Молитвы грешников

«Родные места — это зеркало, в котором мы ищем своё отражение, но видим лишь призрак того, кем были; это книга, где знакомые строки вдруг звучат по-новому, открывая смыслы, которые не могли понять в юности; это язык, на котором мы разучились говорить без акцента чужой жизни. И самое горькое — осознать, что ты стал изгнанником в единственном месте, которое когда-то называл домом» L.L Деревенская церковь дышала древностью. Воздух был густ от ладана и чего-то ещё — сладковатого, неуловимого, будто принесённого ветром из далёкого детства. Тишина под сводами казалась осязаемой, наполненной незримым присутствием. Она обволакивала, одновременно сжимая грудь — не то умиротворением, не то тревожным жжением. Утренняя месса уже закончилась. Кастиэль поднялся с жёсткой скамьи, взгляд скользнул по потускневшей позолоте алтаря к тёмному прямоугольнику исповедальни. Оттуда доносился приглушённый голос — низкий, с лёгкой хрипотцой, проникающий под кожу, прямо в кости. Он замер, непроизвольно прислушиваясь: исповедь или одинокая молитва? Неясно. Но — гипнотизирующе. Звук прорезал тишину негромко, но настойчиво, словно чьи-то пальцы медленно провели по его позвоночнику. В этом тембре было что-то, цеплявшееся за давно похороненные воспоминания, будто кто-то копошился в засыпанной землёй шкатулке прошлого. Горло внезапно пересохло. Он вышел почти бесшумно, и тяжёлые двери храма захлопнулись за спиной с глухим стуком, словно навсегда отрезав его от чего-то важного. Воздух снаружи был холодным и ясным, но щемящее чувство не отпускало. Всю дорогу до особняка Кастиэль ловил себя на мысли: он не был на службе с детства. Что привело его сюда сегодня? Невидимая сила, что втянула его под церковные своды, теперь будто следовала за ним по пятам, вливаясь в непривычную тишину деревенских улиц. Деревня вокруг, казалось, застыла за эти двадцать лет. Совсем. Даже церковь стояла такой же, как в памяти — чуть обветшалая, но непоколебимая. Прохожие бросали на него косые взгляды, не узнавая в статном мужчине сына Стефана Новака. Мысль об отце нахлынула внезапно и остро. В памяти Кастиэля отец навсегда остался — некогда самым уважаемым домовладельцем в округе. Таким он был до той поры, пока смерть матери не переломила в нём что-то важное, обрушив размеренную жизнь семьи в пучину запоев и отчаяния, что в итоге привело к роковой аварии. Осиротевшего мальчика взяла к себе миссис Морис, чья суровая справедливость выковала из него ветеринара и, как поговаривали, «порядочного человека». Именно по этой причине Кастиэль и не планировал возвращаться — слишком много боли хранили эти места. Но обстоятельства, против его воли, вернули его туда, куда ступать он не желал. Особняк встретил его просторными пустыми комнатами, терпеливо ждавшими все эти годы. Прошло уже несколько дней, а он всё ещё не мог привыкнуть к этой гнетущей пустоте. Трещины в штукатурке, потемневшие панели, скрипучие ступени, заброшенный некогда огромный сад — всё говорило о годах запустения громче любых слов. Он временно обосновался на первом этаже, избегая родительских покоев. Кухня, тщательно очищенная от пыли, стала первым обжитым уголком. Растопка камина оказалась испытанием — сырые дрова дымили, неохотно разгораясь. Пока огонь набирал силу, он приготовил на единственном современном приборе — электроплите — простой суп. Тепло медленно рассеивало влагу, но Кастиэль знал, что стенам потребуются часы, чтобы по-настоящему прогреться. Даже в конце октября ночи здесь были холодными. Своим пристанищем он сделал гостевую комнату внизу. Мягкий свет LED-лампы, знакомый запах сандала и мерцающий экран ноутбука — эти островки привычного мира всего за час сделали её почти уютной. Оставалось найти рабочих для ремонта, устроиться местным ветеринаром и… Отдалённый звон колоколов, донёсшийся из-за холма, вернул его к мысли: почему бы не исповедаться? По-настоящему излить душу — не психологу, как он делал несколько раз за последнее полугодие, а священнику. Тяжесть не лечилась практиками, теперь он жаждал лишь одного — обрести покой и лёгкость. Или хоть крупицу того душевного спокойствия, которое он потерял.

