожа Эби зудит от ужаса: она видит розовый дым и обугленные кости. Ничего странного, покуда есть объяснение тому, что ей так хочется вычеркнуть своё истинное прошлое и нарисовать новое — её жизнь не сочилась мёдом. Она точно знала, что бежала из Шипсии, везя с собой груз невидимых мёртвых тел: её родители, друзья — всех забрала бессмысленная гибель. Здесь, Эби понимала, ей придётся скрывать свою суть: Острова — не Шипсия, и перевёртышам тут не рады. Что так нелепо, вызывает даже дрожь злобы. Закоулки столицы Нижнего Острова усеяны кабаками, где подают кровь всех видов, вампиры могут занимать высокие должности и жать руку королеве, и никто не считает это неправильным. Но если вдруг окажется, что ты умеешь превращаться в какую-нибудь зверушку, не видать тебе спокойной жизни. Эби смирилась. Она иногда, твёрдо уверенная, что у этого зрелища нет свидетеля — перекидывалась в змею. Ей нравилось... Чувство покоя. Мир упрощался. Её мысли легчали. А потом, возвращаясь к человеческому облику и внезапно слишком тяжёлому сердцу, Эби вспоминала: в Лихонавии ей бы не пришлось прятаться. Теперь не пришлось бы. Но сама мысль о переезде выглядела по странной, но устойчивой причине — запретной. Иногда она слишком ярко представляла себе столицу, разум рисовал с пугающей подробностью дома, лабиринты улиц, и яркие купола дворца. Эби решила, что всему виной некое детское впечатление, забытое, заброшенное. Начиталась книжек, наслушалась историй, и вот… Эби много себе приходилось внушать, чтобы не сойти с ума. Вот и сейчас Эби внушает себе, что в голове нет ни одной мысли. Она не видит лиц посетителей, только смазанные пятна. Свет неярок, но вездесущ, и глаза устают. Болят ноги. Неудобные завязки впиваются в нежную кожу на плечах. Но тело почти не ощущается, каскад движений, тягучий изгиб, поворот, нога, рука, шея — всё это уже несколько часов назад по обыкновению превратилось в какое-то шершавое полотно. Усталость практически неразличима. Только это предательское волнение… Ведь кто все эти люди? Тот вампир, и карауливший у дома тот, другой, что смотрел на неё с трагичной преданностью? Кто они? Эби взлетает наверх, отклоняется назад. Да, это наверняка чей-то дурной розыгрыш. Вот только зачем… ах, хороший вопрос. Очень хороший вопрос. Эби вдруг видит его. Сквозь оранжевую дымку света, сквозь несколько тел, идущих мимо. Того, другого, темноволосого, черноокого. Как его зовут? Оскар-Оскар-Оскар. То ли вороньё кружит, то ли изящная отточенная арабеска взлетает в воздух, то ли заточенный кусок стекла так сладко режет нежное горло. Эби вздрагивает всем телом, но превращает эту слабость, эту оплошность в танцевальное движение. Он называл её Эфой, как и тот, первый. Что за чушь! Какое вздорное имя. Оскар подбирается ближе, но он не один. Что делать? Гулкий прилив страха застревает в ушах. Эби рассматривает эту женщину урывками. Чёрные волосы, огромные глаза, слишком худое лицо, и вообще — груда костей. Эби думает, что такая бы здесь вряд ли прижилась. И от собственных мыслей тошно. Противно. Ничего. У неё до сих пор лежит этот маленький пистолет, пули в котором совсем не фальшивые, а очень даже настоящие. Женщина наклоняется к Оскару. Он кивает. И… Эби делает очередной оборот, и затем видит, что они уже уходят. Почему-то к облегчению примешивается… досада. Как это странно. Как странно! Посетители тоже начинают вести себя не совсем обычно. Кто-то ругается. Вдруг разбивается бутылка. Бам! Бумс! Переворачиваются столы, взлетают вверх искры, ломаются стулья, кто-то валится на пол, другой лезет на третьего, и ругань сменяет воинственные крики. Эби покидает сцену. Она очень быстро меняет одежду, суетливыми движениями смывает грим, и спешит убраться прочь. Ненормально. Вздор. Нелепица! Во дворе её поджидает та самая тощая спутница Оскара. Но… Эби