Coach from Ashes

Первые дни были не просто тяжёлыми — они были адскими, выматывающими до дрожи в пальцах и болезненного гула в голове. Каждое утро начиналось с усталости, как будто он не спал вовсе. Будильник звенел, а тело оставалось неподвижным ещё пару минут — слишком тяжёлым, чтобы подняться. Он буквально выползал из постели, чтобы не разбудить Джози, которая ещё сладко спала, поджав под себя ноги, с руками, стиснувшими плюшевого лиса. Он прикрывал её одеялом до подбородка и на минуту задерживал взгляд, словно это напоминало, ради чего всё это. Список дел рос, как снежный ком. Переезд, казалось бы, закончился, но на деле всё только начиналось. Полки в ванной зияли пустотой, кухня выглядела будто картинка из каталога — стерильная, но не жилая. Нужно было докупить кучу вещей, о которых в Британии он даже не думал: полотенца, кухонные мелочи, ножи, розетки-переходники, лампы, детский ночник — Джози боялась темноты. Он метался по магазинам, списки на телефоне были бесконечными, а сумки — тяжёлыми, как бетон. Всё, что раньше казалось ерундой, вдруг стало жизненно важным. Даже стеллаж для игрушек, который они с дочкой выбирали онлайн, пришлось собрать вручную — в два часа ночи, сидя на полу среди шурупов, кусочков картона и детских книжек. Джози нужна была школа. Натаниэль хотел найти не просто ближайшее учреждение, а место, где бы она чувствовала себя в безопасности. Где бы её не дразнили за акцент или странные привычки. Он носился с папками, справками и извинялся за каждую заминку связаную с документами. Ожидая в коридорах, он теребил в руках кепку, смотрел в окно и мысленно чертил расписание: куда поехать потом, что оплатить, с кем связаться. Он часто возвращался домой с головной болью и ощущением, что ничего не успел, даже если целый день не сидел и минуты. Команда — отдельная головная боль. Вся работа с игроками была похожа на хождение по минному полю. Ни одного дружелюбного взгляда, ни одной попытки сблизиться. Он был для них чужаком. Под наблюдением Ваймака они — стиснув зубы — выполняли приказы, но стоило только тренеру уйти, как начинались подколки, молчаливое игнорирование и ехидные взгляды. Они его не слушались. Они его не уважали. Натаниэль чувствовал, что тонет, и не мог позволить себе паниковать. Он пытался говорить мягче — не слушались. Строже — вызывал только раздражение. Он ловил взгляды Дэя, в которых, казалось, скрывалась какая-то поддержка, но и она не была явной. А по вечерам он садился за ноутбук и принимался за бумажную работу для дяди. Контракты, цифры, письма, отчёты, десятки вкладок и звонков. Дядя вёл бизнес с железной хваткой и требовал отчётности. Платил он за жильё, но только частично — остальное Нат оплачивал сам, и для этого приходилось вгрызаться в рутину, работать по ночам, жертвуя даже сном. Он бы, возможно, плюнул бы на всё, если бы не она — Джози. Для неё он был всё: отец, мама, няня, водитель, защитник. И он хотел, чтобы у неё было то, чего не было у него. Мягкие подушки. Добрые учителя. Чистый дворик. Нормальное детство. И если ради этого придётся спать по три часа и глотать раздражение, он справится. Он должен. И вот новый день новые проблемы на его голову. Лисы Они смотрели на него, как на чужака. Как на нечто, к чему не стоит прикасаться без перчаток. Команда сидела в раздевалке, развалившись кто где. Кто-то лениво листал телефон, кто-то жевал энергетический батончик, кто-то просто пялился в стену. Натаниэль вошёл, и все взгляды скользнули по нему — равнодушные, колючие, чужие. — Сегодня делаем упор на выносливость и координацию, — начал он, стараясь держать голос уверенным. — Две серии по пять интервалов, потом упражнение на реакцию и разбор вчерашних ошибок. Молчание. Только негромкий смешок где-то справа. Сет. Конечно, Сет. — Пять интервалов? — протянул он с насмешкой. — Что дальше, ты нам скажешь, как правильно шнурки завязывать? — Хочешь, я покажу? — резко отозвался Натаниэль, не