Уродцы

Мерзкое видение вытащило Анну из дремоты. Или это был обморок? Она вздрогнула, страшно, всем телом, и обнаружила, что лежит на полу. В ногах валялся скомканный плед, и порывы ветра беспокоили незапертую дверь. Аня поднялась. Ей далось это легко. Странно. Она ощущала горячую ломоту каждой мышцой, но, оказалось, в ней наоборот прибавилось сил. Видимо, долгий сон после пережитого… Аня застыла в прихожей. Доносились вопли чаек, отдельно от них бурчало море. А недавнее прошлое уже покрылось пылью, и Аня с трудом припомнила зеркало и открытку. Что та значила? Потом приходил Левски. Нелли! Нет, та была до, ещё в поезде. Анна встрепенулась. Кто-то шёл. Торопливые шаги сменялись паузами, как будто человек останавливался, но продолжаясь, нарастали в громкости. Вообще звуки в этот день имели странные свойства. Анна постаралась переключиться, но ей мешал этот человек, ведь он явно шёл в сторону её дома. Пришлось выйти на крыльцо. Солнце, прикрытое небесными пеленками, отозвалось резью в глазах. Чуть позже прибавилась внезапная головная боль. Анна отмахнулась от этих симптомов, разглядывая человека, что вышагивал по берегу. Он был одет слишком тепло, но прятал глаза за рыжеватыми стёклами очков. Удачно упал свет, и Аня увидела какие у незнакомца волосы. Это был Джулиан Зиновски. Анна попятилась. Что он здесь делает? Тук-тук. Тук-тук. Это ещё что за звук? Глухие далёкие удары, словно очень частая стрельба из охотничьего ружья. Анна ощущала все запахи бабушкиного дома, и видела каждую песчинку, занесённую на порог с пляжа. Удары приближались. Теперь они звучали трепетно, но ярко, почти глушили шорох замедлившихся шагов. Джулиан действительно медлил. Он ощущал ещё на подходе к террасе, это терпкое и тяжёлое дуновение воздуха. Не чужое присутствие, но как будто человек ушёл и оставил свою тень. К тому же, он отчётливо чувствовал на себе чей-то взгляд. Но подтверждений этому не нашлось. Окна были неподвижными. И всё-таки… Джулиан заметил, что боится. В тишине отчётливо звякали побрекушки, развешенные над террасой, над неровным, подвижным небом гоготали чайки. Женщина, живущая напротив Аниного дома, сказала, что та уехала… Нет, всё началось с кота. Рыжика Джулиан увидел в чужом дворе и решил навести справки. Вышла белокурая полная тётка и доложила: «Так она уехала к своей бабушке, кажись, на море. Но меня память подводит, могу наврать. А вы и впрямь сыщик? Ну а кто знает, может, ухажёр у Нюты завёлся, давно пора…» Дальше было совсем просто. Несколько звонков, несколько писем, и вот — глухое побережье Ланкарта, и эта неправильная чудовищная тишина. Джулиан постучал. Ему никто не ответил. Он потянул на себя дверь, и та неожиданно распахнулась. — Не подходи близко, — голос Анны, зазвучавший из глубины дома, звенел от напряжения. — Кажется, я подхватила лихорадку. — Тебе вызвать врача? Джулиан нашёл её на вершине лестницы. Она сидела на ступенях, сцепив пальцы на коленях. — Обойдётся. Я ведьма, и знаю, что делать. — При речной лихорадке наблюдается зеленоватый тон кожи, а твоя, напротив, совсем белая. Даже отсюда видно. Уверена, что не ошиблась в диагнозе? Анна медленно покачала головой. — Зачем ты здесь? Джулиан положил ладони в карманы куртки. Под пальцами задребезжала мелочь, нашёлся фантик от фруктового леденца, и намекнула о своём присутствии старенькая отмычка. Зиновски перебирал хлам в кармане и раздумывал над ответом. Сказать прямо, как есть? Или пойти кривым путём? — Я не знаю, что со мной, — вдруг бросила Аня, и странная гримаса сверкнула на её лице. Она стремительно, слишком стремительно, вскочила. Тогда Джулиан заметил, как блестели её глаза. В