Молитвы грешников

«Мы молились одному Богу, но грешили на разных языках — он шептал «amen», а я — его имя.» L.L

Три дня подряд Новак с усердием помогал с ремонтом, закатав рукава по локоть. Он собственноручно перекрасил двери и оконные рамы первого этажа. Собака пастора чувствовала себя значительно лучше, и каждый визит сопровождался маленьким праздником — пёс неизменно тянулся к Кастиэлю, словно чувствуя, что этот доктор, причиняя минимум боли, дарит новую жизнь. Процедуры невольно затягивались, и виной тому был уже не столько пёс, сколько его хозяин. Кастиэль ловил каждую возможность пообщаться с Дином, задавая простые, бытовые вопросы, хотя внутренне корил себя за вольные мысли о священнослужителе. Пастор неотрывно притягивал взгляд — естественной красотой, спокойной харизмой, тем особым даром общения, что действовал как магнит. Новак, повидавший немало привлекательных людей, не мог подобрать определения: красота Дина была не для комплиментов, а для тишины, в которой учащается сердцебиение. Вчера вечером, наблюдая за ним, Кастиэль поймал себя на крамольной мысли: а что, если бы они встретились в других обстоятельствах? Без этой рясы, без сана… От одной этой фантазии его бросило в жар. Он мысленно воззвал к своему здравомыслию, но мысли возвращались вновь и вновь — навязчивые, дразнящие, будто испытывающие на прочность его рассудок. И сейчас, стоя на стремянке с кистью в руках, он невольно погружался в фантазии. Тёплый, пропитанный краской воздух наполнял комнату, за окном разворачивалось захватывающее зрелище — солнце, словно прощаясь, медленно скрывалось за горными вершинами, окрашивая небо в огненные тона. Под негромкую любимую музыку Кастиэль заканчивал красить последнюю оконную раму в зале. Его когда-то белая футболка с глубоким вырезом теперь представляла собой полотно абстрактного искусства в коричневатых тонах. Даже волосы и лицо не избежали следов краски — Сэм хвалил её экологичность, но запах всё равно слегка кружил голову. Увлёкшись работой и надеясь наконец завершить первый этап ремонта, Кастиэль не заметил, как сумерки сгустились за окнами, а время вечернего визита Сердечка уже подошло. Неожиданный стук в дверь заставил его вздрогнуть и едва не сорваться со стремянки. Спешно убавив музыку, он бросил кисть на уже измазанный краской журнальный столик, машинально провёл рукой по волосам и распахнул дверь. — Пастор, проходите! — Новак поймал на себе пристальный, задержавшийся на мгновение дольше положенного взгляд священника. Тот скользнул по его лицу, обнажённым предплечьям, испачканной краской футболке… Но радостный визг Сердечка мгновенно вернул Дину пасторскую осанку. — Добрый вечер, Кастиэль. Мы не вовремя? — Нисколько! — Новак отступил, пропуская гостей. — Я как раз заканчиваю последнюю раму и совсем потерял счёт времени. Зайдя в зал, Дин осторожно опустил собаку на пол, медленно оглядывая преобразившееся помещение: — Ты вдохнул в этот дом новую жизнь… — Спасибо. Позвольте, я только руки помою и займусь Сердечком. — Кастиэль, — мягко остановил его Дин, — думаю, ничего страшного, если ты сначала закончишь раму. Осталось ведь совсем немного. И… — он сделал короткую паузу, — я мог бы помочь. Неожиданное предложение застало Новака врасплох. Смущённо проведя рукой по волосам, он лишь размазал краску на лбу, добавив новый мазок к своей пёстрой коллекции. — Я был бы рад закончить! Вы… не спешите? Дин покачал головой, уже оглядываясь в поисках второй кисти. — С одним условием: дашь мне отдельную кисть, — его улыбка снова заставила Кастиэля потерять дар речи. — И с моим условием: после этого выпьете со мной кофе. По лицу Дина пробежала тень смущения. Он развёл руками, изображая театральную обиду: — В жизни каждого бывают моменты, когда выбора просто нет. Кастиэль рассмеялся, доставая из пакета новую кисть: — Ваша кисть, пастор! Считайте подарком. — Очень ценный подарок, Кастиэль. — Погодите, пастор Дин, вы же рясу испачкаете! Дайте, я найду вам что-нибудь для смены… Священник лишь покачал головой, но его взгляд снова задержался на испачканной краской футболке Кастиэля, прежде чем он с лёгкой ухмылкой добавил: — Постараюсь быть аккуратнее. Фоновая музыка создавала непринуждённую атмосферу. Кастиэль подвинул стремянку, освобождая Дину место у боковой части рамы. Закончив с верхним участком, он спрыгнул вниз и встал рядом со священником, взявшись за оставшуюся половину. Новак украдкой наблюдал за работой пастора. Тот владел кистью с удивительным мастерством — каждый мазок