Уродцы

В тот день, теперь как бы покрытый налётом(сложно поверить, что это происходило взаправду) — в передней крематория толпилось много людей. Хоронили ещё кого-то, кажется, иностранца. Анна потом ушла в соседний зал прощания, не выдержав толп журналистов, всех этих политиканов и рыданий отца. Никто не обратил на Анну внимание. Она села на заднюю скамью, считая людей: их было пятеро. Двое одетых, как солдаты, и действительно, не местные, чужеродные. Они стояли так, что на них больше всего приходился свет от тонких длинных свечей. Анна увела взгляд. У другого — такая же военная выправка, но спрятанный в тень полупрофиль выдавали в нём человека совсем иного положения, как и детали одежды, что успела углядеть Анна. Рядом с ним, опираясь рукой на спинку скамьи, стояла женщина. Её лицо скрывала белая вуаль. А вот последнего Анна узнала. Она успела испугаться, показалось, что его глаза мерцали как две монеты, в самой гуще мрака. Было что-то весьма неприятное в том, чтобы найти себя почти наедине с вампиром в полупустом зале, где так мало людей, и на каждого, если тот сильно голоден или рассержен — уйдёт меньше минуты. Но, пожалуй, блеск был игрой свечей. Это был недотёпа Сима Левски, которым королева крутила как хотела, а он был только рад услужливо вильнуть хвостиком. Анна не понимала, почему он здесь. Но стало тошно. Мысли о вампирах, поднятые по такому мелкому поводу, закружились в хоровод. Когда выдадут прах? Нет, Анна этого не выдержит. И не слишком ли нежничают в их стране с вампирами? Ведь они все — порочные донельзя, совсем далёкие от людей, жуткие чудовища. Дрожь омерзения сбежала по телу. Как-то Анна забрела в их заведение. Там её чуть не слопали. Спасибо, что не успели. Она отделалась сильным испугом и вечным отвращением ко всему их виду. Вообще Аня старалась об этом не вспоминать, но теперь пришлось. И горькая металлическая вонь(ей казалось, все кровопийцы так пахнут) перебивала истинную или нет вонь горелых костей. Папа был бледен. Белый пиджак измялся. На мамином лице так и сидела маска удивлённого ужаса. Урна Пенни досталась красивая… Расписанная цветами, с плотно прилегающей розоватой крышкой. Но никто не говорил о Пенни. Как будто одно её имя в совокупности с тяжёлым бесцветным «была» могло отнять надежду, что произошла бюрократическая ошибка. Или, может, это неуютный мрачный сон, после которого следует проветрить комнату и выпить тёплой воды с мёдом. Так с кошмарами боролась бабушка. Анна зависает на этой мысли посреди прощальной вечеринки(удивительная пошлость), где белые воздушные шары плавают над жирными тарелками и полупустыми фужерами. Она выходит курить на террасу, и вместе с тяжёлой зажигалкой выгребает матовый, почти бархатистый на ощупь прямоугольник с телефонным номером. Как-то всё это бессмысленно. Она уходит в папин кабинет и плотно закрывает дверь, отсекая жужжание голосов. На столе лёгкий бардак, но библиотечные книги собраны в стопку. Забавно. Тут же лежит набор для игры в пуговицы, и с кем только батюшка мог промышлять подобным? Точно не с мамой… Она ведь любила часами готовиться к лекциям, которые давала в местной старшей школе, потом.. Эти дурацкие чайные салоны, и курсы по флористике. Модное увлечение. Достаточно зрелое. Анна сняла телефонную трубку и села на край стола. Пока плыли гудки, она сняла первую книгу со стопки. «Все диалекты шипсидского языка». По ту сторону провода раздался женский сладенький голос. — Это Анна Домино. Передайте сыщику, что уже слишком поздно. Искать больше некого. — Хорошо… Передам. — Всего доброго. Анна положила трубку, оправила книжную стопку. Немного подумав, отыскала чистый лист бумаги и написала: «Прошу не волноваться. Я отправлюсь в