***

Утро встретило Кастиэля пронизывающей сыростью, въедавшейся в кости, — казалось, стены этого дома выдыхали ледяное дыхание прошлого. С тоской представив горячий душ — благо цивилизации, утраченное здесь, — он поёжился, поднимаясь с кровати. Ванная с полуразрушенными трубами и мёртвым бойлером была не просто формальностью, а молчаливым свидетельством общего распада. Справиться с утренней вязью помогала лишь ледяная вода из колодца. Резко окатив себя с головы до ног, он почувствовал, как тело содрогнулось в спазме, вырвав из груди короткий, прерывистый вздох. Этот спартанский ритуал бодрил лучше крепкого кофе, оставляя после себя не энергию, а звонкую, болезненную пустоту. Предстоящий день был чётко расписан, и первым пунктом значилась та самая церковь — маленькое, серое строение на холме, что с самого его приезда неотрывно глядело на особняк пустым оконным проёмом. По мере приближения в памяти всплывали детские воспоминания, яркие и призрачные, как залитый солнцем сон: мать в нарядном платье, от которого пахло лавандой, отец в строгом костюме, и он сам — маленький мальчик в неудобном воскресном костюмчике. И пастор Алиан — седой добряк, чьи ладони всегда пахли воском и карамелью. Кастиэль поймал себя на слабой, почти детской надежде увидеть его снова, отыскать в этом месте хоть что-то неизменное. Переступив порог, он замер. Внутри царила пустота, густая и тяжёлая, пропахшая остывшим ладаном и пылью. Лишь в глубине, у исповедальни, угадывалось чьё-то присутствие — сгусток тишины, плотнее окружающего мрака. Его шаги гулко отдавались под сводами, словно он нарушал покой склепа, пока он не скрылся за резной дверцей исповедальни. В тесной, тёмной кабине, опустившись на жесткую скамью, память услужливо подсказывала все правила, заученные с детства: опустить глаза, начать с привычных слов. Но сейчас даже это казалось непосильной ношей. Он прикрыл веки, чувствуя, как к горлу подкатывает старый, знакомый ком отчаяния. — Я… — голос предательски дрогнул, сорвавшись на шепот. Пальцы вцепились в колени, белея в полумраке. — Благословите, отче… я согрешил. Тишина за деревянной стенкой стала ещё глубже, почти звенящей. Лишь ветер снаружи поскрипывал ставнем, и на мгновение ему показалось, будто само время затаило дыхание, ожидая. И тогда сквозь дерево донёсся спокойный голос — сдержанный, устоявшийся, тот самый, что вчера проникал ему под кожу: — Господь да пребудет в твоём сердце. Сколько времени прошло с твоей последней исповеди? Кастиэль сглотнул, пытаясь протолкнуть ком, вставший в горле. — С тех пор… как я был ребёнком. — Понимаю. Бог ждёт нас дольше, чем мы готовы вернуться к Нему. Расскажи, что тяготит твою душу. Кастиэль бессильно опустил голову. Слов было слишком много, и все они спутались в один плотный клубок боли, который не распутать, а только разорвать. Слишком много боли, чтобы вычленить одну. — Я… даже не знаю, с чего. Может, вы… зададите мне вопросы? В ответ — пауза, а затем приглушённый шорох перелистываемых страниц. Будто священник искал нужные слова не только в книгах, но и в глубине собственного сердца. Наконец, голос прозвучал снова, чуть мягче, почти отечески: — Хорошо. Назови своё имя. — Кастиэль. — Скажи, Кастиэль, ты пришёл сюда с верой — или тебя привела скорбь? Новак выдохнул. Ответ знал давно, он жил в нём всё это время. — Я верю. Всегда верил. Но я давно ушёл… далеко от Церкви. — Что заставило тебя отдалиться? Губы сами искривились в горькой, невесёлой улыбке. Тон священника дышал скорее душевной беседой, чем судом, — и в этом крылось одновременно и облегчение, и вызов. — Мои родители были глубоко верующими. Я знал Библию с детства. Но… моя жизнь сложилась иначе. Я полюбил мужчину. Или… мне казалось, что это любовь. Дыхание застряло в груди в ожидании осуждения — того самого, привычного, что