них чудилось нечто звериное, вычурное. Подходящих слов не находилось, и снова этот тихий, непонятный страх. Джулиан зачем-то поднял руки. — Расскажи, что ты чувствуешь. Анна поднялась на ещё одну ступеньку выше, в лохматую тень. Но это не помогло: она всё ещё выглядела чужой, неправильной. Зиновски опустил руки, чтобы скрыть прокатившуюся по ним дрожь. — Я слишком много слышу. — Например? Анна облизнула губы. — Я слышу биение твоего сердца. Знаю, что тебе то и дело становится беспокойно. Удары учащаются. — Что ещё? — тихо спросил Зиновски. — Всё болит, — выпалила Аня. — Но не как обычно, не так, как должно… Она поморщилась. — Что это за парфюм? Ты пахнешь чем-то съедобным. Джулиан выдохнул. Потрясение, вызванное одной единственной догадкой, окутало его холодом. Но нужно удостовериться. — Я более чем уверен, что пахну так только для тебя и… для подобных тебе. — Что это значит? — Расскажешь, что вчера было? Аня вновь осела. — Вчера… Да, было ведь это вчера. Но как будто совсем давно. Хоронили. Потом… Дома у родителей. Я планировала уехать ещё несколько дней назад, думала, что нормально попрощаюсь. Не смогла. Потом был поезд, и… Голос Ани дрогнул. — Нелли Алерт. Ты знаешь её? — Трудно её не знать. — Ты знаешь, кто она? — Да, послушай, Аня… — Проклятье! Я совсем забыла! Шифр, зеркало. Где это зеркало? — Аня! — Ну что ещё?! — Она укусила тебя? — Кто? — Нелли? — Ну, укусила разок. Но всё зажило, ни следа не осталось… Ты послушай, я нашла то, что им нужно. — Аня. Ты не больна. Я, кажется, знаю, что с тобой. Она долго сидела, не двигаясь. Потом качала головой. Джулиан отвернулся. Он не знал, что положено говорить в таких случаях. — Этого… Я не могла предвидеть. Неужели? Он увидел, как Аня ощупывала шею. Её взгляд застрял в одной точке, где-то в стене, к которой прислонился Джулиан. — Это конец. Вот и всё. — Нет, не нужно… Всё не так плохо, — слабым голосом начал Зиновски, но оказался прерван холодным хохотом. Анна в один мах преодолела ступени. Её глаза казались наполненными снегом и серебром. Джулиан онемел. — Заткнись. Заткнись! Ты даже не представляешь, что это значит для меня. Лучше бы я сдохла. Уходи. 2. Он ушёл. Анна смогла сделать выдох, но тот, и она заметила это с опозданием, не принёс никакого облегчения. Чтобы разрешить свою судьбу, разложила карты. Гадала прямо на полу. Ни свечей, ни трав, ни камней. Она была одинока. Только колода и её незатейливый шёпот. Выложенная тройка разгневала Аню: солнце, колос, дитя. Как будто её жизнь не закончилась, как будто ровным счётом ничего не случилось. Удача, новые начинания, и… Что там означала третья карта в сочетании с предыдущими? Радость? Какая уж там радость. Анна убрала карты и прислушалась. Ветер затих. Что держало её в прошлой жизни, ну, если подумать? А думать здесь положено со всей ответственностью: не просто мазнуть по поверхности взглядом, а расковырять толстую неприглядную корку, за которой… быть может? Анна отчаялась увидеть себя и значимость этого маленького щуплого «себя» за насыпью, за напылением не сочетающихся между собой определений. Она помнила все эти будничные истины, вкус которых теперь был приближен к мертвечине. А что такое мертвечина — Нюта теперь замечтательно знала. Она несколько раз укусила себя за палец, пока пряталась от глупенького сыщика. Ведь кто она теперь, если не труп? Теперь и служба, и всё остальное — потерянные коренные зубы, о которых следует лишь горько вздохнуть и забыть. Анна несколько раз прошлась по комнате. Время тащилось, и она пыталась его поторопить. Конечно, тщетно. Вспомнилось зеркало, и открытка. Перечитав написанное, Аня пожалела, что так просто