Лонкарт. Простите, что не попрощалась как следует. Сверч у соседки. Если будет возможность, навещайте его» Записка легла поверх папиных записей. Анна вылезла через окно, и с тяжёлого карниза посыпались старые, почерневшие ягоды, а с ними обломки веток. Приземление вышло не самым удачным, повело в сторону. Аня оглянулась: не было ли свидетелей её маленького бегства? Ни души. «Нюра. Она у нас дикарка. Но очень тихий и спокойный ребёнок, не то что Пенни». Говоря о младшей сестре — родители всегда смеялись с едва сдерживаемой гордостью. Им нравился её нрав, её яркий, броский характер. Ну, вот, осталось пройти через лес. Там впереди — железнодорожная станция. Скоро будет слышен стук колёс и гудение… Залпы свистков… Итак, теперь, когда она вдали от шума, от голосов, чавканья, всхлипываний и прочего — можно подумать. Кто убил Пенни? Они говорят про ковен. Говорят об этом, даже не называя вслух. Аня видела тело. Пришлось. Никаких признаков насильственной смерти. Сказали, что на теле был найден лепесток, но растворился, стоило его взять в руки. Да, о чём-то подобном Анна читала в бабушкиных книгах. Но что это были за книги? И что именно в них говорилось? Что-то не увязывается. В поезде душно. Её вагон пуст, и от этого кажется, что безлюден и весь состав. Они проезжают под грозовыми облаками, что с торжественной неспешностью пожирают чистоту неба. Потом вдруг поезд замедляет ход. Тяжко, со скрипом тормозит. Анна приподнимается над своим местом. Что произошло? Вокруг раскинулись леса да возлегли пустоши. Они едва отъехали от Палазира. Здесь нет никакой станции. И вот снова — оживает состав, как будто ничего и не было. Анну покрывает с головы до ног иголочками. Нет-нет, что-то здесь не так. Не просто так была эта остановка. Проходит несколько неуловимых минут. Двери вагона распахиваются. Анна сидит прямо. Она сдала табельное, так полагается, когда берёшь отпуск — защищаться нечем. Только, если… Но это против закона, за это положен арест, или вовсе — Анна ясно видит, как её ведут в пустую зеленоватую комнату, читают приговор и поворачивают лицом к стене. Напротив кто-то садится, мягко шурша кожаным плащом. Анна мигает и видит женщину. Её кожа напоминала по цвету драконью кость, а нежно спадающие на плечи медные локоны блестели от влаги. — Здравствуй, Анна. — Там уже идёт дождь? Женщина неосознанно провела белой ладонью по волосам. Полные круглые губы, выпачканные алой краской, пришли в движение — как будто ножом провели по горлу — она улыбнулась. Анна отчётливо, всем телом, вздрогнула. — Меня зовут Нелли Алерт, моя милая, — вампирша сунула руку в карман, достала удостоверение в чёрном переплёте. — Отдел особых поручений. Она вздохнула, пока Аня дотошно сверялась с документом. — Мы ведь с тобой почти одного поля колосья. — Сомневаюсь, — выдавила Аня. Воздух вокруг Нелли Арлет стал холодным, с привкусом свежего снега. Она наклонилась ближе, положила руки на Анины колени. — Мне так жаль твою сестру. Ужасно. Может, тебе нужно, чтобы тебя обняли? — Нет, — Аня застыла, но вложила в голос всю свою оставшуюся храбрость. Иной раз ей начинало казаться, что она никогда и не была храброй. Просто её страх, как и добрая часть других чувств, не работали как надо. — Как хочешь, — Нелли вяло отстранилась. — Ты, наверное, уже догадалась. Девочка ведь не глупая… Анна кивнула. Она на самом деле понятия не имела, о чём речь. Взгляд Нелли оживился. Её мерцающие карамельные глаза сверкнули. Сверкнули и молнии за окном. Через какие-то невидимые щели в окнах повеяло дождевой прохладцей. — Ну так где оно? — Там, где полагается, — быстро соврала Анна. — Боюсь, тут я вам ничем не помогу. Нелли осклабилась. В её дальнейших словах послышалось голодное урчание. — Где