повышая голоса. — Можем начать с основ, если тебе тяжело даётся план тренировки. Сет скривился, но промолчал. Кевин сидел в углу, облокотившись на локти, и слегка кивнул, почти незаметно. Рене лениво потянулся, как кот, а Элисон просто закатила глаза. — Время пошло, — сказал Натаниэль, делая шаг к двери. — Кто не будет на поле через пять минут — двойная нагрузка. Он вышел, не дожидаясь ответа, чувствуя, как напряжение скользит по спине, как холодный пот. Он слышал, как за спиной кто-то пробурчал: — Серьёзно? Омега у руля? И тут же ответ Дэя, глухой, раздражённый: — Если ты настолько слаб, что тебя пугает Омега, может, тебе стоит сесть на скамейку и поплакать? На поле они вышли молча. Бегали хмуро, будто в наказание. Но Натаниэль видел — мышцы горят, глаза злятся, в груди бурлит энергия. Это не безразличие. Это сопротивление. А значит — они ещё не потеряны. Он не был им другом. Не был своим. Но он был тем, кто выдержит. И однажды — они это поймут. Но пока команда делала всё без особого рвения, а Натаниэль — словно втыкал лопату в каменистую почву, пытаясь хоть что-то взрастить в этой недоверчивой атмосфере. Он подошёл к Сету, когда тот в очередной раз выполнял упражнение криво, заваливая корпус и напрягая не те мышцы. — Ты не так держишь центр тяжести. Стойка уводит тебя вбок, — спокойно сказал Нат, указывая на точку опоры. — Попробуй сместить вес, вот сюда. И дыши ровно. Сет выпрямился, губы его скривились, глаза вспыхнули. Он был похож на натянутую струну, и вот она — сорвалась: — Да пошёл ты! — огрызнулся он. — Мне не нужна лекция от хромого училки с амбициями! Знаешь, что это выглядит жалко? Ты выглядишь жалко! Все замерли. Мышцы напряглись у всей команды. И прежде чем Нат успел что-либо сказать, заговорил Дэй — резко, жёстко, как удар кнутом: — Заткнись, Сет. — А, ну конечно! — взревел тот. — Я ж забыл, что Натаниэль твоя сучка, Дэй! Иначе ты бы пальцем не дрогнул, а тут — герой. Бля, прошу, свали нахуй со своей псевдолояльностью! Тишина. Натаниэль почувствовал, как в груди зашевелилось раздражение, холодное и тяжёлое, как свинец. Слова Сета были мерзкими. Но… он не ответил. Не стал повышать голос. Он просто смотрел. Смотрел так, что Сет отвёл глаза. И затем, без единого комментария, Натаниэль развернулся обратно к группе: — Десять отжиманий. Все. Сейчас. — Но я ж… — начал кто-то. — Все. Значит — все. Он не крикнул. Не сорвался. Но в голосе было что-то такое, что даже самые дерзкие поджали языки. Он был тише всех — но громче их криков. И тренировка продолжилась. Натаниэль бросил взгляд на часы — 13:28. — Чёрт… — выдохнул он, словно очнувшись от транса. Он метнулся к Ваймаку, который стоял у кромки поля, наблюдая за игроками с привычной жёсткой сосредоточенностью. Нат затормозил прямо перед ним, запыхавшись и держа в руках телефон. — Мне надо идти. Срочно. — Это ещё почему? — нахмурился Ваймак. — У нас ещё пятнадцать минут. — Джози, — коротко бросил Нат. — Я опаздываю за ней. Глаза Ваймака чуть прищурились. Он был единственным, кто знал о его дочери. Остальные — команда, персонал — были в неведении. И не потому, что Натаниэль скрывал Джози намеренно. Просто… он не считал нужным рассказывать. Его семья — это его личное, почти святое. А Лисы? Они даже не спрашивали. — Беги, — буркнул Ваймак и снова отвернулся к полю. — И скажи Лине, чтоб не звонила мне, если ты опоздаешь на ужин. Натаниэль коротко кивнул и, не оглядываясь, помчался к выходу. Он не видел, как команда провожала его недоумёнными взглядами, переглядываясь между собой. Весь этот день он держался как кремень, холодный и бескомпромиссный, а теперь вдруг — вот так, на нервах, в спешке, почти в панике? — Это чё с ним? — пробормотал Мэт. — Может, с кем-то встречается? — усмехнулась Элисон. — Такая срочность — явно не кофе с подружкой, — фыркнул Сет, закручивая бутылку с водой. Но никто не знал правду. А правда — ждала его у школьных ворот, с растрёпанными