Уродцы

Олег вспомнил, что его прокляли ещё в детстве за деяния матери. Агнесса отомстила за мужчину, которого любила. Но знала ли она, что её месть оказалась намного изощрённей? Олег уселся поудобнее с улыбкой, обращённой к невидимым зрителям: спасибо, что пришли! Будь я человеком, обычным человеком, таким как Джулиан Зиновски, у меня была бы надежда на смерть от жажды или голода. Будь я ведьмой, придумал бы, как выбраться. Но я сижу здесь, лишённый утешения смерти, и лишённый всякого способа найти выход. Чудовищно! Олег вздохнул и будто ощутил, как они уходят, его выдуманные зрители и слушатели. Он один. Зеркальный лабиринт — это змея, пожирающая себя за хвост. Поистине пытка. Нет никакого разнообразия, никакого развлечения. Он вспомнил историю про узника Нулакии — мятежного принца-неудачника, которому тюрьмой стала случайная комната во дворце. Историки перевели найденные дневники — принц излагал мысли на отдельных листках и разбрасывал где придётся, поэтому не всё сохранилось. Наверное, Олег и вовсе бы не вспомнил этих глупых записей… Но что может быть хуже зеркального лабиринта? Олег жалел себя. Искренне упивался этим чувством, как ребёнок. Иногда он слышал голоса(резкие всполохи слов, ничего конкретного), а иногда — музыку. Поначалу вздрагивал, вновь начинал ходить туда и обратно. Впрочем, в этом тошном месте подобных определений не существовало: зеркала были черны от непроницаемого мрака, и в них мелькал один и тот же призрак. Олег старался не замечать его. Научился сидеть с закрытыми глазами. И вскоре перестал обращать внимание на музыку, и голоса, и шум шагов. Всё равно оно исчезало, стоило только прислушаться. И когда раздался сладкий хруст стекла. Это удивительное «брямс!», разлетевшееся на маленькие прозрачные ноты, и долгий отголосок звона — Олег лишь улыбнулся выходке своего ума. Нет, он не будет открывать глаза и проверять. И этот вспыхнувший свет, проникнувший даже под закрытые веки, ему показался. — Ты ранен? На этот голос Олег не мог не отреагировать. Оскар? — Я в полном порядке, — он тут же вскочил и схватил Оскара за предплечья. Нужно было убедиться, что это не выдумка, не видение. Оскар не исчез и не пропал. Смотрел только слишком внимательно, трогательно затаив дыхание. Его сердце стучало быстро-быстро. Олег смутился. — Но как? — Твоя подружка нашла меня, пока я попусту тратил время, блуждая по дворцу. Я думал, Левски… Сделал что-то с тобой. — Он сделал. Я чуть было не убил тебя! Оскар опустил глаза. — Меня больше беспокоило другое. Олег не стал допытываться. Ему хотелось поскорее выбраться из этого ужасного места. Они вышли сквозь дыру в стене в спальню, которая с пронзительной точностью воскресила в памяти самую неприятную ночь в жизни Олега. — Нелли? А... Она ведь не здесь? — Она сказала, что наконец свободна и больше не намерена находиться в этой стране больше положенного. — Надеюсь, наши пути с ней никогда не пересекутся, — сказал Лоскавиц, стараясь больше ничего не вспоминать. Ему нравилось понимающее или задумчивое молчание Оскара. Сейчас оно подходило куда больше чем чья-бы то ни было болтовня. Да, скажем и сам Олег грешил этим. Но теперь он не стремился заполнить тишину громким голосом, потому что не боялся быть оставленным и забытым. Ведь Оскар всё-таки искал его. И нашёл. Не Елена, не Илона, и даже… А других «даже» и не существовало. И это, наверное, была первая ночь, в которой Олег не чувствовал себя отребьем. Хотя сырые тёмные улочки так напоминали глубины Кривизины в родном городе, и воздух, пропитанный общей тревогой, говорил: что-то должно произойти. Одиночество… закончилось? Олег победил стеклянный лабиринт. — А где остальные? Илона и Эби. — Илона пропала с концами. Никто её не видел и весьма приличное время. Эби осталась в номере с Зиновски. — Зиновски! Оскар хмыкнул. — Это не самая интересная история. Что-то происходит, Олег. Нам надо бы, нам всем, валить отсюда, пока не стало поздно. Олег замер, немного не дойдя до дома с мигающей вывеской. — Пока не поздно? — переспросил он. Но как же Оскар не видел, не понимал — уже слишком поздно. Ему нравилось здесь. Осталось только прижиться, возможно, найти честную работу или стать музыкантом — что угодно. В Лихонавии это невозможно. Хотя, по всей вероятности, именно она сейчас считалась самым безопасным местом. И там таким как Оскар, теперь уже есть надежда на ту самую справедливую жизнь. Но для Олега — нет. — Ты предлагаешь вернуться? Я не смогу. Здесь есть возможности для таких как я. Мой вид здесь… имеет право на жизнь. Оскар подошёл к нему и схватил за плечи. — Я не хочу возвращаться в Лихонавию. Слишком много… Воспоминаний. Дурных воспоминаний. — Тогда куда? — Шипсия. Олег улыбнулся по старой привычке. Или потому, что Оскар был так близко. Совсем рядом, с его синяками под глазами, старыми, уже зажившими шрамами. Олег очень хотел сделать всё, чтобы новых никогда не было. — Кажется, там сейчас безопасно. — И никогда не презирали таких как мы. — Звучит здорово. — Хорошо, — тихо произнёс Оскар, и в темени его глаз зашевелилось нечто беспокойное, неуловимое. Олег почувствовал, как затянулась пауза. Он должен сказать что-то! Но всё сводилось к чепухе. Он снова слышал чужое сердцебиение. Снова слишком торопливое, будто неслось куда-то. Но неслись и они сами, непрестанная спешка, бег, поиски. Ничего удивительного, что и сердце Оскара билось так, словно боялось опоздать. Созданная ими неловкость так и разрешилась. А потом они увидели яркую вспышку, разрезавшую ночное небо на две части. Что-то действительно случилось.