Уроки французского

“Любопытство сгубило кошку", - как любила повторять его нянечка, давя охи и ахи между словами да прикладывая сложенные иссохшие ладони к груди, стоило молодому Никола спросить, чего не подобает слышать мальчишеским ушам, али залезть куда не следует. Он впервые вспоминает об этой поговорке за долгие, долгие годы. И, казалось бы, из-за чего? Из-за паренька, с интересом просматривающего его записи, беспорядочно разбросанные по рабочему столу. Гарину стоит рассердиться, выдворить потерявшего ощущение всяких границ юнца из собственной квартиры. Но на улице льет как из ведра, а молодой востоковед Артем Светлов стоит посреди гостиной едва ли не в исподнем - в свободной рубахе и легких штанах. Но, тем не менее. “Ты на него плохо влияешь”, - замечает Гарин, против воли улыбаясь, и пытается спрятать возникшую улыбку за методичным растиранием подбородка. - Нашел что-то интересное для процветания компартии? - раскрывает себя Николай, прислонившись к дверному косяку, и коротко кивает на перерытые записи. Он мог бы встревожиться, если бы они уже это не проходили - Артем, привыкнув к чужой квартире, да и к самому Гарину, осмелел, позволяя себе беззастенчиво совать нос, куда не следует. - Я… Н-нет! - Светлов чуть ли не подскакивает на месте, заставляя мужчину коротко прыснуть от плохо сдерживаемого смешка, и тихо, пристыженно добавляет, - Напугал. Он не спрашивает, что Артем искал в его записях на французском - ничего компрометирующего он бы все равно не нашел. Гарин не дурак оставлять на видном месте то, что не понравилось бы правящей партии. А все это лишь практика языка… какая-никакая. Светлов и сам не торопится оправдываться, лишь молча стоит, понуро опустив голову, словно ждет наказания, выговора или, не приведи Господь, удара розгами. Гарин на это лишь сдержанно выдыхает, запуская руки в карманы домашних брюк, и медленно ведет плечами. Он делает бесшумный шаг навстречу и, понимая, что его движений не замечают, ухмыляется себе под нос. “Эх, товарищ Светлов, как неблагоразумно с вашей стороны”, - мысленно цокает языком он, прежде чем оказаться за спиной юноши. - А что тут… - Светлов не договаривает, задохнувшись, стоит только Гарину аккуратно проскользнуть рукой по его животу, перехватить покрепче и прижать ближе к себе - все это над рубашкой, само собой разумеется. Николай мягко перехватывает листок из чужих ослабевших пальцев и поднимает повыше, пробегаясь глазами по тексту. Ничего интересного - набор слов и фраз на французском, даже никакой крамолы нет. Гарин скашивает взгляд в сторону замершего в его руках парня и тихо хмыкает, замечая зажмуренные глаза и сосредоточенное выражение лица. Как и всегда, крайне очарователен в собственной невинности. Хотя между ними было столько бессонных ночей, страстных объятий и головокружительных поцелуев, что слово “невинность” никоим образом не применимо к Светлову. И тем не менее оно раз за разом вертится на языке, стоит Гарину перешагнуть черту так называемого “приятельства”. Вот и сейчас, упиваясь чужим смущением, он усиливает хватку, вынуждая парня прижаться ближе, и сталкивается своими бедрами с его. - Mains froides cœur chaud, - произносит он, хотя к написанному это не относится никоим образом. Но это и не важно. Главное - реакция Артема, напрягшегося от мурчащего над ухом голоса, обжигающего кожу шепота и гладящей скрытый под тонкой тканью живот. Гарин чувствует, как мышцы под пальцами каменеют, и коротко сглатывает ставшую слишком густой и липкой слюну. Он не должен терять голову рядом с юнцом. По крайней мере, не так быстро. Хватка на собственной руке отрезвляет, заставляет проморгаться и продолжить “чтение”. Светлов же с каждым новым словом все сильнее впитывается в кожу на