косичками, пластырем на коленке и самой тёплой в мире улыбкой. Пробираясь сквозь послеобеденные пробки, Натаниэль стиснул руль, будто тот был виноват во всём, что происходило в его голове. Он был зол. На всех. И на всё. Сет. Этот истеричный самовлюблённый мудак с притензиями, основанными на пустом месте. Вечно задетый, вечно готовый к нападению, как будто Нат украл у него место в жизни. Хотя у Ната и близко не было желания занимать чьё-либо место — он хотел лишь делать свою чёртову работу. И защищать Джози. Элисон. Порой она была полезна, даже старательна. Но вот её срывы… Эти вспышки гнева, сопровождаемые криками, хлопаньем дверей и обвинениями, обычно направленными либо на Сета, либо на стены. Особенно после их очередного разрыва №27. Нат считал, что это уже даже не драма — это театр абсурда. Монстры. Так называли эту троицу — Эндрю и его хвостов. И Нат начинал понимать, почему. Ники. Вечно лезущий в душу. Слишком добрый. Слишком внимательный. Слишком разговорчивый. Нат не знал, почему именно это бесило его так сильно, но раздражение сидело глубоко под кожей. Его «как ты спал», «а что ты ешь», «расскажи о себе» звучали как попытки вытащить его наружу, когда он всеми силами пытался остаться закрытым. Кевин. С его вечно включенным режимом заботливой жены. Вечно рядом, всегда с вопросом наготове: «Ты точно справишься?», «Нат, ты не выглядишь хорошо», «Может, я поговорю с Ваймаком за тебя?» Боже, как это раздражало. Натаниэль давно вырос из возраста, когда нуждался в чьей-то опеке. Особенно в такой... душной, липкой. Близнецы. Они действовали на нервы всегда и по-разному. Но особенно — Эндрю. Его лень выводила из себя. За всё это время тот отработал две тренировки — и то едва-едва. Постоял на воротах, разок увернулся от мяча, и исчез. И его сразу же заменяла Рене. Нат не понимал, зачем он вообще в команде? Но хуже того, он не понимал почему при всей своей апатии, этот парень пугал его до дрожи. Эндрю был… не такой как всё. Он не кричал. Он не жаловался. Он не спорил. Но в его взгляде было что-то опасное. Скрытое. Глухое. Как стоячая вода в глубоком колодце — гладкая, молчащая, но смертельно холодная. Нат чувствовал это кожей. Он тряхнул головой, останавливаясь у обочины. Школа уже маячила впереди. Пора выдохнуть. Пора стать отцом. Потому что Джози не должна видеть в нём тренера, солдата или сломленного мужчину. Она должна видеть своего папу. — Как дела, лисёнок? — с теплом в голосе спросил Нат, когда увидел, как Джози выскочила из школьных ворот, запутавшись в собственных лямках рюкзака. — Папа-пап! — воскликнула она, уцепившись за его руку. — Мы с Мией сегодня играли на улице и нашли улитку! Настоящую! Она была такая большая и липкая! А ещё… Макс снова порвал мой рисунок и забрал мой сок! Натаниэль резко замедлил шаг. Он не сразу уловил весь поток информации, который извергался из Джозиной головы, но ключевые слова… они зазвучали, будто сигнал тревоги. Он присел на корточки, глядя ей в глаза, пока она усаживалась в детское кресло. — Кто такой Макс? — его голос был тихим, но твёрдым. — Мальчик из класса… он иногда меня обижает, — пожала плечами Джози, уже увлечённая пряжкой на ремне. Нат сжал губы. Подавил гнев. Вдохнул — выдохнул. Обижает. Его дочь. Нет, так дело не пойдёт. — Ладно. Папа разберётся. А хочешь мороженое? — Ура! Мороженое! Она засияла так, что в его сердце на мгновение стало светлее. Они прогулялись до ближайшего кафе, где Нат внимательно слушал, как Джози взахлёб рассказывала про свою «улитку-девочку», «волшебную палку» из ветки и как Мия пообещала ей нарисовать радугу. Вкус клубничного мороженого немного смыл с её дня грусть, а в Натаниэле только усилил решимость. Когда Джози с полными щёчками наконец задремала в машине, он передал её Лине — няне, всегда заботливой, чуткой и надёжной. Та, едва взглянув на его лицо, всё поняла без слов и только кивнула: — Идите, мистер Хетворд. Я присмотрю. Нат быстро поцеловал дочку