вышвырнула сыщика. Это ведь какая-то загадка? Давайте взглянём свежим, мертвецким глазом, может, поднесём к солнечному, столь недружелюбному свету… В загадках Анна плоха. Но ей стоило подумать об этом раньше. Теперь кто остаётся? Левски да и тот под символом жирного сомнения. И маятно, маятно до невообразимых пределов. Анна так и не определила, что же лежит в истоках этой черноты. Может, дважды непринятая ей реальность? сразу за смертью Пенни — её собственная гибель. Она думала об этом, варилась в до дурноты неотличимых друг от друга мыслях. Даже не заметила, как черная стрелка настенных часов трижды коснулась двенадцати, не заметила, что так и не сменила позы, не заметила чужого присутствия. 2. Олег не вполне понимал, какую мелодию ему всучили. Что он должен играть для этой… Овампирившейся ведьмы? Редкий случай. — Мне всё равно, — повторила Анна уже в пятый раз. — Я ничего не хочу. — Противоречие, — заметил Олег. Он немного покружил по комнате. Здесь пахло едва ли жизнью, но волшебством, и пылью. Олег замер за спиной у Анны. Она сидела на полу, устроив подбородок на подобранных к груди коленях. От неё несло голодом. О, ни с чем не спутать. — Знаешь, я ведь тоже не родился кровопийцей. — Плевать. — Нет, ты уж послушай. Я не имел представлений, что со мной, ни малейших. Почти всё детство я провёл в окружении целителей. Какими только снадобьями меня не пичкали! Я перестал есть, пить, капризничал. Находил утешение в музыке. Старался не попадаться никому на глаза. Ведь… У всех делались такие страшные лица! Дальше становилось хуже. Мучительные боли. Бессонница. Я подсел на «солнечную пыль», спускал на эту дрянь все карманные деньги, сверх того платил владельцу притона, чтобы он не проговорился. Ведь это дело неслыханое! — Почему? — в голосе Анны просквозил намёк на любопытство. — Потому что я царевич Лихонавии. Олег Лоскавиц. — Какой кошмар. — Разумеется! — И никто не видел… Не понимал? — До случая на пиру. Так как я не принимал свою суть, ибо не знал о ней, я жил в строгом воздержании, и это… Свело меня с ума. Я напал на дворцового служащего. — Это был казначей, — раздался мягкий голос Эби. Анна вскочила. Её лицо вытянулось. — Эби? — Хватит дурковать, ведьма, — всё с той же обходительностью начала Эби. — Нужно искать убийцу. — Что ты здесь делаешь? — спросила Анна. Она посмотрела на Олега, и тот пожал плечами. — Она не могла остаться в стороне. — Давай, соберись с духом, выпей крови или что там нужно сделать, и вперёд. Джулиан ходит снаружи, очень волнуется. Олег ожидал, что Анна разозлится. Он мог представить, каково это: потерять так много, а потом ещё утратить своё единственное право — право на одиночество. Но она лишь неловко отвернулась, ничего не сказав. Её плечи задрожали, а потом застыли. Анна вздохнула прежде чем развернуться обратно. — Хорошо. Олег улыбнулся. — Схожу за нашим сыщиком. Через несколько минут все собрались в гостиной вокруг двух предметов. На тяжёлом дубовом столе лежала пудреница и картонная открытка. Джулиан выслушал Анну, и только потом потянулся к открытке. Его пальцы застыли: «Можно?» — он бросил взгляд на ведьму, и она кивнула. — Прочти вслух, — добавила она. Джулиан прочистил горло. — Моя дорогая Нюта! Длинный Человек, живущий рядом, на возвышении, заинтересован в получении твоего давнего изобретения. Я слышала, как перекликивались сорока с воробьём, и Длинный Человек обязан с этим ознакомиться. Передай ему, пожалуйста. Потому что меня унесет ветром, я уже это знаю, а кроме тебя мне доверять некому… Олег не сдержал усмешки. Это, конечно, шифр. Но кто такое разберёт? Нужно быть безумцем — Я поняла только одно, — заговорила