полагается, это где, душенька? Анна выдержала её прожигающий взгляд. — Я ничего не скажу, — она почти пропела эти слова, как давнее, древнее заклятие. Проворчал гром, слился с воплем поезда, и огромная сила впечатала Анну в угол между сидением и окном. Интересно, почему именно дрожали окна? — Я могу узнать иначе, раз ты такая упрямица, — пробормотала Алерт. — Попробуй, — фыркнула Анна, которая уже понимала, что спасения нет, и она обязательно умрёт, и сперва пыталась показным бахвальством убить в себе страх. Прохладные пальцы сомкнулись на подбородке. Нелли поймала её взгляд. Вот только… Анна вдруг рассмеялась. Вампирские уловки не действовали на ведьм. — Проклятье, — процедила Нелли. — Что за вздор? Она отпустила Анну. Внимание вампирши рассыпалось, вспышка молнии ещё сильнее выбелила её задумчивое лицо… Анна уловила миг свободы и эту заминку как неожиданный конец каната, пущенный в колодец в самый безнадёжный момент. Одним ровным движением она перескочила сидение и бросилась к двери. Удивительно, что ей хватило скорости сделать это. Кажется, ушибла бедро. Осталось только найти стоп-кран. Должен же он быть где-то? Анна бросилась в другой вагон — такой же пустой. А потом, уже в шатком влажном от попавшего туда дождя, тамбуре, — её сшибло к стене. Перед глазами поплыло, а затем острая боль вспыхнула в шее. Анна дёрнулась. Клыки — отвратительно и отчётливо, она ощущала их чужеродность на своей коже — вошли глубже. Хватка на плечах превратилась в один тугой узел. Анна почти не была в ответе за дальнейшее. Просто какой-то спазм охватил грудную клетку, и сначала показалось, что она вот-вот умрёт, но затем — серый полумрак вспыхнул рыжим светом. Нелли отпрыгнула, шипя и прикрывая глаза руками. — Ведьма, — с лёгкой досадой промолвила она. Анна, уже зная, что скрывать нечего, удержала яркую завесу из света, а потом представила бабушкин дом. Причудливые светильники на террасе, морские раковины и стеклянные фигурки над дверью, их мелодичный нежно-голубой перезвон, белая, обшарпанная дверь… И этого оказалось достаточно. Анну втянуло в пустоту, обдало холодом, потом жаром, и через, возможно, секунду, а может, прошли столетия — её наконец швырнуло на землю. Не очень удачно прошло. Анна застонала от боли. Давно она не практиковалась… Под елозающим телом ожила тихим шёпотом галька. Анна перекатилась, встала на четвереньки, а потом поднялась во весь рост. Её обдало солёным ветром, тёплым, даже в непроницаемой синей темноте. Со стороны города донёсся рокот часов. Полночь. Анна почему-то вся затряслась. С большим усилием она преодолела террасу. Светильник в виде полумесяца — с губами, носом и одним хитроватым глазом — закачался то ли от её шагов, то ли просто так. Пахло колдовством. До сих пор оно жило здесь, хотя его хозяйка, как и хозяйка этого дома, давно… Аня закрыла ящик воспоминаний, оборвав мысль на полушаге. Зазвенели подвески над дверью, и Анна ввалилась в прихожую. Ужас ещё холодил кожу. Но стало немного легче. С опаской она зажгла несколько светильников, и колдовской свет радостно запрыгал под стеклянными колпаками. Дом, приветствуя знакомую кровь, начал понемногу оживать. Анна нашла лоскут чистого бинта и попыталась спрятать то, что теперь находилось на вымытой шее. Что ж, превратиться она не должна. Сколько лет этой Нелли? Вряд ли она ядовита. Анна быстро забыла об этом. Не чувствовала в себе никаких признаков, а ведь те наступали быстро. Она читала, изучала это, почти доводя себя до тёмного иступления. Спать не хотелось. Анна бродила по теплеющему дому(он проснулся после долгой спячки и теперь узнавал себя вместе с гостьей), обнаружила в маленькой оранжереи какие-то зелёные всходы, а проходя мимо излюбленного