запястье. Он неосознанно ерзает на месте, и Гарину отчаянно хочется прошипеть сквозь стиснутые зубы пару проклятий. Он держится - одним только чудом держится, - не прекращая горячо шептать в чужую шею. - On ne badine pas avec l’amour, - перебирает в картотеке памяти все фразы, какие только может упомнить, все то, что успел запомнить, слоняясь по чужбине. Гарин прислоняется еще ближе, ведет носом по стремительно краснеющему уху, чувствуя чужую дрожь как свою. Только дурак не признал бы, что это заводит. Либо патологический лжец. Гарин не является ни тем, ни другим. Оттого и позволяет себе наслаждаться каждой секундой происходящего. Пальцы Светлова сжимают все сильнее, того и гляди пустят кровь. Язык торопливо пробегается по пухлым губам, вынуждая смотреть, смотреть и не отрываться ни на секунду. - Что это значит? - тихо уточняет он, смотря мутным взглядом на листок, про который Гарин уже успел позабыть. - Знаешь поговорку “Любопытство сгубило кошку”? - спрашивает тот, чувствуя, как резко мальчишка отстраняется, в один миг трезвея, как если бы получил хлесткую пощечину. - Шутить изволишь? - вывернувшись из чужих рук, возмущается Светлов, натягивая на лицо хмурую маску. Гарину так и хочется провести пальцем меж сведенных бровей, чтобы вернуть прежнего Артема - стереть напряжение, оставив лишь сладкий морок. Но он себе этого не позволяет, как и всегда, держит в руках, на натянутом поводке, лишь бы не сделать чего необдуманного. Всегда. Потому только скрещивает руки на груди и прислоняется бедром к столу, стоически выдерживая взгляд юноши. - Коли не хочешь говорить - научи, - настаивает Светлов, заставляя спокойного до этого момента Гарина тяжело вздохнуть. Опять. Кажется, Артем только и делает, что тараторит: научи, научи, научи. Так без конца. Любопытство к новому и стремление к знаниям похвально, но это же бьет Гарину в висок осточертевшей мигренью. В очередной раз нетерпение Светлова напоминает о том, что он совсем еще мальчишка. Гарин вспоминает, как клялся себе, действительно клялся, что никогда больше не втянет себя в отношения. Особенно в отношения на работе. Особенно в отношения с юнцами. Но вот он здесь - рукоплескай, блистательная публика, сам Николай Тимофеевич Гарин явился, чтобы вновь нарушить данные себе же клятвы! Он ведь обещал себе это все еще до Анни - ох, задолго до нее. Когда сам был юным пылким идеалистом с горящими глазами. Гарин поверить не может, что позволил втянуть себя в это. “Ох, неужто позволил?” - мгновенно одергивает себя с презрительной ухмылкой. И вправду. Он самолично вверил себя, свое сердце, тело, да Бог с ним телом, бессмертную душу мальчишке. На мысли о бессмертной душе хочется вправду рассмеяться. Он уже нарушил столько заповедей и правил, что не простит ни Господь Бог, ни председатели ЦК КПСС. Возвел этого юнца в культ, сотворил себе кумира в лице, - хах, смешно, - двадцатилетнего мальчишки. Подумать только! Гарин поворачивается к Артему, оглядывая его с ног до головы. И понимает, что уже не может отказать. Просто не способен. “Каким вы стали сентиментальным, товарищ Гарин,” - поддевает он себя, прежде чем коротко и неохотно кивнуть. Светлов вспыхивает подобно факелу, одним лишь чудом удерживая себя от совсем уж детских скачков на месте. Зато искреннего блеска глаз скрыть ему не удается. - Сговорились! - довольно произносит он, неловко топая на месте, не зная, как подступиться. Сам Гарин тоже не знает. Мастер кратковременных романов, герой жарких ночей, дьявольски обольстительный ухажер, он совсем не знает, что следует делать в таких ситуациях. Его немногие продолжительные отношения были… не такими. Наполненные жаром полыхающей страсти, редкими украденными ночными встречами, разделяющим их расстоянием в