в лоб и снова оказался за рулём. Теперь его путь лежал обратно в школу. Он не знал, кто такой этот Макс. Но он точно знал: никто не имеет права обижать его девочку. Кабинет директора был душным и пах бумагой и антисептиком. Большое окно за спиной женщины в строгом пиджаке казалось слишком ярким для такой обстановки. Натаниэль сидел на краешке кресла, сдержанно, но напряжённо. Он держал руки сцепленными в замок, чтобы не дать себе выбросить эмоции наружу. — Господин Хетворд, — начала директор, слегка понизив голос, — я понимаю вашу обеспокоенность, но конфликты между детьми... — Когда один ребёнок систематически третирует другого, это уже не конфликт, — чётко отрезал Нат, не повышая голоса, но звуча так, будто его слова режут воздух. — Это травля. Дверь кабинета отворилась, и внутрь вошёл высокий, широкоплечий мужчина лет сорока с нахмуренными бровями и самодовольной ухмылкой. Он с ходу бросил: — Что за цирк? Мой мальчик — не хулиган, он просто играет. Обижаться из-за рисунков и сока — бред. Натаниэль встал. Разница в росте между ним и альфой сразу бросалась в глаза, но во взгляде Ната не было ни капли страха. — Он систематически издевается над моей дочерью. И если вы не научите его уважать других, это сделаю я, — спокойно, но с железной твёрдостью сказал он. Мужчина фыркнул и сложил руки на груди. — Ну, конечно. Вот ты какой… — он оглядел Ната с ног до головы. — Ты тот самый Омега? Неудивительно, что твой альфа тебя бросил. Столько злобы, холодности… с тобой, наверное, просто невозможно. Кто бы выдержал такую льдину в постели? Слова хлестали, как плётка, но Нат стоял, не шелохнувшись. — Но, знаешь... — голос альфы стал вкрадчивым и мерзко обольстительным, — я мог бы показать тебе, как выглядит настоящий альфа. Снимем комнату? Ты выглядишь… напряжённым. На секунду в кабинете повисла тишина. Даже директор раскрыла рот, не веря, что это было сказано вслух. Нат вздохнул. Медленно, будто борясь с каждой эмоцией внутри себя, он подошёл к мужчине и с самым холодным, вежливым голосом произнёс: — Если вы ещё раз, хоть раз, позволите себе подобные намёки — я вас вышвырну отсюда лично. Вашего сына я буду держать на контроле, а вас — на поводке, если придётся. Так что выбирайте выражения, пока я ещё пытаюсь быть цивилизованным. Я пришёл как отец. А не как Омега. Вы перепутали дверь, в которой можно пытаться демонстрировать свой размер. Это школа, не вонючий бар. Он развернулся к директору: — Моя дочь не вернётся в класс, пока вы не предпримете меры. И я не одинок в этом требовании, уж будьте уверены. Он вышел, не дожидаясь ответа. Дверь за ним захлопнулась с гулким щелчком. На его лице застыло ледяное спокойствие, но внутри — буря, готовая сорваться с цепи. Он кипел. Гнев в груди пульсировал, как второй сердцебиение — злой, яростный ритм, который не знал пощады. Руки на руле дрожали, а челюсть была сжата так крепко, что скулы ныли. Он не хотел, чтобы Джози увидела его таким — не её дело, не её вина. Поэтому он просто ехал, не разбирая дороги, не думая. Руль поворачивал сам, пока Натаниэль не оказался у пустынного парка на окраине. Тишина, редкие прохожие, ветер — он вышел из машины, сел на лавку и закрыл глаза. Минуты текли, час за часом, но злость не уходила. Она жгла его изнутри, как медленный яд. И уже ближе к утру онподнялся. Сердце всё ещё билось слишком быстро, но уже не от злости, а от мысли — бег. Это всегда помогало. Он сбросил куртку, перетянул волосы, и, несмотря на то, что нога предательски ныла, рванул вперёд. Шаг, шаг, толчок — боль. Он стиснул зубы и не остановился. Асфальт мелькал под ногами, серое небо гнало вперёд, каждый шаг будто стирал по капле злости. Но не хватало чего-то. Привычного, родного. Корта. Он остановился только у его ворот — огромного, безумно яркого, словно вырви-глаз пятна в этом городе. Его корт. Его территория. Его дом. — Блять... похуй. — тихо выдохнул он, вытирая пот со лба. Ключ дрожал в