годами звучало в собственной голове. Но в ответ — лишь тишина. Спокойная, принимающая. От этого ком в горле сжался до боли, стало невыносимо тяжело глотать. — Мы жили вместе больше двух лет. А потом я узнал, что всё это время он… изменял мне. Я ушёл. Вернулся сюда, в деревню, где родился. И не знаю, что ищу. Может, прощение. Может, хоть что-то… настоящее. Он развёл руками в бессилии, жестом, которого никто за стенкой не видел. Слова давались с таким трудом, а облегчения не наступало — лишь пустота внутри становилась глубже и звонче. Священник выждал — и лишь потом заговорил, его слова струились медленно: — Здесь, в Доме Божьем, ищут покой. И находят его. Никто не вправе судить тебя здесь — ни я, ни стены этого храма. Кастиэль усмехнулся — печально, почти вызывающе, в его голосе прозвучала накопленная горечь: — Хм, ещё скажите, что я правильно жил и живу… — Я не властен оправдывать грех. Но и не вправе отвергать ищущих Бога, — прозвучал невозмутимый, умиротворяющий голос, в котором не было ни капли осуждения. Голос, в котором хотелось тонуть. И тогда, с неожиданной даже для себя резкостью, вырвавшейся из самой глубины души, Кастиэль впервые поднял глаза к тёмному решётчатому окошку, за которым таилось незримое присутствие, и спросил: — А для чего вы здесь, святой отец? И сквозь пыльную решётку перед ним возник совсем иной образ — не знакомые добродушные морщинки пастора Алиана из детства, а глубокие зелёные глаза, напоминавшие лесное озеро в сумерках. Эти глаза изучали его без тени осуждения, но с такой пронзительной интенсивностью, будто видели насквозь — до самой потаённой сути, до тех тёмных глубин, которые Кастиэль всегда боялся в себе признать. Перед ним был совершенно другой человек, почти его ровесник. Светло-каштановые, аккуратно подстриженные волосы обрамляли лицо, усыпанное веснушками от переносицы до скул — будто художник тонкой кистью нанёс эти золотистые точки. Даже в тусклом, мерцающем свете лампад они были отчётливо видны, придавая лицу такую жизненную реальность, что оно казалось слишком земным для этого священного места. Когда священник опустил взгляд на раскрытую книгу, из-за решётки полились слова, озвученные бархатистой хрипотцой. Но Новак уже не воспринимал смысл — всё его сознание поглотило лицо пастора, заворожившее неземной гармонией черт. Спокойное выражение, идеальный овал, изящно очерченный нос, чёткий контур слегка пухлых губ. Густые ресницы отбрасывали на скулы подвижную тень, то скрывая, то вновь обнажая эту мягкую, но неумолимую зелень глаз. Каждая черта этого лица была слишком человечной, слишком совершенной и оттого вызывающей — немым укором для человека, давшего обет безбрачия, и соблазном для того, кто пришёл сюда в поисках не красоты, а прощения. — …Кастиэль? — тот же голос, только что читавший Писание, произнёс его имя, и оно прозвучало как нежное прикосновение. Новак вздрогнул, словно его вырвали из глубины транса. Взгляды снова встретились — и в бездонной открытости зелёных глаз, в их тихой доброте было столько понимания, что дыхание застряло где-то в области солнечного сплетения, став плотным и тёплым комом. — Надеюсь, я ответил на твой вопрос? — Ага… — смущённый Кастиэль провёл рукой по волосам, по коже разлилось тёплое пятно. Собственный вопрос вылетел из головы, уступив место стыду и новому, незнакомому смущению. — Извините… Я ожидал увидеть… ну, не человека моего поколения. Как к вам следует обращаться? «Святой отец»? «Пастор»? «Отче»? Или… может, просто по имени? — Его улыбка искривилась, став нервной, натянутой маской. Пастор замер, словно изваяние. Лишь в зелёных глазах, прикрытых ресницами, на мгновение вспыхнула и погасла озорная искорка, обнажив в нём не только служителя культа, но и обычного мужчину. — Можешь звать как пожелаешь. Здесь меня