Уродцы

Теперь ей снился этот голос. Он звал её, перетасовывая все три имени. Он приближался, нарастал, а потом рассыпался снежной крупой. Эби просыпается от этого холодного чувства и ещё долго лежит, не шевелясь, а только вслушиваясь. Когда они вернулись в Палазир, их встретило густое недовольство со стороны оставленных Илоны и Оскара. Заслуженное, наверное. Эби ворочается в постели, но потревоженный сон не возвращается. Она встаёт, выходит из комнаты. Внизу — там где в лохматой темноте прячется гостиная — шелест страниц. Эби спускается, уже наверняка зная, кто там, но в угоду привычкам из прошлого, ступает совершенно беззвучно, окуная себя в глухую тень. Заколка, что держала её волосы, ложится между пальцев и за мгновение, под мягким толчком пальцев, превращается в нож… Шелест давно стих. Становится даже не по себе: вдруг, это был не Оскар? Эби кружится на месте, но никого не находит. Ещё несколько шагов, и приходит понимание: теперь её видят, кто бы там ни был, он уже знает о её присутствии. Тело вспоминает раньше чем разум, и теперь оно всё — сплошная натянутая жила. Эби видит оставленную раскрытой книгу, и поздно понимает, что попала под стелющийся из окна свет. Но она готова. Она помнит, каково это, и когда некто настигает её, Эби успевает развернуться. Нож безмолвно застывает под горлом. Взгляд находит знакомые темнючие глаза. — Оскар, — выдыхает Эби. Он был безоружен. Она убирает нож и качает головой. — Ты не можешь быть уверена, что это я, — останавливает её Оскар. — Что? — Ничего, просто задай вопрос, ответ на который могу знать только я. Эби задумалась, изучая его сосредоточенное лицо. Уж не спятил ли он окончательно?.. Но ладно, вопрос так вопрос. — Моё первое имя. — Слишком просто, — поморщился Оскар. — О! Вот оно как. А не потому ли, что ты просто не знаешь… — Феодора. Спроси ещё что-нибудь. — Что я хранила на протяжении всей нашей дружбы? Что-то, что практически не имело никакой материальной ценности. Оскар нахмурился на секунду, а потом его лицо разгладилось. — Фантик. Золотистый фантик? — Да. Теперь объяснишь мне, к чему это представление? Оскар отступил и бросил взгляд на книгу. — Голос, что ты слышала. Я знаю, кто это. Ну, не знаю конкретно, но это один из самых коварных представителей человечества. Если их только можно называть людьми… — Ну? — Это рухелит. Дух, как принято говорить в народе. Эби при слове «рухелит» вспомнила невзрачный учебник по истории, который годился лишь на то, чтобы хранить гербарий между плотных желтоватых страниц. — Это что-то из древнего мира? — Что? Ты думаешь, Рухелии больше не существует? — Я ничего не помню об этом. — Они всегда были немного отрезаны от нашего мира… У них совершенно иная культура, исключительная история. Когда-то наши страны неплохо ладили, я имею ввиду Лихонавию, которая тогда ещё называлась… — Нулакией, я это знаю. А потом случилась война, и всё пошло наперекосяк. — Это слабо сказано, — усмехнулся Оскар и повалился обратно в кресло. — В общем, тот голос — это один из рухелитов. А они могут принимать любой облик. — Какое-то безобразие, — пробормотала Эби. — Нам с тобой доступно только два. — Спасибо и на этом. Но я серьёзно, Эби. Будь осторожна. — Ты думаешь, он может вернуться? Оскар промолчал. Хотя, разумеется, его взгляд на всё ответил. Эби со вздохом села на против. Неужели это всё дело рук одного какого-то духа? Нужно разложить по порядку. Он организовал кружок по ловле одной конкретной ведьмы, умело