пальцах, когда он вставил его в замочную скважину. Короткий поворот — и всё. Будто щёлкнуло что-то внутри. Сердце ухнуло куда-то вниз. Он шагнул внутрь, и запах — знакомый, любимый, обволакивающий — ударил в ноздри. Пахло резиной мяча, древесиной старых сидений, капельками пота и адреналина. Дом. Он стоял, глядя на полотно поля, будто на алтарь. Руки дрожали. Он был в обычном спортивном костюме, пот струился по спине, волосы прилипли ко лбу, но ему было всё равно. Он снял кроссовки и шагнул босиком на пол. Каждая клеточка тела помнила. Каждая мышца знала, что делать. — Ну что ж... — прошептал он, — попробуем снова. И пошёл вперёд. Он стоял на поле, голова чуть наклонена, глаза сосредоточены. Вся боль в теле сжималась в одну точку, но это не имело значения. Он знал, что должен двигаться дальше, идти вперёд. Он замер, сделав глубокий вдох, и взял клюшку Кевина, которая стояла рядом, забытая. Это был не его инструмент, не его стиль, но сейчас это не имело значения. Он зафиксировал её в руках, почувствовав её вес, её холод. Силы были на исходе, мышцы болели, как будто его тело не помнило, как играть, как ощущать мяч, но внутри было что-то другое. Он бросил взгляд на ворота, не слишком далекие, но они всё равно казались почти недосягаемыми после такого перерыва. И всё же — он был здесь. Он снова был в игре. Первые несколько шагов были медленными, неуверенными, он чувствовал, как его нога подкашивается, а тело скрипит от старой боли. Он мог бы остановиться, сделать паузу, позволить себе хотя бы немного отдышаться. Но нет, он продолжал двигаться, крепко сжимая клюшку, чувствуя её тяжесть. Первый удар — и мяч пролетел далеко в сторону. Нат зажмурился на мгновение, не собираясь сдаваться. Он снова пошёл. Вновь замахнулся. Резкий, уверенный, мощный удар. И мяч, наконец, встретил сетку. – Один. Он увидел, как мяч закатывается в ворота. Вдохнул. Моментальный прилив адреналина заставил сердце биться быстрее, несмотря на усталость. Он снова. И снова. И снова. Тот самый удар, который когда-то был для него естественным движением, теперь казался таким трудным. Его тело было словно чужим, но его сознание было ясным, готовым работать, вопреки всему. Мяч летел в сетку один за другим — это была почти медитация, погружение в состояние, когда не важно, насколько ты устал. Он всё равно продолжал. Третий удар. Четвёртый. Пятый. На каждый выстрел он чувствовал, как его старые навыки возвращаются, как каждая клеточка тела восстанавливается. Его мышцы скрипели от боли, но он не останавливался. В тот момент он был тем, кем когда-то был на поле — игроком, победителем. Глядя на ворота, он понял одно: он может. Могут все, кто по-настоящему хочет. И даже если не всё получится — хотя бы попытаться, хотя бы сделать шаг. Он сделал это. Он был здесь, снова, несмотря на всё. Шестой удар. Мяч в воротах. Нат улыбнулся, стоя на поле. Вдыхая воздух, который казался теперь таким знакомым, таким родным. Он снова на своём месте. И ничто не сможет его остановить. Он погрузился в игру с головой, полностью забыв о времени и звуках вокруг. Наушники, которые он не помнил, когда одел, плотно сидели на ушах, поглощая шум и позволяя ему сосредоточиться на каждом движении, на каждом ударе. Музыка была для него как спасение — способ отвлечься, выключиться, погрузиться в момент. Всё, что оставалось, — это он, клюшка, мяч и ворота. Всё остальное исчезло. Он не слышал, как Ваймак кричит ему с трибун, не замечал, как какие-то игроки на поле оценивающе смотрят на него, пытаясь понять, что с ним происходит. Вся его концентрация была на одном: на том, чтобы не остановиться, чтобы забить этот мяч, чтобы почувствовать, как снова, как когда-то, что-то в нём выходит наружу, сбрасывая всю накопившуюся тяжесть. Каждый удар отдавался в теле болью, но эта боль была знакомой, родной. Она напоминала ему о том, как когда-то, в лучшие дни, он жил ради этого. Он знал, что не может остановиться. Даже если