Молитвы грешников

Кастиэль проворочался почти всю ночь, проваливаясь в беспокойный сон лишь под утро. Тело ломило, а затылок гудел от накопленной усталости. Будильник вырвал его из этой путаницы видений. Он встал разбитым, но успел умыться, выпить крепкий кофе, стоя у окна и наблюдая, как ветер гонит по улице последние листья, — и только тогда подошёл к гардеробу. Рука сама потянулась к светлым джинсам и новой мешковатой худи — безошибочному выбору для прохладного осеннего утра. Одеваясь, он машинально воспользовался туалетной водой, а затем замер, удивлённый собственным действием. Запах, острый и древесный, показался ему сейчас вызывающим. Когда он в последний раз старался перед походом в церковь? Но желание увидеть его оказалось сильнее ночных страхов — тех, что шептали в подсознании: «Это плохо кончится». Он шёл, как слепой, повинуясь внутреннему зову и заглушая голос разума, который твердил: «Остановись. Забудь. Вырви эти ростки чувств, пока не поздно». Но сердце уже сделало свой выбор. Ноги сами несли его по знакомому маршруту, а в ушах стучала кровь. Храм встретил его пустотой и гулким безмолвием. Воздух был неподвижен и густ. Скрип тяжёлых дверей прокатился долгим эхом под сводами, замирая в пустых углах. Кастиэль занял место в первом ряду — ту самую скамью, где они с Дином пили кофе, — и от этого воспоминания в груди стало ещё теплее. Грубая ткань нового худи неприятно натирала шею, отчего кожа начала зудеть и чесаться на том самом месте. «Придется потерпеть», — мысленно вздохнул он, в очередной раз оттягивая ворот. Зуд был мелкой и назойливой платой за его решение. Постепенно зал начал наполняться прихожанами, и когда последние опоздавшие наконец расселись, двери с глухим стуком закрылись, отрезая от внешнего мира. Внезапно наступившая тишина стала ещё громче. К алтарю поднялся Дин, поправляя орарь привычным жестом. Его взгляд на мгновение зацепился за Кастиэля — тот сидел напротив, устало облокотившись на спинку скамьи, и по его лицу, по тёмным кругам под глазами, было ясно, что ночь прошла без сна. Развернув потрёпанный молитвенник, Дин начал службу. Шорох пергаментных страниц смешался с его низким, слегка хрипловатым голосом, который медленно наполнял собою храм, касаясь самых дальних уголков. Кастиэль закрыл глаза, позволяя этому звуку омывать себя, и на мгновение показалось, что они снова одни в этой огромной, затаившей дыхание пустоте. — И провёл он… сорок дней. Сорок ночей без воды, без крова, — голос дрогнул, когда он провёл языком по потрескавшейся губе. — Песок скрипит на зубах, ветер выедает глаза до кровавых слёз… Тишина в церкви стала звенящей, такой плотной, что за свинцовыми витражами отчётливо слышался вой осеннего ветра, будто сама природа вторила его словам. Дин непроизвольно заметил, как Кастиэль медленно расстёгивает единственную пуговицу на худи, обнажая шею. Его собственный кадык резко дрогнул — комок подкатил к горлу. — И когда тень стала длиннее надежды… он пришёл, — Дин сделал паузу, чувствуя, как пересохло горло. Его пальцы, ища точку опоры, бессознательно впились в край кафедры. — Не с огнём и серой. С хлебом. Только что из печи. В этот момент его взгляд, скользнув по рядам, снова наткнулся на Кастиэля. Тот сидел, запрокинув голову, и в расстёгнутом вороте худи зияла полоска бледной кожи. Дин резко отвёл глаза, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. — Корочка хрустит под пальцами… — его голос дрогнул и сорвался, превратившись в хриплый шёпот. Он отпрянул, будто от прикосновения, и край сутаны задел массивный