Уродцы

Забытые слова, такие, как покой и мир, всё ещё казались неприличными. Хоронили королеву Аннику, возводили костры, чтобы умилостивить богов, и стоило праху развеяться, тут же кинулись праздновать явление Соарэма. Илона лишь наблюдала со стороны, сбитая с толку, не понимая куда теперь идти. Её присутствия требовало некое собрание. И проходило оно в Креце. Снова Лихонавия… Снова столкновение с тенями прошлого. Илона явилась неприлично поздно. Заняла самое дальнее место с той мыслью, что ей не придётся ничего говорить. Ей хотелось снова онеметь. Хотелось вернуться в ирий, истечь кровью, но больше не нести над собой этот ореол… Разрушения. Елена — на удивление похорошевшая после той встречи в церкви — затянула свою любимую песню. Она очень любила речи. Метафоры, громкие слова… В середине стола блестел лысый стеклянный шар. Илона догадывалась, что сейчас будет. Ведь все должны видеть, что именно происходило, не так ли? Излишество. Луи всё уже рассмотрел. Илона довольствовалась его словами. Бриэн, с трогательным вниманием, слушавший Елену, наверное, был единственным, для кого это затевалось. Но только ли он? Вероятно, никто и не заметил красную змею, что так уютно расположилась за спиной Бриэна. Когда Елена поднесла ему шар, змея приподняла голову. Илона ухмыльнулась. Что ж, у богов свои причуды… И всё-таки… Нет, это не её ума дело. — Мне жаль, — произнёс президент, закончив просмотр. — Что недавние события сложились именно таким образом. И поэтому, а в том числе и в связи с явлением Соарэма, я ухожу в отставку. Бог взял в руки судьбу Нижнего острова, так пусть управит и Верхним. Бриэн осторожно отодвинул шар. Его глаза, с опущенными вниз уголками, выражали сухую печаль и выдержанную вину. Илоне даже захотелось как-то его утешить. Напомнить, что он не виноват в безумстве Симайона. Илоне с её отшельнического угла было хорошо видно и остальное. То, как Елена скривила губы, будто испытывая заранее неприязнь к богу, что с незапамятных времён яалялся покровителем островитян. И то, как посветлело лицо Луи, он заволновался, на впалых щеках вспыхнула краска, подчёркивая алые капли камней в золотой короне. — Я тоже с новостями. Гланцею, конечно, не посетила Маоран… Однако строй, существующий почти тысячелетие, я считаю порядочно устаревшим. Моя преемница справится с ролью управленца лучше чем я. Бумаги об отречении уже составлены. И необходимые меры приняты… Больше мне нечего сказать. С этими словами Луи снял с себя корону и отдал кому-то из своих людей, стоявших позади. — Безумие, — проговорила Елена. — Но вмешиваться в твоё решение… — Ты не можешь. Я уже всё обдумал, — беззаботно улыбнулся Бреггель, попутно избавив свой камзол от фиолетовой ленты. Он нашёл взглядом Илону. Она смешалась от этого очевидного знака, от… обещания? Что же он хотел этим выразить? — Позор, — резюмировала Елена. — Но пусть так. Ещё кое-что мы должны обсудить с вами… Хотя, раз уж здесь все отказались от своих обязательств, уже сомневаюсь в целесообразности. Илона подпёрла кулаком подбородок и прикрыла глаза. Трудно вспомнить, когда она в последний раз спала вдоволь… — Раз мы здесь, то почему бы не обсудить, — весёлым тоном отозвался Луи. — Меня беспокоит явление Соарэма. Не оно само, а причины, стоящие за ним. Не нависла ли над всем миром неконтролируемая угроза? Никто не ответил. Илона приоткрыла один глаз и нашла красную змею, распластанную по подлокотнику. Откашлявшись, она захватила слово: — Так давайте спросим у самого бога. Соарэм? Не окажете ли вы нам честь очередным явлением взору людскому? Змея беззвучно проползла мимо руки президента(он только дёрнулся), по столу, и стекла вниз пламенным ручейком. А потом на свободном кресле уже восседал Соарэм. — Что я должен сказать на это? Давным-давно все боги ушли на покой. Это был заслуженный отдых. Чтобы нас ничто не потревожило мы собрали росу, смешали её с нашими слезами, и создали маленькую птичку. Маоран её заморозила. Мы спрятали предмет в лесах Рухелии. Видимо, — Соарэм пожал плечом. — Плохо спрятали. Кто-то разбил птицу. Бриэн издал клокочущий звук и тут же любезно извинился. — Что же теперь? — спросил он. — Не знаю, — отрезал Соарэм с недовольным видом. — Другие боги тоже проснулись, — снова нарушила молчание Илона. — Но пока не желают являть себя людям… — Я тоже не желал! — вспыхнул Соарэм в прямом и переносном смысле. — Мне нравилось делать вид, что я всё ещё сплю. А потом я услышал эти… молитвы. Последнее слово оно произнёс задумчиво, так будто задумался над его значением. Молитвы ведь и придумали после того, как боги уснули. Илона хотела напомнить об этом, но уж больно и без того взвинченным выглядел Соарэм. — Люди перепугались, — мягко сказала она. — Не стоит винить их. — Я не виню людей, — Соарэм нахмурился. — Но я виню того, кто разбил птицу. Неуклюжий болван! — Ты знаешь, кто это сделал? Соарэм покачал головой, и в эту секунду он не был похож на бога. Он был похож на ребёнка, который потерялся в лабиринтах города. Илона старательно перечеркнула это сравнение. — Как