бы его тело взбунтовалось, он всё равно продолжал бы, потому что здесь, на поле, он был живым. Здесь он был собой. Иногда ему приходилось делать паузу — дыхание сбивалось, руки начинали дрожать от усталости, и нужно было остановиться, отпить воды, вдохнуть поглубже, чтобы почувствовать, как боль уходит в сторону. Но как только он был готов, снова выходил на мяч, снова целился в ворота. И снова, шаг за шагом, он возвращался в этот ритм. Прошло несколько минут. Часы? Он не знал. Он не обращал внимания на ничего, что происходило за пределами этого мгновения. В его голове не было ни мыслей о проблемах, ни обиженных словах, ни тех словах, которые он не хотел слышать. Здесь, в этом состоянии, была только игра. И он играл до последнего, не думая о том, когда и как закончится. Мяч летел в ворота снова и снова, его тело не слушалось, но сердце было в этом. Это было всё, что имело значение. И он продолжал, несмотря на всё, несмотря на боль и усталость. Он пытался вспомнить всё. Своё. Настоящее. Коронные пасы, отточенные удары, каждое движение, которое когда-то давалось на инстинктах, с легкостью, как дыхание. Память тела медленно, скрипя, оживала, и он словно боролся с ней, вытягивая из глубин то, что давно зарыл. И вот — один из тех самых, любимых трюков. Он подбросил мяч, поймал его в сетку клюшки и в прыжке резко развернул корпус. Замах был резким, мощным — настолько, что воздух застонал от натиска. Клюшка едва не треснула от напряжения, но он вложил в этот бросок всё, что у него было: гнев, боль, отчаяние. Мяч выстрелил по направлению к воротам — как пуля, как молния. Но он не рассчитал. Ни силы, ни инерции. Его развернуло в воздухе, он потерял равновесие, и в этот миг он увидел их. Весь состав "Лис". Стояли у входа, как прикованные. С открытыми ртами, в полнейшем шоке. У кого-то челюсть едва не отпала. Никаких насмешек, никаких оскорблений — только тишина и изумление. —Натаниэль? — прошептал кто-то, сам не веря в происходящее. И тут в зал вошёл Ваймак, раздражённый, с кипящей недовольством на лице. —Какого чёрта тут происходит? Почему вы встали как вкопанные?! В этот момент Нат приземлился — неудачно, тяжело. Больная нога не выдержала. Резкий, острый спазм пронзил всё тело, и он рухнул на пол с хрипом боли, как будто его ударило током. Все, кто ещё секунду назад стояли в ступоре, сорвались с места. Рене и Кевин подбежали первыми. Сет удивлённо моргнул, но не пошевелился. Мет напротив — уже стоял на коленях рядом, а Ден тащил аптечку, которую выхватил по пути. —Нат! — воскликнул Кевин, явно не понимая, откуда взялся весь этот пыл. — Ты с ума сошёл? Что ты творишь? —Иди нахуй, Кевин, — рявкнул Нат, его голос прозвучал хрипло, но с яростью, почти звериной. И тут же, уже на французском, срываясь на крик, продолжил: — Tu me fais chier avec ta foutue sollicitude, espèce de traître ! Fous-moi la paix, va au diable !("Ты меня заебал со своей грёбаной заботой, ублюдочный предатель! Оставь меня в покое, иди к чёрту!") Слова были как пощёчины — быстрые, грубые, злые. Взгляд Натаниэля метался, пылая гневом и обидой. —Ты, блять, заебал меня со своей заботой, — уже сквозь зубы, чуть тише, почти шипя. — Поэтому сходи-ка нахуй, чёртов предатель… Хватит делать вид, что ничего не было. Отвяжись от меня. Нахуй. Он отмахнулся от рук, что тянулись к нему, от Рене, от Мэта, даже от Дэна. Не хотел помощи. Даже если нога ныла, кричала, требовала покоя — он упрямо поднялся, облокотившись на стену, и гневно отряхнулся. От боли, от пыли, от них всех. Сет молчал, но на его лице застыл вопрос. Ему не нужно было объяснять — он и так понимал. Что-то серьёзное, что-то, что не заткнуть извинениями. Нат медленно повернулся к Ваймаку. Всё ещё тяжело дыша, сжав кулаки, он коротко бросил: —Ваймак. Я беру больничный. Он сглотнул, с трудом удерживая себя в руках. —Я домой. И не оборачиваясь, прихрамывая, он пошёл к выходу, оставляя за собой ледяную, звенящую тишину.