Пенни в прятках шкафа — вспомнила про их тайник, который они обновляли раньше каждое лето. Интересно, что они оставили там в последний раз, не подозревая, что это действительно последний раз? И теперь совсем точно последний. Анна поднялась на мансарду. Зажгла на ладони шарик розового света, и он покатился, подпрыгнул и завис в воздухе. Анна попала под осуждающий взгляд брошенных кукол, плюшевых драконов и львов, смахнула пыль с узкого письменного стола, за которым Пенни постоянно учила то несметное количество уроков… На пол упала красная канцелярская скрепка. Над столом висела карта, из пёстрой как крыло бабочки, она стала желтовато-коричневой. Анна отошла. Вот они — старые напольные часы. В них, за стеклянной дверцей, они когда-то поставили ларец, и он удивительно хорошо там спрятался. Сокровища менялись из года в год, всего не упомнить: заколки, красивые бусины, цветные прозрачные пуговицы, любовные записки от мальчиков из школы, дохлые насекомые, которых Анна умела увековечивать в смоле… Каждое лето они смеялись над тем, что оказывалось в их сокровищнице, и потом долго думали, что бы положить такого нового. Аня нашарила шкатулку. Ещё не сняв крышку, она ощутила такое неприятное, жгучее чувство, что даже испугалась. Перед ней несбыточная мечта всяких учёных, но они этого никогда не поймут: мост в другое время, канат над рекой, который перенесёт Анну в её шестнадцать, в последнее, ничем не омрачённое лето. Она сняла крышку. Внутри ожило карманное зеркало, тут же разметав по поверхности отражения и вспышки света. Аня безотчётно взяла его в руки. Она заколдовала его однажды. Этакая подделка серьёзного предмета на свой лад. Два слова — вот и всё что требовалось, чтобы заставить зеркало исполнить небольшой трюк. Пенни оно очень нравилось. Потом они решили его спрятать, чтобы никто никогда не узнал. Интересно, работает ли оно? Что хранило в себе зеркало? Какие там прятались слова или звуки? Что, если она сможет услышать смех Пенни? Анна вдруг испытала самый настоящий ужас и убрала зеркало в сторону. В шкатулке лежала самокрутка, труп пчелы в овале из прозрачной смолы, флакон духов, браслет из пластиковых цветов, и… Такая свежая на вид открытка. Анна ухватила её, зачем-то обнюхала, и ей показалось, а может, и нет — самая сердцевина парфюма, который сестра использовала последние пять лет. На внешнем обороте сверкала пристань Эл-Ноша, и надпись в углу подтверждала это: «Эл-Нош, Верхний Остров». Сердце вдруг забилось чаще. Анна перевернула открытку. Моя дорогая Нюта! Длинный Человек, живущий рядом, на возвышении, заинтересован в получении твоего давнего изобретения. Я слышала, как перекликивались сорока с воробьём, и Длинный Человек обязан с этим ознакомиться. Передай ему, пожалуйста. Потому что меня унесет ветром, я уже это знаю, а кроме тебя мне доверять некому. Люблю тебя. Твоя Пенни. 2. На рассвете Анна выбралась к морю. Ей хотелось выбросить зеркало, но она уже «усыпила», запечатав спрятанную там тайну. Превратила в обычную пудреницу, сунула в карман, во внутренний, так надёжнее. Но выбросить хотелось. Анна смотрела то на ленивые перекаты волн, то на краснеющую с каждой минутой, набирающей краску, линию горизонта. Что, если махнуть в Рухелию? Говорят, там иной мир. Зеленоватое небо, прозрачные реки… Драконы. Хорошая музыка. И там никто и слова не скажет, что она ведьма. Ну, может, и припомнят старую вражду, да только лет прошло сколько… Анна не следила за своими мыслями, лишь отмечала, что тело после пережитого — измучено. Ей бы прилечь, может быть, прямо здесь… Нужно отдохнуть, а потом… Потом всё решится. Она найдёт убийцу, она отдаст зеркало(кому только отдаст, пока неясно) или наоборот: отдаст зеркало(кому-нибудь!) и