воспользовавшись тем, что «розовая смерть» набирала силу и расширяла охват. Он использовал силу незрячей девочки. А теперь… Теперь Нижний остров охвачен страхом перед неким ковеном. И блуждают мнения, что его последовательницы находятся под эгидой Бриэна. Зачем? — Изначально его целью была Василиса. Почему? Оскар поднял взгляд от страниц. Он уже успел погрузиться в чтение. — Я не знаю. Эби вновь окунулась в раздумия, и не заметила, как провалилась в сон. Её покой прервал стук двери где-то наверху. Она встрепенулась. Оскара не было. Книги, которую он читал, тоже. За окном посветлело. Любимый час, когда темнота редеет, но солнце ещё только готовится к выходу. На островах ослепительные, жестокие рассветы. Алые, как арбузная мякоть, небеса, и ломкое ощущение затаившейся в них вечности, а потом — чудовищная синева, если, конечно, не обещали дождь. Эби покинула отель через балкон. Она спустилась с помощью водосточных труб. Разговор с Оскаром не смог напугать её, только усилил желание найти того, кто виновен в этом несуразном бардаке, в который превратились их жизни. И что теперь? Где она будет искать эту бестелесную сволочь, у которой даже нет имени? Эби прошлась по главной улице. Небо раскраснелось. Город оживал. Проснулось чувство голода. Эби зашла внутрь одной из забегаловок. Она долго смотрела на меню, не обращая внимание на беззастенчивый взгляд продавца. Видимо, его смущала ночная сорочка, поверх которой Эби просто накинула плащ. — Я буду… Это ведь курица, правда? — А вы читать не умеете? — Я из Лихонавии. — Оно и видно. — Хорошо. Тогда я буду это, а ещё… Ежевичный сок. Она вытащила кошелёк, чтобы расплатиться, но в этот момент с улицы донеслись крики. Эби обернулась. Что случилось? Она вышла наружу и тут же примкнула к стене, в неосознанном жесте прикрывая голову. Небо было чёрным от птиц. Никогда ещё Эби не доводилось видеть такие огромные стаи. Люди вопили. Туча из птиц пронеслась над ними. На землю падали листовки. Некоторые приземлялись на козырьки лавок и магазинов, другие липли к стёклам окон. Испуганные крики сменились тревожным ропотом. Эби видела, как грубиян, что только что отчитывал её за плохое знание языка, опустился на колени и раскинул руки. — Всемилостивый Соарэм! Защити нас, грешных. Эби подняла одну из листовок. ХРАНИТЕ КОРОЛЕВУ, ЕСЛИ МОЖЕТЕ МЫ ВЫХОДИМ НА УЛИЦЫ НАС БОЛЬШЕ, ЧЕМ ВЫ ДУМАЕТЕ — Мы застали удивительное время, — сказал чей-то приятный голос. Эби спрятала листовку в карман и обернулась. Он был значительно выше. Весь насквозь как зимний день. Длинные волосы, выглаженная рубашка. Он напомнил кого-то. Да, одну из танцовщиц. — Безумное время, — сказала Эби. — Поэтому и удивительное. Вы собирались поесть? — Вы следили за мной? — Конечно, я следил за вами, — он улыбнулся, вероятно, самой своей обезоруживающей улыбкой. Но на Эби она не подействовала. — Вы знакомы с Анной Домино, и я слежу за всеми, кто пересекается с ней лично. Видите ли, это моя работа. — Кто вы? — Сима Левски. Эби настороженно изучила его лицо. — Мы не встречались раньше? — Нет. Меня вот что смущает, и я обязан вас предупредить… Лоскавиц очень близко заобщался с Нелли Алерт. Вы знаете, кто такая Нелли Алерт? Давайте сядем за этот столик. Она служит королеве. — И она обратила Анну в кровопийцу. — Ох… Вот проклятье. Это правда? Глаза Симы наполнились печалью. Эби кивнула. — Вы… Могу я доверять вам? — Думаю, да, Эби. — Вот что я поняла. Тот, кто убил Пенни, он убил и остальных. И теперь