сотни верст, они сжигали дотла, не оставляя от себя по итогу ничего, кроме опустошения, когда приходило время расставаться. Воспоминания о них приносят только привычный зуд у виска и пробуждают желание невольно потянуться к карманным часам или булавке для галстука. Да он сам хуже любого неопытного юнца. Со Светловым все не так. С ним вообще все не так. Светлова преступно много. Но при этом недостаточно. Как воздуха после долгой пробежки на морозе, когда каждый вдох так сладок, но при этом болезненно обжигает легкие. Гарина ошарашивает это открытие раз за разом - он ждет, что все окажется не более чем неприятной ошибкой, что вот-вот все вернется в норму. Вот только оно не возвращается. Расходятся они крайне неловко, потеряв весь пыл от кратковременной игры, устроенной Гариным. Но оно и хорошо, данное обещание - все, о чем способен думать Николай. По наивной глупости он надеется, что Светлов забудет. Но этот молодой чекист, кажется, ничего не забывает. Хорошо хоть хвостом за ним не ходит по всей Москве, напоминая про, черт побери, уроки французского. На деле же Светлов помнит все. Абсолютно все. И как Гарин шептал ему на ухо сладкое “Je t'aime”, растягивая на собственных простынях. И как кричал “Méfiez-vous!”, сорвавшееся с языка преступно неуместно, стоило Артему ступить под колеса несущегося автомобиля. И вырвавшееся тяжелым вздохом “Eh bien…”, заставившее парня вспыхнуть и без знаний языка. Вот же… дьявол. Наедине, в безопасности квартирных стен Гарин зовет его “ангел мой”, хотя вполне возможно, его действительно стоило бы назвать самым настоящим “дьяволом”. Об этом Николай вспоминает, когда Светлов нагоняет его в пыльных коридорах, выпаливая на ходу: - Вы не держите обещаний, а? - резко брошенная фраза бьет молотом по голове, заставляя мужчину резко остановиться, - Благородие? Он не успевает даже осмыслить происходящее, как уже разворачивается к Светлову лицом. От этого язвительного тона у Гарина простирается перед глазами кровавое море, и он, не думая, хватает мальчишку за китель. Артем цепляется в ответ, удивленно вскидывая брови, но не успевает вывернуться из крепкой хватки - влетает спиной в первую же открытую дверь. Задвинутый засов звучит оглушающе громко в рядах забытой старой мебели, но даже это не заставляет мужчину отступиться. - Что ты… - пытается возмутиться Артем, но не успевает перехватить чужую руку на подлете - так и не научился. Гарин толкает его в грудь - движение получается практически грубым, навевающим воспоминания о пылких драках во время их знакомства в транссибирском экспрессе и совершенно точно не похожим на их едва ли серьезные бои в тренировочном зале. За пару длинных шагов он оказывается вплотную со Светловым, испуганно глядящим на него своими голубыми омутами. Николай выдерживает этот взгляд, не замечая, как с каждой секундой проваливается все глубже, теряя бразды контроля. Эти глаза способны свести с ума. А быть может, уже свели, раз Гарин позволяет себе подобное. - Хотите учиться? - слова рвутся злым рокотом из груди, пропуская волну дрожи по телу напротив, - Извольте. Он сжимает знакомые бедра, стремительно склоняясь над замершей фигурой, оставляя короткий выдох у самого края челюсти. Эти нехитрые действия пускают табун мурашек по чужой коже, заставляя Светлова жмуриться и нервно шевелить губами в попытке поймать как можно больше ускользающего воздуха. - Гарин… - срывающимся, означающим полную капитуляцию шепотом бормочет Артем, цепляясь за столешницу у себя за спиной, собирая пальцами пыль и совершенно не пытаясь бороться. Гарин пользуется этим, впрочем, как и всегда. Поднимает ладони на талию, проскальзывая к пояснице, и ведет выше - по спине. Он знает, как надавить, чтобы Артем выгнулся навстречу. Знает, как