ведёт плечом. Не простая женщина. Какой-то уголок разума шепчет: надо бежать! От раскалённых молний, от боли, от собственного страха. Обернуться змеёй до того, как случится страшное. А что страшное? Что? И что случится? Будет шрам. Уродливый отвратительный… Она думала, что его никогда не свести, а потом оказалось… Эби очнулась. Поток мыслей сменился ровным ходом. Как будто часы. Неправдоподобно ровным. Как будто она листала свои мысли и воспоминания. Вот её детство. Плоское какое-то, излишне яркое, а вот облезлая стена, и она кажется лишней, неуместной, почему-то очень горько смотреть на эту обшарпанную стену. — Ты меня не помнишь? Эфа-а? Проснись. — Что происходит? Кто такая Эфа? Ведьма улыбнулась. У неё глаза были синие, очень синие, но такие нежные спокойные, не как у вампиров. — Это ведь твоё старое имя. — Неправда. Всё это враньё, прекращайте. Эби оттолкнула от себя ведьму. Тело трясло. Молнии, молнии… при чем здесь молнии?Неправда. Нет у неё никаких имён, кроме того под каким она живёт сейчас. Может, жизнь её и не слишком достойная, даром, что за деньги не спит, но… Труд у неё честный, и никто не имеет права так муторно насмехаться над ней. — Попрошу больше меня не беспокоить, — холодным тоном отвесила Эби. — Всего доброго. Она ускорила шаг, запрещая себе оглядываться. А хотелось. Кажется, между лопаток так и остался ползать холодок. Ведьма долго смотрела ей вслед. Что, если прокляла? Эби постаралась успокоиться. Это ничего… Забавная история. Потом она будет вспоминать её со смехом. По дороге проплыла крылатая тень. Ворон взлетел на крышу. Оскар. Да что же с ней творится?! До дома она практически бежала. Всё-таки оглядывалась. Не понимала, чего ожидать. Уж точно ничего хорошего. Да, история пустяк, нелепая шутка, и этот ледяной страх потом забудется, но до чего же холодно. Эби застыла на крыльце, так и не достав ключи. Во-первых, дверь была открыта, а во-вторых, там, внутри, в прихожей — горел свет. Эби вошла так тихо, как умела. Умение это она не поддавала никаким подозрениям. Ну и что с того, что может передвигаться тише, чем поступь паучьих лапок? Не запрещено ведь это законом, в самом деле. Сейчас эта особенность пригодилась. Она застала его врасплох — чужого человека, стоявшего на её кухне, человека со смешными волосами. Она приставила к его виску маленький дамский револьвер и произнесла: — Шевельнёшься, и я выпущу пулю. Понятно? — Предельно понятно, уважаемая Эби. Простите за вторжение. Но так было нужно. Выслушайте меня! Я Джулиан Зиновски. В правом нагрудном кармане лежит моя карточка. Проверьте. Эби нащупала прямоугольный кусок пластика, не отнимая дула. Сыщик. Она что-то слышала про него. Книги, возможно, фотографии в газетах… Он должен носить очки, а над бровью у него маленькая родинка. Эби хорошо запоминала лица людей — тоже её давняя особенность. Рывком она развернула к себе возможного сыщика, нашла родинку, и очки были на месте… — Зачем вы вломились в мой дом? — Потому что иначе вы бы не стали говорить со мной. Уберите, пожалуйста, пистолет. Даже если бы я представлял для вас опасность, вам бы не составило труда от меня избавиться. Эби не понимала о чём он толкует. Она медленно отпустила Зиновски. Он поднял руки и сделал несколько шагов назад, почти впечатав себя в угол кухни. — Вы как-то связаны со всеми этими людьми? — нервно спросила Эби. Пистолет лёг на стол. — Да, — Джулиан кивнул. — Ваши друзья, позвольте мне называть их так, искали вас. Эби опустилась на стул. Её взгляд поплыл по предметам, таким привычным, почти родным, но ни на чём не останавливался. — Друзья… — Прежде чем дойти до самой сути, я должен убедить вас в том, что вы никогда не жили в Шипсии, ваши родители погибли не от Скверны, и ваша память… Скрыта от вас. Джулиан тоже сел, по-прежнему держа допустимое