подсвечник. Глухой лязг о каменный пол прокатился под сводами оглушительным звоном. В стороне откатились огарки свечей, рассыпав капли воска по плитам. Пронзительный звук заставил миссис Донован — пожилую женщину с яркой помадой — ахнуть и прижать ладонь к груди. Это движение, в свою очередь, побудило Кастиэля резко подняться с места. Он действовал быстрее мысли. Пальцы сомкнулись на холодном металле в тот же миг, когда Дин опустился перед ним на колени. Движения их оказались настолько отлажены, что в наступившей тишине повисло недоумение. Между их лицами остались сантиметры — и в этой внезапной близости замерло всё. — Позвольте, пастор… — шёпот Кастиэля обжёг кожу, а вместе с ним пришли мятная прохлада и тёплый шлейф парфюма. Медленно, словно сквозь воду, Дин поднялся, чувствуя, как дрожь от колен поднимается выше. Пальцы сжали подсвечник. — Спасибо, — выдохнул он, понимая, что нить проповеди безвозвратно потеряна. Глубокий вдох. Собранные в кулак мысли. Затянувшаяся пауза наконец прервалась подобранными с трудом словами. Когда заключительные слова мессы наконец прозвучали, Дин будто обмяк. Слишком медленно, почти против воли, он захлопнул книгу, задержав на ней взгляд дольше положенного. Новак оставался на месте, дожидаясь, когда храм окончательно опустеет. Лишь после того, как последние прихожане покинули помещение, он наконец приблизился к алтарю. Дин всё так же стоял на своём месте, впившись взглядом в отполированную древесную поверхность. Кастиэль нахмурился, нарушая гнетущее молчание: — С вами всё в порядке, пастор? — Да. Слава Господу. — Дин поднял глаза, и Кастиэль увидел в них знакомую усталость — ту, что приносит бессонная ночь. — Ты хотел о чём-то спросить? — Нет, просто… Вы сегодня казались не в себе. Подумал, не заболели ли. — Благодарю за заботу. Просто… ночные молитвы, — пастор натянуто улыбнулся, беря с алтаря деревянные чётки; его взгляд утонул в знакомом узоре бусин. — Молитвы? — Кастиэль не сдержал лёгкой усмешки. — А я полагал, для служителя церкви сон тоже богоугодное дело. — Иногда… — Дин резко оборвал себя, сжав чётки. — Господь ниспосылает испытания, которые не терпят отсрочки до рассвета. — Испытания? — Кастиэль машинально потянул за ворот худи, освобождая сдавленное горло. Взгляд Дина прилип к обнажённой шее — тяжёлый, пристальный. Затем, с внезапной яростью, он резко отвернулся, сжимая чётки так, что по пальцам пробежала дрожь. — Да, испытания, — его голос стал суровее. — Они посещают всех. Но у нас причины — одни. А у вас, — его взгляд снова, против воли, скользнул по шее Кастиэля, — совершенно иные. — И в чём же принципиальная разница? Дин медленно поднял глаза, и в них читалась не злоба, а бездонная, усталая печаль: — Разница в том, Кастиэль, что Господь метит души, чтобы их исцелить, — он сделал паузу, позволяя словам проникнуть в самую душу. — А люди метят тела, чтобы заявить на них права. И уже почти шёпотом, больше для себя, чем для собеседника, добавил: — Первое — возвышает. Второе… опустошает. Повисла тягостная пауза. Затем резким движением, будто отталкивая невидимую, но непреодолимую преграду, Дин отвернулся и скрылся за алтарной преградой. Кастиэль замер на месте, ощущая странную, горькую смесь обиды и полного недоумения. Он машинально провел рукой по шее, пытаясь понять, что вызвало такую реакцию. Неосторожный жест? Слово, сказанное невпопад? Не найдя в себе вины, он лишь тихо вздохнул и медленно, почти нехотя, направился к выходу. Массивные двери храма с глухим стуком закрылись за его спиной, будто ставя точку в этом тягостном диалоге.