Анна. — Длинному человеку нужно зеркало. Но кто он? — Живущий рядом, на возвышении… — пробормотала Эби. Она попросила передать ей открытку. Олег склонился над её плечом. Он хмыкнул. Ясности не прибавилось. Джулиан подошёл к занавешенному окну. Он не решился трогать штору, а потому выглядел забавно, стоя перед глухой лазурной тканью. — Бриэн. Это для него. — Бриэн Чалси? Президент Верхнего Острова? — зазвенел голос Анны. — Ну, конечно! Живёт рядом, это ведь соседняя страна, ближе не придумать, а возвышение на прямую указывает… — Она оставила прямую подсказку, — продолжил Джулиан. — Картинка на открытке выбрана не просто так. — Точно, — протянула Эби. — Тогда кто такие сорока и воробей? — Этого я не знаю, — сконфузился Зиновски, развернувшись. — Не думаю, что здесь это имеет несущее значение. Куда больше меня тронула последняя строка… Он замолчал и адресовал эту паузу Эби, хотя она того не заметила. Она положила открытку на стол. — Скоро меня унесёт ветром, — сказала она, цитируя послание. — Несложно догадаться. — Двоякое, очень изящное предсказание. Да, именно предсказание. Она знала, что погибнет. И ветер здесь не только потому, что… Прости, Анна. Но ветер! Тот, что пахнет специями, и тот, что приносит злых духов. Но мне кажется, мне кажется… Он говорил всё тише и неразборичивее, а потом и вовсе затих. Его лицо побледнело. Олегу почему-то стало не по себе. Он заметил, как напряглась Эби, не упустил из виду мелькнувшую боль в заледенелых глазах Анны. Ему было не понять, что за ветер такой блуждал по островам, и почему сыщик забился в угол. Джулиан почти сливался с креслом и безотчетно вертел в руках очки. Олег впервые видел его глаза. — Так что теперь? Нужно отдать эту штуку президенту. Казалось, что так он вытащит всех из ступора. Олег оглядел лица присутствующих. Нет, никто не сменил свою хандру на решительность. Никто даже не пошевелился. — Ритта Бехтет, — заговорил Джулиан. — Так звали мою лучшую и единственную подругу. Я до сих пор не знаю, кто это с ней сделал. Но я уверен, что это не самоубийство. Тогда тоже… Гулял ветер. Он поднялся из кресла и вернулся к столу. — Я знаю, кто сможет без лишнего внимания передать это Бриэну. Пудреница исчезла в одном из многочисленных карманов его куртки. — Как только мы узнаем, что скрывает это зеркало… Прольётся свет на череду всех этих убийств. Я буду держать вас в курсе. — А мне что делать? — вскинулась Анна? — Не высовываться. Джулиан покинул комнату, как обычно, не размениваясь на прощания и остальные формы любезности. Олег проводил его задумчивым взглядом, и только тогда обратил внимание на зеркало. Дело было не в его резной раме, и не в том, что оно слегка криво сидело на стене… Олег приблизился, желая убедиться: эти два неестественных блика, откуда они, к чему принадлежат? Будь Олег человеком, по его коже бы сейчас сползли мурашки, ведь он отчётливо ощущал чужое присутствие. Хотелось ударить по зеркалу или перевернуть его другой стороной. И почему-то хотелось сказать вслух(но так, чтобы никто не услышал, не обернулся) «Нелли». Он силился не думать о ней, не вспоминать. Так почему сейчас? Олег поднёс пальцы, и его отражение повторило жест. Блики приблизились. Две маленьких вспышки, две крошечные звезды. Олег желал удостовериться, что это видит не только он, позвать кого-нибудь, но свинцовая тяжесть наполнила рот, и наружу не вышло ни звука. Олег прикрыл глаза, коснулся зеркала. Ничего, разумеется. Приближение страха он ощутил раньше чем понял это. Одёрнул руку, открыл глаза. Его обняло смешанное чувство облегчения и досады. Всё теперь было в порядке. Ничего потустороннего. Блики исчезли.