бы там ни было, — сказала она со вздохом. — От меня помощи ждать не следует. Никому. Думаю, и моё присутствие здесь вовсе не обязательно. Она поднялась и коротко кивнула: всем и никому. Не встретилась глазами с Луи, не стала тревожить сердце попусту. Впереди стелился белёсый коридор, когда-то родной и привычный. Фальшивые колонны у стен, цветы на потолке… С правой стороны ряд незатейливых окон. На одном из них подрагивала удивительной красоты бабочка: розовато-жемчужная, как будто впитавшая в крылья весь сок утренней зари. Илона остановилась, заколдованная. Она вспомнила Василису, такой, какой она никогда не была. Да, память — слишком тонкий механизм. Когда человек умирает, мы опираемся на силуэты прошлого, но вскоре их замещает неосознанный вымысел, эта безобидная ложь. Вот и Василиса, в насквозь розовом платье, внимательно слушает Илону, чуть склоня голову, и дымчатые глаза серьёзны и вдумчивы, и она потом говорит: «Ты правильно сделала, что ушла». Но этого никогда не было. — Илона! Луи настиг её в самый вкрадчивый, неровный миг. Илона дёрнулась, пристыженная, и бабочка сорвалась со стекла и упорхнула в потолок — к мёртвым цветам. — Илона, я только хотел, чтобы ты знала… — Не надо. Ты отказался от короны не ради меня. Не обманывайся. Она сказала эти грубые слова, и даже пожалела, когда наконец смогла взглянуть на Луи. Растерянность очень шла его пронзительным голубым глазам, на свету они даже слегка отдавали бирюзой. И было что-то невинное в этой ямке на подбородке, и очень родное в том, как Луи чуть прищурился, обдумывая услышанное, и такое глупенько-нежное в его сердитом фырканье(конечно, ему не пришлись по нраву эти колючие, хамоватые слова… но в них правда, дорогой Луи, в них правда) — Может, ты не была первой и единственной причиной. Но самой важной, самой достойной из всех. Илона мягко рассмеялась и приблизилась. — Ты только себя послушай! — она положила ладонь ему на плечо. — Не много прошло времени с того дня, как мы сражались друг против друга. Она заправила светлую прядь ему за ухо. — Ты оброс. Разве ты не чувствуешь, как это странно? Я чувствую. И я не могу говорить с тобой так, будто ничего не случилось. Луи затаил дыхание. В его глазах однако вспыхнула боль. Илона испытала прилив наслаждения. — Ты даже не стал ничего спрашивать, как только узнал, что я верховная. Ты первым бросил в меня нож. — И я целился прямо в сердце, — надтреснутым тоном прибавил Луи. — Но я думал, что это по твоей вине были убиты все эти люди. И прежде чем прицелиться, мне пришлось вспомнить, что я чувствовал, когда осматривал тело Жофри, когда рассыпал его прах над Эосфатовой долиной… Илона отпустила его и сделала шаг назад. — Ты думал… Я способна на такое? Она перешла на шёпот. Из зала начали выходить люди. Доносился голос Бриэна и Елены. — Я не мог думать. Произошло слишком много… неприятного. И потом ты, явилась, как сама смерть. Илона горько улыбнулась подобранному сравнению. Мимо прошествовала Елена, рядом с ней шагал президент, небрежно ссутулясь. Слова Луи подняли лёгкую смуту в сердце Илоны. Она могла позволить себе не прощать его за всю доставленную боль, хотя её было не так уж и много. Но могла позволить и противоположное. И это был тяжёлый выбор, почему-то болезненный с двух сторон. А Луи чего-то ждал от неё, полный терпения, как хрустальный кубок. Илона вздохнула и увела взгляд. — Я не могу простить тебе того, как легко ты поставил меня на сторону врага. Не могу. И я понимаю, но… Это сложно. — Если бы ты явилась и поговорила со мной сразу после моих опрометчивых заявлений, я бы поверил тебе. Или тогда, на поле боя… — Слишком поздно. Ничего не исправить. Слова вылетели быстрее, чем Илона задумалась об их цели. Наверное, это всё обида. Желание задеть побольнее, кольнуть острее. Но уже не воротить. Они достигли своей цели. Луи отстранился с видом человека, которому влепили пощечину. Илона вспомнила, что жаждала его видеть таким. Но она не чувствовала того ликования, которое суждено попробовать победителю. Илону обдало холодом, и он пробрался так глубоко, что на глазах выступили слёзы. — Мне жаль, — добавила она приглушенным голосом. После этого следовало, разумеется, уходить. Но она была слаба, чтобы творить порталы, и пришлось попросту бежать, зная, что никакой погони нет, и она спасается от возможности вернуться. Она всё ещё помнила потаённые ходы и скрытые лестницы. Очень скоро она уже бежала по запущенной садовой аллее, рассекая высокую траву. Она правильно поступила, не так ли? Илона замедлилась. Точно правильно, ведь такие вещи не вымыть из памяти, и её обида очень серьёзное и взрослое чувство. Он не просто первым начал тот поединок. Не просто увидел в ней врага. Луи предал её. После Елены, сразу после Елены, которая, впрочем, ненавидела Илону не за ковен, а за Василисину смерть. Но сразу после такого удара — ещё один, ещё глубже, ещё сильнее. И плевать на его извинения, на слёзы те плевать, плевать на то, что он больше не король, и красивые слова о причинах. Луи предал её. Предал, предал, предал.