***

Кастиэль брёл домой, словно в тумане, не замечая ни порывов ветра, ни взглядов прохожих. В прихожей второго этажа он на автомате перебросился с Винчестерами парой фраз о ремонте и, не вдаваясь в детали, укрылся в своей комнате. С раздражением он стянул худи — теперь он точно знал, что больше никогда не наденет эту вещь. Пальцы сами потянулись к воспалённому месту на шее. Желая оценить раздражение, он подошёл к зеркалу, запрокинул голову — и замер. На бледной коже чётко проступило неровное багровое пятно, куда больше похожее на след страстного поцелуя, чем на натёртость от ткани. Его пальцы дрогнули, коснувшись отметины, и в этот миг слова пастора вспыхнули в памяти с новой силой: «А люди метят тела — чтобы заявить права». От осознания Кастиэля бросило в жар. Неужели Дин мог подумать, что это?.. Он резко отвернулся от зеркала, ощущая, как по щекам разливается краска стыда. Торопливо натянув чёрный гольф с высокой горловиной и теперь с мучительной ясностью понимая, почему пастор так пристально смотрел на его шею, он принялся лихорадочно распаковывать лекарства для Сердечка. «Только бы Дин не опоздал», — пронеслось в голове, ведь нарушать график приёма препаратов было нельзя. Первый глоток кофе едва успел согреть перехваченное тревогой горло, как раздался стук в дверь. Сердце предательски ёкнуло — неужели он? Кастиэль распахнул дверь с заговорщицкой улыбкой, но она мгновенно растаяла. На пороге стоял не пастор, а незнакомый парень в мешковатом костюме. Его бейсболка, нахально сдвинутая набок, и вызывающе-озорной взгляд безошибочно выдавали в нём самоуверенного городского жителя. — Привет! — парень одарил Кастиэля солнечной улыбкой. — Я Джек. Мы с другом недавно переехали в тот домик напротив. — Его палец уверенно указал на старый флигель через дорогу. — Кастиэль, — вежливо кивнул Новак, пожимая протянутую руку. — Рад знакомству. — Ну как тебе тут живётся? — Тишина и покой, — коротко ответил Кастиэль, чувствуя, как затянувшаяся пауза становится неловкой. — Может, кофе? — предложил он скорее из вежливости, демонстративно поднимая свою чашку. — О, с радостью! Пока Кастиэль готовил напиток, Джек устроился на кухонном стуле, бегло разглядывая обстановку. — Ты ведь тоже на время тут? — Наоборот, переехал насовсем. А вы с другом надолго? — Кастиэль украдкой взглянул на часы: пастор уже опаздывал с визитом. — О, мой спутник — писатель. Сняли дом на сезон. Ему нужна тишина для работы, — Джек вздохнул театрально, — а я тут просто с ума схожу от скуки! Я даже не думал, что бывают такие места, где даже связь ловит из рук вон плохо. Беседа текла легко — парень оказался приятным болтуном. Кастиэль узнал даже о его боязни высоты и о том, как «друг» буквально затащил его сюда. Стало ясно, что связывает этих двоих, и Кастиэль мысленно отметил — в консервативной деревне им стоило быть осторожнее в проявлении подобных отношений. Новый стук в дверь прервал беседу. Открыв, Новак увидел пастора с виноватым выражением лица — тот нежно прижимал к груди рыжего щенка. — Прости за опоздание, Кастиэль. Надеюсь, не навредил Сердечку? — Ничего критичного, но лучше не нарушать график. Проходите, пастор, я вас ждал. Пастор замер на пороге, его взгляд наткнулся на незнакомца, развалившегося на кухне со смартфоном. Дин явно не ожидал здесь посторонних. Смущённо кивнув в сторону гостя, он прошёл в зал. Уложив щенка на диван, священник присел рядом. Пальцы нервно теребили складки рясы, пока он следил за приготовлениями Кастиэля. Взгляд его снова и снова уплывал к дверному проёму — мысли неотступно возвращались к нежданному гостю за стеной. Взвизгнув от укола, щенок жалобно заныл. Кастиэль нежно погладил его шёрстку, и Сердечко ткнулся мокрым носом в его ладонь. На лицах обоих мужчин мелькнули улыбки. — Пастор, хорошие новости, рана заживает быстро. Возможно, через пару дней сниму повязку окончательно. Дин ответил слабой улыбкой, но в его глазах Кастиэль разглядел целую