расстояние. Он достал из кармана фотокарточку, положил на стол и подвинул её в сторону Эби. Чёрно-белый снимок хранил образы трёх людей: стоявшая посередине девушка была… была… Эби схватила фотографию и поднесла ближе, впиваясь жадным взглядом, изучая, грызя это чужое, но знакомое, лицо. — Кто это? — её голос осип. — Это вы. На момент снимка, известная как Эфа. — Не может быть. Неосознанно она потянулась к правому глазу, ощупывая свою неповреждённую кожу. У её двойника от верхнего века и почти до края рта шёл уродский кривой рубец. Безобразие. И волосы, что с ними? — Ваша неожиданная спасительница сумела вывести последствия столкновения с лихочарами. Кажется, это была молния? Эби мелко затрясло. Она рывком поднялась, нашарила в шкафчике толстый стеклянный фужер, стакан, и плеснула себе совсем немного. Спиртное обожгло рот, но клубящимся теплом обволокло и погладило внутренности. — Откуда этот снимок? Она уже без особого удивления узнала тех, кто стоял рядом с её уродливой версией: Оскар и этот вампироподобный блондин. — Чуть больше года тому назад Оскар, вы и Олег Лоскавиц, отправились в Чарпин на корабле. Там, привлечённый небезызвестным «кровавым царевичем», вас заснял один студентик. Соарэм знает, что он хотел сделать с этой фотографией, но каким-то дивным образом снимок исчез… Судьбой студента я интересоваться не стал. — А где женщина? Худая ведьма? Разве она не с ними? — Ах, вы должно быть, про Илону. Она позже присоединится к вашим поискам, но как вы понимаете, на момент поездки в Чарпин, вы ещё и не думали пропадать. Эби рвано выдохнула. Всё это какая-то ошибка. — Вы не знаете шипсидского. У вас дома много книг, но ни одной на вашем якобы родном языке. Как же так? — Я… Не помню. Не знаю. — Зато вы отлично знаете лихонавский, говорите на нём чище, чем на островном. Хотя по легенде вас там никогда не было… Дальше. Ваша фамилия. От матушки она вам досталась, так? — Да, — ещё больше бледнея, бросила Эби. Она уже не пыталась бороться. — В Шипсии нет ни одного человека с подобной фамилией, и никогда не было. Анне следовало точнее делать свою работу. Кто такая Анна — уже не имело значения. Голова закружилась, желудок сжался, но не как во время тошноты, а как после нервного истощения. Эби вдруг поняла, что плачет. Не ушёл ли сыщик? Так тихо кругом. Только грохот сердца — на всю комнату. — Вы бы хотели вернуть себе воспоминания? Это очень важно, Эби. Тот, от кого вы бежали… Я бы хотел знать, с чем мы имеем дело. Она молчала. В голове то и дело вспыхивали какие-то образы, разноцветные картинки. Мальчик с чёрными глазами, пустой дом, ворон, розовый смог… Эби закрыла голову руками и попыталась выровнять дыхание. Сыщик опустился рядом. Взял её за руку. Он был очень тёплым, и пах как будто лакомо, съедобно, что вызвало тень усмешки. — Если вы хотите жить как прежде, ничего страшного, мы отступим, и больше вас не потревожим, но подумайте хорошо. Не торопитесь. — Я решила, — прервала его Луан, поднимая голову. — Я хочу вернуть себе память. Джулиан улыбнулся. Потом пришлось вставать, куда-то идти. Транспортом сыщик пренебрегал, а в особенности ночным. Он много болтал чепухи, будто пытаясь развеять тот циклон неразберихи, что ворвался в голову Эби. Конечно, ей было страшно. Да и куда они идут? Ах, к Анне. Точно-точно. Она помнит. Смешная штука — память. Как она только согласилась, ведь со всей очевидностью она теперь видела: теперешняя жизнь ей не принадлежала, а прошлая валялась забытой, иногда дурно попахивая. Эби зазнобило. Что же у неё за жизнь была, если лихочары швыряли в неё заклятия? Связано ли это с тем, что она перевёртыш? Нет, лучше сейчас об этом не думать. Они остановились у ветхой калитки, оплетённой зеленью. В ту же секунду зажёгся свет на крыльце, пятнами размазывая тени по белому одноэтажному дому. Кто-то