сорвать шумный выдох с полных алых губ, более похожий на стон. А еще знает, когда нужно остановиться, прежде чем юноша потеряет голову окончательно. Светлов натурально всхлипывает, содрогаясь под тяжеловесными прикосновениями, и вертит головой из стороны в сторону, пытаясь то ли отбиться от ласк, то ли выяснить, нет ли кого поблизости. Гарин и так знает: никого нет ни в соседних помещениях, ни в коридоре. Чувствует всем звериным выдрессированным нутром. Иначе не позволил бы себе такой дерзости, сдержался бы, максимум швырнув Артема одного в эту каморку. - Да ежели зайдет кто? - шепчет Светлов, с трудом роняя слова сквозь срывающиеся вздохи. - Как ты говоришь? “Тише будь”? - уточняет Николай, хотя прекрасно знает все эти простецкие фразочки Артема, взращенные в нем вместе с ненавистью к буржуазии, - Se taire. Он слушается, поразительно покладисто умолкает, цепляя зубами щеку и жмурясь так, что между бровями появляется трогательная складочка. На долю секунды в Гарине пробуждается милосердие, подкрепленное опасениями, что Светлов вот-вот заплачет. Но, тем не менее, мужчина не останавливается. - Ceci, mon cher, Artem est impoli, - торопливо бормочет Гарин, прислоняясь неприлично близко, вклиниваясь между узких бедер, - Insupportable… Светлов это чувствует и моментально распахивает глаза, одаривая его потерянным взглядом. - Невыносимый, - переводит мужчина практически в чужие губы, и стоит Светлову потянуться к нему, как он резко отступает, роняя тихое, - Vilain garçon. В голубые глаза напротив невыносимо смотреть - в них плещется такое разочарование, что, кажется, на него сию секунду кинутся с кулаками. Гарин чувствует, как от нехитрых действий напряжение прошибает тело, подобно пущенной из лука стрелы. Чувствует, что на шее выступают капельки пота в его отчаянной борьбе за контроль. Но для Артема он выглядит так, словно едва ли заинтересован в происходящем. И это сводит парня с ума. Гарин прекрасно видит это - не может не видеть, у Светлова извечно все на лице написано, как бы он ни старался скрывать свои эмоции и чувства. Наслаждение расписывается яркими красками, касаясь высоких скул и самых кончиков ушей. Злость отмечается росчерком хмурой складки между бровей, делая юношеское лицо не по годам серьезным. А восторг вспыхивает яркими искрами в глазах, кажется, что они тут же осыпят кожу на лице яркими звездами, пролягут поверх тусклых, едва различимых пятен веснушек. Светлов тянется к нему с таким упрямством на лице, что Гарин бы в других обстоятельствах только из-за этого сдался. Он видит, как темнеет чужой взгляд, как отрывочно и резко движется чужое тело. Николай поддается на одну бесконечно длинную секунду - впечатывается в губы напротив, покорно раскрывшиеся под резким движением, и жадно оглаживает спину, впечатывая ладони так, будто хочет оставить следы сквозь китель. От смешавшихся шумных дыханий и пластичной податливости Артема слух притупляется, отчего Гарин не сразу различает шаркающие шаги. - Attendez, - коротко шипит он, отстранившись и зажав рот Светлова ладонью, но, столкнувшись с непониманием в чужих глазах, тихо добавляет, - Подожди. Он замирает, стараясь не дышать, пока сам Артем таращится на него, послушно ожидая и сохраняя молчание. Гарин тяжело сглатывает, вслушиваясь в образовавшуюся пустоту коридоров, и едва сдерживает себя от молитвы. Вот глупость. Будь он порядочным христианином, его бы все равно не услышали на Небесах в таком-то положении. Гарин старается не смотреть на Светлова - посмотрит и потеряет остатки благоразумия. Он бы с радостью сдернул с Артема одежду, завалив на все тот же пыльный стол, не думая о последствиях, если бы не окатившее, как ведро ледяной воды, осознание, что они все еще не в