знают как пастора Дина. — Так вас зовут Дин? — слишком быстро выпалил Кастиэль. — На «ты» можно. Пастор Дин, — слегка, но неуклонно подчеркнул он, мягко восстанавливая стёртую было дистанцию. Этот тон, спокойный и твёрдый, вернул Кастиэля в реальность, холодным душем окатив его самолюбие. — Понял… Вас, пастор Дин. — Можешь продолжить. Или я задам вопросы, если хочешь. Новак сглотнул. В тесной будке воздух внезапно стал густым и тяжёлым, словно расплавленный ладан; он обволакивал горло, затрудняя дыхание, наполняя сознание сладковатым дурманом. До головокружения захотелось глотнуть свежего, колючего ветра — но только не здесь, за этой решёткой, где пространство внезапно сжалось от близости чужого и такого притягательного присутствия. — Я… Нет, в другой раз… — Как хочешь, Кастиэль. — Голос за решёткой прозвучал приглушённо — Буду рад видеть тебя на утренней службе. В семь. А по воскресеньям… — Пауза. Взгляд пастора смягчился, стал почти отеческим, и это неожиданно кольнуло в самой глубине души. — Молимся дольше. Приходи. Со временем станет легче. Кастиэль кивнул, слишком поспешно, и, не поднимая глаз, почти ринулся к выходу, спотыкаясь о собственные ноги. Тяжёлая дверь захлопнулась за спиной с глухим, окончательным стуком, наглухо отсекая благоговейную тишину храма. Но даже снаружи, жадно глотая колкий воздух, пропахший мокрой землёй и прошлым, он ощущал на себе призрачное, неотступное прикосновение того взгляда и слышал эхо низкого голоса, въевшегося в память куда глубже, чем слова любой молитвы.

***

Поиск строителей оказался сложнее, чем предполагал Кастиэль. Вчерашняя уверенность растаяла, словно утренний туман над горами: в округе не оказалось ни строительных компаний, ни знакомых, у которых можно было бы спросить совета. Нанимать бригаду из города представлялось безумием — ближайший мегаполис находился за четыреста миль, и рабочие, помимо двойной оплаты, настаивали на предоставлении жилья на время ремонта. «Придётся искать на месте», — заключил Кастиэль, направляясь к единственному бару в посёлке. Поговаривали, что в таких заведениях знают всех и вся, тем более что здешнее население едва ли превышало пару сотен человек. Таверна «Медэя» встретила его спёртым воздухом, насыщенным ароматом старого дерева, перегаром и ностальгией. Всё здесь — скрипучие половицы, тусклый свет из запылённых окон, выцветшая фотография рыбаков на фоне озера — хранило печать времени. Пара местных завсегдатаев с красными от бессонницы лицами неспешно тянули пиво из массивных кружек. За стойкой под мелодию давно забытого кантри-хита двигалась женщина с рыжими волосами, вытирая бокал тряпкой. Её взгляд задержался на Кастиэле, когда тот, пристроившись у барной стойки, положил ладони на потёртую, испещрённую царапинами и пятнами столешницу. — Крепкий кофе с собой, пожалуйста, — сказал он нарочито вежливо, стараясь заглушить нервозность. Она кивнула, не сводя с него глаз. Кофе зашипел в старой кофеварке, заполняя паузу густым ароматом. Первый глоток обжёг язык, но вкус оказался неожиданно глубоким, с горьковатой ноткой специй. — Ваш кофе… превосходен, — проговорил Кастиэль, искренне удивлённый. Женщина улыбнулась, поправив прядь рыжих волос, задетую резинкой. — Спасибо. Вижу, ты не здешний? — На самом деле местный. Просто… давно не возвращался, — он провёл пальцем по краю стакана, избегая прямого взгляда. — Фамилия? — она наклонилась ближе, блеск в глазах выдавал азарт. — Новак. Женщина застыла, будто имя ударило её током. Потом резко выпрямилась, схватившись за край стойки. — Сын Стефана и Марии? — голос дрогнул. Кастиэль кивнул, сжав челюсть. В её взгляде вспыхнуло что-то родное, болезненное. — Боже, Кастиэль! — она хлопнула ладонью по стойке, заставив звенеть стаканы. — Ты же с моим Кевином в школу бегал! Помнишь его? Он