бурю — грусть, отчаяние, страх. Не решаясь касаться личного, он присел рядом, бережно переложив щенка себе на колени. Его пальцы продолжали нежно гладить шёрстку, продлевая этот хрупкий момент покоя. — Вечером, в девять? — глухо спросил пастор, глядя на засыпающего щенка. — Да. Только, пожалуйста, без опозданий на этот раз. Дин поднялся, наклоняясь за уснувшим щенком. В момент передачи их пальцы соприкоснулись — и Кастиэль с удивлением почувствовал, как ладонь пастора на мгновение замерла под его прикосновением, словно не решаясь уйти. Воздух стал густым и сладким, а собственное сердце забилось так громко, что, казалось, было слышно в тишине комнаты. Дин был настолько близко, что Кастиэль ощущал на своей коже тепло его прерывистого дыхания, лёгкий аромат мыла с примесью расплавившегося воска. Взгляд пастора скользнул по его губам, задержался дольше допустимого, прежде чем медленно подняться к глазам. И Кастиэль почувствовал, как по его телу разливается жар от этого немого диалога. Но едва он успел осознать это, священник резко выпрямился. — Благодарю… — прозвучало хрипло, прежде чем он выбежал из комнаты. Кастиэль медленно выдохнул, прикрыв веки. Едва уловимый трепет под кожей сменялся тяжким осознанием: эта опасная игра затягивала их глубже с каждой встречей. И самое страшное было не в этом — а в том, как отчаянно ему хотелось снова оказаться на краю.

***

Из кухонного окна открывался вид на горные хребты, тонувшие в осенней дымке. Прислонившись к прохладному стеклу, Кастиэль замер, пойманный внезапным воспоминанием. Эти горы… Так похожи на те, что он видел год назад с Артуром Кетчем — теперь уже бывшим возлюбленным. Тогда ему казалось, что он нашёл человека, готового принять его замкнутый характер, который Артур снисходительно называл «скучным». Они были полными противоположностями. Кетч дышал шумными вечеринками, Кастиэль жил тишиной ветеринарной клиники. Он так старался построить карьеру, заработать уважение коллег, обрести стабильность… Всё рухнуло в один день. Измена. Не одна — множество. И самое горькое, что Артур даже не отрицал этого, прикрываясь бисексуальностью как оправданием. Пальцы Кастиэля болезненно сжали подоконник. Давно утихшая боль от предательства вдруг ожила — не как тоска по бывшему, а как страх. Между ними оставалась невидимая нить, связывающая их тайной, которую Новак не мог разорвать. Он знал: Артур не отпустит его просто так. Побег к миссис Морис стал отчаянной попыткой спрятаться. Приёмная мать предоставила комнату, но между ними по-прежнему стояла стена, возведённая годами назад после его признания в отношениях с мужчиной. Её упрёки, обвинения в «порочных генах» — всё это больно отзывалось в памяти. Спустя несколько дней в стенах, помнивших его детство, Кастиэль понял: ему нет места здесь. Ни в этом доме, ни в городе, хранившем его тайну. Оставался один путь — вернуться в заброшенный отчий дом, о котором не знал никто, особенно Артур. Последнее пристанище, где он мог бы жить по своим правилам. И сейчас, стоя у окна, он не чувствовал сожаления. В этой глуши, оторванной от мира, где горы надёжно укрывали человеческие грехи, он нашёл неожиданный покой. Резко выйдя из оцепенения, Кастиэль провёл ладонью по лицу. Дрожь, вызванная воспоминаниями о Дине, смыла старые переживания, заменив их новым, тревожным оживлением. По коже бежали мурашки — тёплые и тревожные одновременно. Он отчаянно не хотел признаваться себе, что испытывает к священнику не просто симпатию, а запретное влечение, от которого сжималось сердце. Память настойчиво возвращала ему моменты: мимолётное прикосновение рук, растерянность в глазах пастора, И этот внезапный шаг назад, будто Дин испугался собственной реакции. Новак внутренне сжался. Его чувства явно выходили за рамки дозволенного, а осознание их запретности лишь разжигало интерес. Страх и понимание необходимости подавить эти эмоции душили его — ведь они были обречены остаться безответными.