его квартире. От нелепости ситуации хочется смеяться - Гарин чувствует себя героем бульварного романа, старого анекдота, неуместной шутки, но уж точно не титулованным агентом. Он делает шаг назад, убирая ладонь с влажных губ Светлова, и старается не думать о произошедшем. “Все это слишком”, - понимает мужчина, глядя на растерянного Артема, пытающегося восстановить дыхание и избегающего его взгляда. Это совершенно не похоже на прошлые разы, когда Гарин действительно старался объяснять основы, знакомить с грамматикой и синтаксисом. Сейчас же происходящее скорее превращается в игру, дурманящую голову им обоим. Игру, заставляющую обусловиться встретиться в квартире Гарина. Игру, будоражащую сознание и вынуждающую кровь забурлить. Быть может, виной тому, что французский он знает едва ли не с младенчества, что он утопал в нем, флиртуя с кем попало в собственной пылкой юности, не стесняясь в выражениях. Или виновата нервозность перед грядущей операцией - страх, что все вот-вот перевернется, впервые за долгие годы охватывает Гарина с головой. К счастью, Артем никогда не спрашивает о прошлом, как и о многом другом. Не спрашивает, откуда он научился всему, (особенно в постели) - он совсем не такой глупый, каким хочет казаться, сам уже наверняка догадался, - а Гарин никогда не рассказывает. Не рассказывает о разморенных знойных вечерах на даче, запутавшихся в мягких перинах. Не рассказывает о страстных ночах под белеными потолками французских отелей. Не рассказывает о тихих, напряженных сумерках вблизи костра, разделенных лишь двумя замерзшими одиночками. Гарин тяжело выдыхает, выбрасывая из головы совершенно ненужные воспоминания об ушедших людях - тех, кто уже давно покинул его так или иначе. Против воли рука тянется к часам в кармане, и ему уже хочется хлопнуть себя по ладони, как раздается стук в дверь. Светлов стоит на пороге в его квартиру с таким сосредоточением на лице, какого Гарин не видел со времен, когда учил его китайскому. Кажется, даже после, когда этот же юноша ворвался к нему выбивать второй шанс - нагло, беспардонно, по-крестьянски буквально и просто, - он не выглядел таким напряженным. - В чем дело, Ромео? - хмыкает он, ожидая длинной сбивчивой речи о том, что произошедшее между ними переходит все границы. Но на Светлова словно не действуют никакие его слова - он молча захлопывает за собой входную дверь, делая один короткий шаг вперед. Гарин и рта не успевает открыть, чтобы стрельнуть очередной колкой фразой, как Артем сшибает его с ног. Не буквально. Он оказывается близко в одно мгновение, приподнимается на носках и хватается за шею, втягивая в грубый, беспардонный, пылкий поцелуй. Такой, что на долю секунды Николай забывает, где он и кто перед ним. На восстановление равновесия уходят два прерывистых вздоха, за которые Светлов успевает разворошить его старательно уложенную прическу. На перехват инициативы уходит примерно столько же. Вот только Артем не поддается, давит на грудь, вынуждая с неохотой отступить до тех самых пор, пока спина не встретится с жалобно скрипнувшим трельяжем. - Все играешься, играешься! - зло рычит он, хотя Гарину все слышится гораздо мягче, для него юноша звучит скорее мурчаще, нежели угрожающе, - Что твоя кошка. Сдержать громкого смешка не удается. - Какие же у тебя банальные сравнения, - хмыкает Гарин, наклоняясь и понижая голос, и смело заглядывает в потемневшие практически антрацитовые глаза, - Mon garçon. То ли от рокочущего тона, то ли от догадки, что сказанное - нечто вызывающее, Артем вспыхивает и чуть отстраняется, давая мужчине пространство для маневра. Тот, воспользовавшись выпавшим шансом, обхватывает юношу за талию и коротким рывком припечатывает к стене. Гарин чувствует вернувшийся контроль