потупился, перебирая в памяти обрывки лиц: пусто. Детство словно затянуло пеленой, оставив только смутные силуэты. — Что-то припоминаю… Где он сейчас? — спросил из вежливости, попивая кофе. — В городе. Молодёжь тут не задерживается, — она махнула рукой, словно отгоняя грусть. — Кто остался — либо смирился, либо прикован работой. А ты зачем вернулся? И как миссис Морис? Она ведь тебя воспитывала… — Всё хорошо. Я ей благодарен, — ответил коротко, чувствуя, как старые раны шевелятся под слоем фраз. — Вернулся… чтобы остаться тут. Женщина приоткрыла рот, но быстро сгладила удивление улыбкой. — Я Стэлла. Мы с твоей мамой были очень близки. — Приятно познакомиться, — Кастиэль слегка наклонил голову, пальцы нервно постукивали по краю стакана. — Хотел спросить… нет ли здесь рабочих для ремонта? Мой дом в плачевном состоянии. Стэлла замерла, прикрыв глаза, будто листала мысленный справочник. Её рука непроизвольно сжала край фартука, образуя складки на ткани. Внезапно она хлопнула ладонью по стойке. — Как же, есть! Сэм и Адам Винчестеры! — её голос звенел, нарушая тишину бара. Женщина широко улыбнулась. — Парни золото! Недавно вернулись из города, свой дом тоже ремонтируют. Они тебе помогут! Кастиэль выпрямился, будто гора с плеч свалилась. В его глазах вспыхнул детский огонёк. — Контакты их есть? Или адрес подскажете? — Ох, Кастиэль, контакты не дам, зато подскажу! Ты же помнишь, где у нас церковь? Сразу напротив твоего дома! Новак резко сглотнул, в груди ёкнуло. Он медленно кивнул, не отрывая взгляда от женщины. — Так вот… В церкви служит пастор Дин. Сэм и Адам — его братья. Спроси у него. Уж Дин-то тебя к ним приведёт. И он сам очень отзывчивый — покажет, расскажет и поможет в чём нужно! Кастиэль удивлённо приподнял бровь, будто в голове складывались разрозненные части мозаики. Поднявшись со стула, он автоматически расправил складки на рубашке. — Благодарю, Стэлла. Вы… очень помогли. — Ерунда, дорогой! — женщина махнула рукой, но голос её предательски дрогнул. — Заходи, если что нужно. И помни, мы когда-то… — она запнулась, глядя в окно, где ветер гнал по дороге сухие листья, — были почти роднёй. В её глазах мелькнула тень грусти. Кастиэль ответил натянутой, неестественной улыбкой и вышел, громко захлопнув за собой тяжёлую дверь.

***

Утренняя месса была в самом разгаре. Кастиэль, стараясь не привлекать внимания, проскользнул в церковь, но тяжёлая дверь с глухим стуком выдала его приход. Он тут же поймал на себе десятки оценивающих взглядов, колючих и недобрых. Шёпот за его спиной затих так же быстро, как и возник, оставив после себя лишь лёгкое покалывание между лопаток. Вежливо кивнув в пустоту, он присел на самую дальнюю лавку, вжавшись в полумрак у стены. Дубовые доски под ним жалобно скрипнули, будто ворча на непрошеного гостя. Сквозь пыльные витражи лился рассеянный свет, дробился в воздухе на мириады пылинок. Багровые и синие блики медленно скользили по потёртому каменному полу, сплетаясь с тенями в причудливые узоры. Взгляд Кастиэля упирался в простой деревянный алтарь, где недвижно стоял пастор, читавший Писание. Низкий, размеренный голос наполнял храм, но слова терялись где-то под сводами, не долетая до его сознания. Дин не был похож на священников из детских воспоминаний. Вместо пышных парчовых облачений — простая чёрная сутана, скрывавшая стройную, подтянутую фигуру. Высокий рост и худощавое, но крепкое телосложение выдавали в нём скорее воина, чем церковнослужителя. Ослепительно белый воротник-рабат резко контрастировал с тёмной тканью, а на груди мерно покачивался массивный, почти аскетичный крест. Когда пастор шагнул вперёд, закрывая Библию, свет упал на его лицо, выхватывая из полумрака аккуратно подстриженные светлые волосы и россыпь веснушек на бледной коже. На губах играла спокойная улыбка, углубляя