найдёт убийцу. Найдёт зеркало и отдаст убийцу. Ха-ха. Анна услышала чужое приближение. Она обернулась, точно определив с какой стороны идёт звук. По береговой линии шёл человек. Это был Сима Левски. Левски! Анна приготовилась бежать, резко поднялась, не помня, когда успела сесть. Под ногами зашуршал песок. — Постойте! — Левски замахал руками. — Я ничего вам не сделаю, Анна! Не уходите. Она позволила ему приблизиться. Больше ведь ничего не скрывала. Ничего не таила. Будут ловить? Пусть. Ей уже всё равно. Зеркало она им не отдаст. — Чего тебе? — грубо спросила она. Левски застыл на расстоянии двух шагов. Анна, щурясь, подумала, что, возможно, ошибалась в нём. Но это было мимолётное впечатление, слишком внезапное и недозрелое. — Я здесь… Вы знаете, я никогда не любил врать, — он замялся. — Меня послали к вам, чтобы выведать, куда вы дели полученные сведения. — Не твоё дело. И ничьё дело, кроме меня и моей убитой сестры, — проговорила Анна. — Убирайся прочь. — Тебя ранили? — Левски шагнул ближе, и его взгляд был обращён к её шее. — Укусили. — Нелли, — с осязаемым чувством вины пролепетал Сима. — Я… Приказал не доносить до служб безопасности о том, что ты ведьма. Сейчас об этом знают только я и… она, как ты понимаешь. — Как трогательно. — Не знаю даже как сказать, но… Я никогда не был предан королеве. — Зачем ты говоришь мне это? — Потому что мне нужна помощь. Анна покачала головой. Мир тоже закачался, её повело. Рядом оказался Левски, помог ей устоять. Сил оттолкнуть его не осталось. — Помощь? Какая. — Устранить эту лживую государственную систему, убрать королеву, и… — Вот именно. И? Что ты сделаешь дальше? — Поэтому мне и нужна помощь, человека здравого, с холодным и ясным умом. Анна начинала испытывать новый виток раздражения. — Это не ко мне. — Как раз наоборот, — горячо противился Левски. — Мой пост был удобен для наблюдения, и я делал свой выбор годами. — С чего мне тебе верить? И я себя плохо чувствую, уходи. Она сама начала отходить к дому. Какая-то жалкая, разбитая. Нелепый спор вынул из неё все жилы. Сердце только барахталось, как в последний раз. Всё утопало в лучах солнца, и оно вспыхивало под веками, Анна закрыла глаза, шагала наугад. В училище они маршировали. Раз-раз-раз… Тело каменело. Лёгкие жгло. Левски её оставил. Какое облегчение. Безумные речи. И она ему не верила. Анна добралась до уборной, как во сне. Пол уплывал, вращались стены. Тошнота сопровождалась скачущим звоном в ушах. Наверное, подхватила речную лихорадку. Кажется, эта глупая двоюродная тётка по линии матери, что припёрлась на похороны, переболела ей недавно. Анна смогла доковылять до дивана в гостиной. Оказалось, её знобит. Она завернулась в плед, не помня где оставила куртку. Там ведь лежало что-то важное… Память тоже качало и трясло. Пенни смеялась, и смеялось, клокотало пламенное море. Волны набрасывались на берег и отползали, обнажая прозрачное мелководье, розовые раковины, белые плоские камни и зелёно-синий пушок водорослей. Вот красный, будто раскалённый песок плаца, и Анна бежит, ни о чём не думая, в ухо гудит ветер, и в танцующую ленту превращается огибающий площадку лес. Нелли улыбается, как будто ножом по горлу. Как будто ножом по горлу. Пенни вываливает учебники из портфеля, вылавливает тонкий листок. Она хихикает, садится как можно ближе, обдавая запахом весеннего воздуха. Её шёпот немного раздражает. Пенни читает анонимное послание вслух, тычет Анну под рёбра. Потом они смеются вместе. Долго, до болючего спазма в грудной клетке. Сердце вылетает, горячее и громадное. Оно возвращается назад смиренным и пустым. Скучно, едва различимо постукивает. А потом смолкает насовсем. Анна ждёт, ждёт, ждёт. Но ничего не происходит.