только в момент, когда проталкивает колено меж разведенных бедер Артема. - Га-рин, - прерывисто выдыхает он, запрокидывая голову и открывая ровную линию шеи, - Ах ты ж… Ответом Светлову служит короткий укус под кадыком, заставивший все тело содрогнуться, а пальцы уцепиться за широкие плечи. Гарин делал так не раз и даже не два, но каждый раз Артем звучит и чувствуется по-новому. Сегодня он тянется вслед за прикосновениями, как будто пытается за короткий срок вытянуться, став одного роста с Гариным. И отвечает он жадно, как если бы у них оставалась одна последняя ночь перед неизбежным расстрелом. Хватается за волосы, шею, плечи, резкими порывистыми движениями перескакивает с одного места на другое. - Mon cher garçon, - практически благоговейно шепчет Гарин, ведя носом линию от яремной впадины до челюсти, и шумно вдыхает. Одежда на Светлове мешается, становясь очередной опостылевшей преградой. Потому пальто, вместе с шарфом и ботинками остаются небрежно сброшенными прямо на пол прихожей. Через пару коротких мгновений с таким же шорохом Артем падает на идеально расправленные простыни. - Mon ange, - от одного вида растрепанного Светлова в груди рождается пламя, подталкивающее Гарина к новым и новым необдуманным фразам. - Ась? - очаровательно хлопает глазами Артем, приподнимаясь на локтях, - Все баешь-баешь, а чего не понятно. Николай коротко улыбается, расправляясь с ремнем и выпуская рубашку из-под брюк, и склоняется над юношей. Блеск чужих глаз завораживает и ведет так, что Гарин чуть было не забывает, о чем говорил. - Ангел мой, - шепчет перевод он во взмокший висок, оставляя легкий поцелуй на коже, прежде чем утянуть Светлова на себя. Артем неловко укладывается поверх, перекидывая через мужчину ногу, и отчаянно краснеет. Гарин тихо хмыкает ему на ухо, обжигая дыханием, и спускается пальцами ниже по спине, смело сжимая ниже пояса. Светлов сдавленно стонет в воротник чужой рубашки, не пытаясь более ни возмущаться, ни скрываться - можно считать это главным его достижением. Он знает, что делать, чтобы Светлов и думать забыл о смущении. Как нужно двигаться и что шептать, чтобы все выстроенные годами прилежной работы стены рухнули под волной цунами, сметающей все на своем пути. Гарин ловит губы Светлова своими, утягивая в глубокий жадный поцелуй. Свободной рукой пробирается под рубашку, медленно расстегивая пуговицы одну за одной. Ладони жадно оглаживают, пытаясь охватить как можно больше открытой кожи, попутно избавляя от мешающей одежды. На пол летит все: рубашки, брюки вместе с исподним. - Si beau... - бормочет мужчина в уголок чужих губ и коротко усмехается, касаясь пальцами гладковыбритого лица, - Красивый. И вновь касается, оглаживает, стремительно скользя вниз ладонями, пока вновь не доходит до поясницы. Гарин сбивается лишь когда чувствует, как Артем подается вслед за ним, несдержанно толкаясь бедрами навстречу. От первого соприкосновения у Николая сбивается дыхание - он усиливает хватку, удерживая юношу на месте. - Quelle impatience, - хмыкает Гарин, выворачиваясь к ближайшей тумбе в поисках нужного бутылька. Светлов действительно нетерпеливый, дикий, потерявший голову. Вновь сталкивается с ним бедрами - не так сильно, как мог бы, не удерживай его Николай на месте. Стон вырывается из юношеской груди, почти измученный, как будто с его плеч сняли огромную ношу. Гарина опаляет этот звук изнутри - так и хочется заскрежетать зубами, схватить мелькающую перед лицом мочку алого, как спелая вишня, уха. Сил терпеть больше не остается. Гарин двигается быстро, слишком даже: зачерпывает крем, оттягивая ягодицу в сторону, и скользит пальцами дальше - внутрь. Артем так резко опускает голову, сталкиваясь лбом с полыхающей кожей, что, скорее