ямочки на щеках. Во всей его фигуре — в высоком, худощавом, но крепком телосложении — было что-то неуловимо древнее, словно сошедшее с фрески, и в то же время живое, энергичное, даже дерзкое. Кастиэль не вслушивался в слова проповеди. Голос Дина лился бархатным потоком, окутывая сознание, проникая под кожу. Пальцы сами провели по шершавому краю лавки, ощущая каждую трещинку в старой древесине. Где-то глубоко в груди затеплилось смутное тепло — будто в остывшем камине неожиданно затлел уголёк. В себя он пришёл, лишь когда прихожане начали расходиться. Их шаркающие шаги эхом отражались от каменных стен, и казалось, будто сама церковь вздыхает, провожая паству. Помещение опустело, но пастор, повернувшись к иконостасу, продолжал тихо шептать над раскрытой Библией. Его ровный, ритмичный шёпот вибрировал в тишине, наполняя её плотной, почти осязаемой материей. Этот шёпот будто касался кожи — так же, как в тот день, когда Кастиэль впервые за двадцать лет переступил порог храма, и по спине тогда пробежал ледяной озноб благоговения. Не решаясь прервать уединённую молитву пастора, Кастиэль неслышно подобрался ближе и опустился на первую скамью. Ждать пришлось недолго. Пастор обернулся, сложил кисти рук за спиной в плотный замок и двинулся к нему медленными, размеренными шагами. — Здравствуй, Кастиэль, — произнёс он, и в его голосе не было ни капли удивления, лишь тихое знание, что эта встреча неизбежна. Новак резко поднялся, и старая скамья под ним жалобно проскрипела. На его губах на мгновение мелькнула неуверенная, почти робкая улыбка. — Здравствуйте, пастор Дин. — Понравилась месса? Есть вопросы? — Дин слегка склонил голову набок. Его взгляд, вначале пронзительный и изучающий, смягчился, стал теплее. Кастиэль потупился, нервно проведя пальцами по краю накрахмаленного воротника, будто пытаясь разгладить невидимую складку. — Вопросы есть… Но не о вере. Пастор замер, лишь слегка приподняв бровь, словно давая собеседнику время собраться с мыслями, никуда не торопя. — Я был сегодня в баре… — начал Кастиэль, и уголки губ Дина дрогнули, сдерживая зарождающуюся усмешку. Новак почувствовал, как по шее разливается горячая волна, и торопливо продолжил: — То есть… не в том смысле… Мне нужен ремонт дома. Стэлла любезно сообщила, что Сэм и Адам смогут помочь. Взгляд Дина на мгновение стал пристальным, в глазах промелькнула быстрая оценка, взвешивание скрытого смысла. Затем он плавно развернулся к выходу, сделав непринуждённый жест рукой: — Пойдём. Покажу, где они живут. Кастиэль, не отставая, рискуя перейти незримую черту, спросил: — Вы… с ними не живёте? Стэлла говорила, это ваши братья. — Братья, — коротко кивнул Дин, не сбавляя шаг. — Но в отчем доме не ночую с тех пор, как стал пастором. Они шли по узкой петляющей улочке, где порывистый ветер гнал сухие шуршащие листья. Кастиэль, внутренне споря с собой о границах дозволенного, всё же не выдержал: — А где вы живёте? Дин остановился, повернувшись так, что низкое осеннее солнце золотистым светом высветило россыпь веснушек на его переносице. Улыбка стала теплее, почти мирской, лишённой пасторской строгости: — При церкви. У меня небольшой домик. Мне хватает. — Странно… Просторный дом, наверное, удобнее… — пробормотал Кастиэль, машинально проводя взглядом по глубокой царапине на потёртом косяке старого дома, мимо которого они проходили. — Комфорт должен быть в первую очередь в душе. А то, что ты имеешь в виду, у меня есть и в моём жилье тоже, — пастор вновь тронулся с места и, остановившись возле аккуратного, но скромного дома с выцветшим забором, указал на него кивком. — Вот, собственно, и он. — Достаточно большой для здешней местности, — произнёс Новак, но взгляд его уже прилип к Дину, чьи пальцы равномерно перебирали чётки. Деревянные бусины тихо постукивали, отмеряя