вот что важнее всего, не дать ему приблизиться к Анне. Эби споткнулась. Почему она говорила об этом? Почему ей было так легко в компании этого Левски? Да, он был так открыт и безупречно вежлив, и, кажется, совсем не презирал ведьм. А ведь понятное дело, что те ни в чём не виновны. Нужно спросить его об этом, пусть пройдёт последнюю проверку. — Вы ведь не думаете, что ведьмы хотят начать войну? — Вы имеете ввиду тёмный ковен? — Левски пододвинул ей тарелку с чем-то тёплым и пряным и принялся наполнять бокал. — Это сок, — поспешил заверить он. — Нет, я так не думаю. Их волнуют строгие правила, которые были приняты в законодательства, правила, запрещающие их суть. Вы ведь знаете каково это, Эби? Он чётко выговорил её имя, но сделал это так искусно, что наружу вывалилось прежнее. — С чего вы взяли? — Эби утопила нервную усмешку в напитке. Тёплый землистый вкус ягод смешался с её животным ужасом. Левски откинулся на спинку стула. Ему на лицо паутинкой соскользнула прозрачная прядь волос. Сима смотрел на Эби внимательно, уже всё давно зная, и лишь смакуя приговор. — Вы ведь чужая здесь. Ваш островной звучит ужасно. — Ах, это да, ха-ха! — Эби подмигнула ему и набросилась на еду. С другой стороны никто не запрещал иностранцем жить здесь. Иногда приходилось защищать себя, но и это совсем не удивительно. Сима немного преувеличивал. — Я позабучусь об Анне. Но вы ведь понимаете, что основная опасность теперь — это ваш верный сыщик? — Почему вы не сказали сразу? — Эби схватила салфетку и поднесла к губам. Левски ломаным жестом обернулся, будто кто-то его окликнул. С лица смылась показная беспечность. — Потому что… Вполне вероятно, вы мне бы не поверили. — Я и не верю. Мне кажется, вы ошибаетесь, Сима. Джулиан не представляет никакой угрозы. — О-о, вы не понимаете, — Левски схватился за голову. — Вы не понимаете, и это самое страшное! Он ничей человек. Он родился на верхнем острове, а сейчас живёт в королевстве. Он не разделяет политику Анники, но и не спешит вернуться на родину. Какие его идеалы? Кому он верен, Эби? Я не знаю. Но когда человек не принадлежит никому, он принадлежит всем сразу. — Чепуха, — отрезала Эби. Она начала подниматься, но была остановлена. Левски прижал её ладонь к столу. — Следите за ним. Иначе всё пропало, вы понимаете? Всё. Эби высвободила руку и широко улыбнулась. — Позвольте узнать, Сима, кому принадлежите вы? Он не думал долго, но ответ прозвучал ровно, как давно взвешенный. — Своей родине. — Это очень мило. Вы хотите предотвратить войну? Так вперёд! Почему этим занимается кучка чужаков? Что вы делаете? Следите всё, вынюхиваете… Вы точно вынюхали, где я работала прежде. Вот что я скажу. Последние два месяца к нам постоянно захаживали гланцевцы. Что они здесь делали? — Война уже идёт, Эби, — отчеканил Левски, поднимаясь. — Я знаю, кто вы, — он обошёл стол и бросил совсем тихо: — Я никому не скажу. «Вот дерьмо», — Эби запахнула плащ и обернулась, сердитыми глазами ища Симу в толпе. Его нигде не было. Проклятый кривляка. Эби понимала, что «я никому не скажу» завуалированное «следи за Джулианом». Понимала и ненавидела. Она выругалась сквозь зубы, напугав убиравшего со стола официанта, и пришлось выдавить из себя извинение. Эби зашагала в сторону Жемчужины, готовя целую груду оправданий. Но в номере её никто не встретил. Оскар спал, а остальные попросту куда-то делись. Сил переживать за Олега и Илону — не осталось. Эби уснула моментально, и ей ничего не снилось.