спустился. Анна. — Прошу. Они прошли по выложенной кирпичом тропинке. Вошли в прихожую. Анна была женщиной среднего роста, сухого и крепкого телосложения, с жидкими, стеклянными волосами мышиного цвета. На её узком лице почти и не выделялись блекло-голубые глаза, как будто проигрывали тонкой россыпи веснушек. Эби считала их, думая о том, что они ей напоминают… Нет, не могла вытащить нужное. Всё заперто. Глухо. Тесные стены беспамятства, а за ними — чернильный жирный страх. Она уже успела сесть, её ладони успели оказаться в чужих руках, прохладных, но сухих, с мозолистыми пальцами. Анна наклонилась ближе. Скучные глаза как будто загорелись ярче, словно отражая невидимую сущность. Рядом тарахтело мурлыканье. Эби отвела глаза, успела увидеть рыжего кота на руках у сыщика, а потом её подбородок осторожно потянули. Снова ничего не осталось, кроме ведьмовых глаз. Бледные тонкие губы зашевелились. Воздух высох, осыпался, как старая краска… Эби услышала пронзительное хрустальное «Феодора!», оно повторилось на разный манер голосами пониже, повыше, тише и громче. Эби выглянула в окно. Подруги звали. Но она не выйдет. Мама всё ещё больна, отец трудится, и ухаживать за ней некому. Потом мама умрёт, и будут какие-то нелепые похороны, дешёвая табличка, чёрная птица, сопровождавшая всю дорогу… Эби впервые оказывается в теле змеи, и это очень страшно. Она прячется в шкафу. Больше никто не зовёт гулять, только этот мальчик из школы с упрямством провожает её до дома, и встречает по дороге в школу. Его родители тоже умерли. У Феодоры есть отец, пускай и пьяница. Она ещё не знает, что убьёт его. Он стал распускать руки. Она устала прятать синяки, тайком убегать из дома, устала от криков. Эби помнит вкус дорогих шоколадных конфет и блеск золотистых фантиков. Оскар становится лучшим другом, пока их не разделяет рано начатая взрослая жизнь. Эби всё помнит. И этого мужчину с кошачьими зелёно-жёлтыми глазами, помнит его серьгу в ухе, помнит каждый труп, что оставался после. Снова Оскар, и они оба погрязли в чужих смертях. Тёмные проулки Кривизины, мокрые гнилые доски на расползающихся дорогах, незыблемый вкус крови. Инга Айврелис, её нежные розовые руки, тихий смех, который снился и успокаивал боль от лихочарской молнии. Эфа становится злее, недоверчивее, и больше нет никакой Феодоры, есть только Эфа, змеиная кожа, острые скорые на расправу укусы, заточенные ножи, сплетённые из чего под руку попадётся удавки, перетёртые лепестки фиолетовых длинноногих цветов с капелькой мёда… Жаркие степи Саато. Оскар что-то скрывает. Нечто зреет. Сотни имён, мест, контрактов. Инга поменяла цвет воды в струях фонтана. Но это уже было, было… Знакомство с Олегом. Люди с ружьями. Корабль. Слепая девочка… Полосатые паруса. Пыльный плащ. Отец вернулся среди ночи, выл, как зверь. Ветер, пахнущий специями, и вездесущий голос, звавший её по имени. Первый поцелуй, очень глупый, с Оскаром. Эфа бежит от голоса, кутаясь в плащ( всё, что она взяла с собой), бежит через лес, и молится как в детстве — помогите моей маме выжить! Избавьте отца от губительной страсти! — молится им всем, глухим, бесплотным, чтобы голос не настиг её, чтобы голос не тронул оставшихся там, далеко позади друзей, не вернулся за ними, сочтя их жизни более интересными… Снова море, скрип верфи, хруст парусов, и запах тухлой воды. Эби не сняла плаща. Вышла в Палазире. Чужой город поглотил, пережевал, но не выплюнул. Анна… Эби Луан. Лёгкое чувство потери, странно смотреться в зеркало, предложенная работа… И, кажется, так было всегда, как эти последние месяцы — танцы ночью, голод чужих глаз, опустошение, деньги. Днём — книги, невесомая тоска, резкий прилив страха, желание спрятаться, а там уже и вечер… Эби очнулась. Тяжёлая, как будто осоловевшая после тягучего сна. Очнулась окончательно.