ритм их разговора. — Да, дом немаленький, но запустел, — пастор не отводил взгляда, и в его глазах читалось нечто большее обычной внимательности. — В прошлом году собирался заняться ремонтом, однако обстоятельства помешали. Хорошо, что братья появились — вместе справимся быстрее. — Понимаю. Моё жильё и вовсе взывает о помощи, — Кастиэль криво усмехнулся, ощущая, как изучающий взгляд священника пытается проникнуть в самую его суть. — Не сочти за любопытство, но ты назвался местным. А я, кажется, знаю здесь всех… — Я сын Стефана Новака. Дин прищурился, будто вороша память. Уголки его губ дрогнули в лёгкой усмешке, когда он произнёс с едва уловимым сарказмом: — Конечно. Кастиэль Новак. Сразу не признал. Ты, наверное, не помнишь меня. Столько лет прошло. — Пастор, простите… — Новак сглотнул, в очередной раз безуспешно пытаясь найти в памяти мальчика с бездонным взглядом. — Мы были детьми. Часто играли вместе во дворе. Ты научил меня кататься на велосипеде… — добрая, с хитринкой улыбка озарила лицо Дина. Он по-прежнему стоял неподвижно, перебирая чётки, словно мысленно вернувшись в то лето. Несколько долгих секунд Новак молча смотрел на него. Вдруг лицо его озарила улыбка — конечно! Тот самый мальчишка, которого привозили на лето. Вспомнилось, как он учил Дина кататься, а потом случайно уронил. После этого родители запрещали мальчику выходить на улицу — из-за гипса на ноге… — Чёрт! — вырвалось у Новака. Когда священник удивлённо приподнял бровь, он поспешно добавил: — Простите! Я вспомнил! Это из-за меня вам гипс наложили… — Всё верно. Шрам до сих пор остался. Но благодаря тебе я научился кататься, — Дин пожал плечами, словно речь шла о пустяковой царапине, а не о месяце в гипсе. Кастиэль застыл, вглядываясь в его лицо. Знакомая россыпь веснушек, тот же характерный прищур — даже ряса не скрывала озорного огонька в глазах. Перед ним стоял всё тот же мальчишка, только повзрослевший. — Хорошего дня, Кастиэль! Пастор уже собирался уйти, когда Новак неожиданно шагнул вслед. — Спасибо… пастор Дин! Священник обернулся. Его рука поднялась в прощальном жесте, а в голосе зазвучала знакомая ирония: — Жду завтра на мессе. В семь. Не опаздывай. Уголок губ Кастиэля дрогнул в ответной улыбке. Так в его расписании сама собой появилась новая строка — утренняя месса. Правда, реальность напомнила о себе гораздо быстрее, чем он предполагал. Договориться с Винчестерами о ремонте оказалось на удивление просто. Братья без лишних слов предложили удобный график: два дня работы у Новака, два — у себя. Расценки тоже устроили — чувствовалось уважение к собственному труду, без завышения цен, характерного для городских фирм. Возвращаясь домой, Кастиэль ловил себя на мысли, что из всей семьи почему-то вспомнил только Дина. Тот в детстве приезжал с отцом — высоким, угрюмым мужчиной, который редко брал с собой других сыновей. Кастиэль напрягал память, перебирая лица и голоса, но так и не смог воскресить в сознании ни темноволосого Сэма, ни светловолосого Адама, хотя по возрасту они должны были быть почти ровесниками. Эта мысль оставляла странное ощущение неполноты картины, будто важный фрагмент мозаики безнадёжно утерян. Едва переступив порог, Новак взялся за телефон, надеясь решить вопрос с материалами. Винчестеры брались за работу, но всё необходимое нужно было завозить самостоятельно. Один звонок сменялся другим, а в ответ звучало одно и то же: «Доставка только до города», «В такую глушь? Извините, не сможем». В конце концов он с силой швырнул трубку на диван. Взгляд сам упал на часы: 17:47. «Завтра к десяти Винчестеры будут здесь. Придётся обращаться к ним», — с горькой усмешкой подумал Новак, глядя в окно, где под порывами ветра кружилась пыль, будто сама вселенная насмехалась над его тщетными попытками удержать всё под контролем.