всего, останется отметина. След. Да и пусть бы. Пусть будет напоминание об очередном вечере, разделенном друг с другом. Гарин в ответ на это смещает ладонь, меняя угол и усиливая давление. Артем стонет в его обнаженное плечо, теряясь за острой ключицей, и подается навстречу ловким пальцам. Вторая рука Гарина обхватывает за спину, стараясь удержать на месте, собрать, когда он окончательно рассыпется. - Гар-нх, - Светлов давится стоном, содрогаясь бедрами, и укладывает ладонь на тяжело опускающуюся грудь, перекрывая лежащий на ней крестик. Раньше Артема он чуть ли не отталкивал - избегал его, как мальчишка бегает от воспитателей и нянечек, утомленный заунывными уроками. Сейчас же он то и дело цепляется за тонкую цепочку, натягивая ее так, что порой Гарину чудится: он вот-вот ее порвет. Возможно, следовало бы его уже давно снять, но он не может - это как выкинуть в реку часы с гравировкой на китайском, как забыть под пыльным комодом любимую булавку для галстука. Гарин коротко встряхивает головой, отбрасывая мельтешащие перед глазами образы, и перехватывает руку, покоящуюся на груди. Пальцы накрывают пальцы, медленно ведут вниз по животу, ласково щекоча ямку пупка, останавливаясь прямо над пахом. Артем рвано выдыхает, издавая невнятный звук, похожий на дрожащий всхлип, как если бы был готов заплакать от переизбытка чувств. А такое было - Гарин помнит, как блестели соленые капли на пышных ресницах, стоило ему чуть перегнуть, заласкав так, что Светлов то говорил с трудом. - Тише, тише, - ласково шепчет Николай по-русски, чтобы его точно поняли, отпуская его руку и оставляя пространство для выбора. Нельзя давить. Не сегодня уж точно. Артем же резко поднимает голову, слепо тычась в губы Гарина своими, и хватается за плечо - другая же рука так и лежит на напряженному животе. В ответ на это мужчина замирает, даже пальцами не шевелит, застыв в ожидании. До тех пор, пока Светлов не углубляет поцелуй - он так долго учился, упорно и настойчиво, что теперь неосознанно целует широко, мокро, проходясь языком по губам, - и не касается чужого паха. И Гарин… Гарин теряет остатки контроля. - Ne t'arrête pas, - молит он, запрокидывая голову. Движения становятся совсем нетерпеливыми - его пальцы находят чужие, обхватывают вместе так, как нужно. Николай доводит их до протяжного стона, до потерянного дыхания, до мешанины из фраз на русском, китайском и итальянском. Внутри разгорается пожар - то, что он любит больше всего, - заставляющий задыхаться и сыпать слова о любви. Всхлип Артема звучит оглушающе, а сам он сжимается так, что Гарин на секунду пугается за него. Он кидает обеспокоенный взгляд, оценивая изломленные брови, зажмуренные глаза и трогательно распахнувшиеся губы, перед тем, как самому излиться в переплетенные ладони. Проходит минута, две - они звучат в висках Гарина тихим стуком, подобно механизму часов, которые он раньше хранил (до ужаса сентиментально) под подушкой. Ему кажется, что жизнь утекает из него с каждой секундой, и только лежащий на нем Светлов - единственный, кто ему напоминает о том, что нет-нет, он все еще здесь. Все еще жив. - L'esprit cherche et c'est le coeur qui trouve, - тихо проговаривает Гарин, отводя влажные пряди с чужого лба. Артем тут же возится, смещаясь на вторую половину кровати, и утыкается лицом в подушку. Он хватает дорогую ткань излишне крепко и протяжно выдыхает, отпуская остаток скопившегося напряжения. Руки так и тянутся к светлым волосам, пока Гарин вновь называет себя сентиментальным. - Никаких, - тяжело выдает Артем, выбравшись из плена подушки, и смотрит прямо в карие глаза, - Больше. Уроков. Смех вырывается из груди против воли, заставляя таки повернуться к юноше и накрыть его собой, утягивая в жаркие объятья.