ложился ровно, без потёков. На фоне его собственной небрежной работы это выглядело почти профессионально. — Вы красите как мастер, пастор. Часто практикуетесь? — Кастиэль старался скрыть досаду за маской лёгкости. — Приходится. В последние годы многое делаю по церкви сам, — Дин не отрывался от работы. Его взгляд скользнул по мазкам Кастиэля, губы дрогнули в сдержанной улыбке. — Ты делаешь короткие мазки, а потом растягиваешь, отсюда неровности… Новак замер с поднятой кистью, но ответить так и не успел — его пальцы накрыла тёплая ладонь. Дин приблизился сзади, слегка прижимаясь к нему всем телом, и от этой внезапной близости у Кастиэля перехватило дыхание. — Расслабь руку, — прошептал Дин так близко, что губы почти касались уха. Тёплое дыхание обожгло кожу, заставив сердце учащённо биться. Пальцы пастора медленно разжали хватку, скользнув по сухожилиям с едва заметной задержкой. Большой палец замер на внутренней стороне запястья, прислушиваясь к неровному стуку пульса Кастиэля под тонкой кожей. — Смотри, — голос Дина стал глубже, обрёл бархатистые нотки. Он водил рукой Кастиэля вдоль рамы. — Длинные, плавные движения. Чувствуешь, как ложится краска? Кастиэль лишь кивнул, с трудом сглатывая. Разум отказывался воспринимать объяснения — всё его существо сосредоточилось на тактильных ощущениях, на каждом миллиметре точки соприкосновения. Пальцы Дина внезапно сжали его запястье с новой силой. — Здесь — особое внимание, — его шёпот снова опалил кожу на шее. — Углы требуют… тщательной проработки. Когда их соединённые руки обошли сложный изгиб, мизинец Дина намеренно скользнул вдоль ладони Кастиэля — прикосновение было лёгким, но уже точно не случайным. — Теперь понял? — Дин не отстранялся. Его голос звучал непривычно хрипло, пальцы всё ещё сжимали кисть, выдавая лёгкую, едва уловимую нерешительность. — Д-да… я понял, — еле выдавил Кастиэль, смущаясь от того, как его организм реагировал на касания и близость пастора. Тепло тела исчезло, оставив на коже лишь ледяные мурашки и ощущение пустоты. Когда дыхание Дина перестало обжигать шею, Новак на мгновение закрыл глаза, делая глубокий, беззвучный вдох. Открыв их, он увидел, как пастор теперь водил кистью с неистовой резкостью, будто отчаянно пытаясь закрасить только что произошедшее. Слова казались лишними. Сердце продолжало бешено стучать, отдаваясь в висках. В тягостном молчании они закончили работу и опустили кисти в испачканное ведро. И только сейчас Новак заметил каплю краски на щеке пастора. — Дин… У вас тут. Пастор замер, его обычно ясный взгляд помутнел. Кастиэль шагнул вперёд и осторожно стёр коричневое пятно подушечкой большого пальца. Он не мог не заметить, как зрачки Дина расширились, а губы дрогнули. Резкий лай Сердечка и шаги в коридоре взорвали хрупкий момент. Они разом обернулись на Сэма, застывшего в дверном проёме. Дин отпрянул так резко, словно коснулся раскалённого металла. — Кас, прости… Я забыл сумку, — Сэм не сводил с них взгляда. — Ключи внутри… — Сейчас принесу! — Кастиэль почти выбежал из комнаты, устремившись на второй этаж. Сэм медленно вошёл. Его взгляд скользнул по банкам с краской, кистям, задержался на Дине. — Дин? Что происходит? — Процедуры для Сердечка. Кастиэль её лечит. — Сердечко… — Сэм произнёс это со странной, тягучей интонацией, затем тише, почти шёпотом добавил: — Он лечит собаку, касаясь тебя? — О чём ты? — Дин резко поднял голову, будто ошпаренный. — Я испачкался, он просто стёр краску. Твои намёки неуместны, Сэмми. — Да ладно… — брат медленно покачал головой; взгляд его стал тяжёлым и пристальным. — Мне показалось, будто старые грабли снова зашевелились. Надеюсь, я ошибаюсь, Святой отец? Пастор замер на мгновение; его пальцы непроизвольно сжали чётки, прежде чем он поднял на брата твёрдый взгляд. Сделав едва заметную паузу, он произнёс: — Тебе показалось. — Надеюсь, — Сэм нарочито медленно, по слогам произнёс: — па-стор. Пока Кастиэль спускался с сумкой, воздух между братьями сгущался от невысказанного, напоминая грозовое затишье перед бурей. — Спасибо, — Сэм принял сумку, но не сразу ушёл, а уставился на Дина оценивающим, напряжённым взглядом, будто взвешивая каждую черту его лица. — Мне пора, — не выдержав, бросил Дин, подхватывая собаку и не поднимая взгляда от пола. — Но укол… Пять минут, я только руки вымою… — прозвучало напоминание Кастиэля. Сэм коротко, беззвучно усмехнулся, наблюдая, как брат буквально сжимается под пристальным взглядом Новака, и, пожав плечами, развернулся к выходу. — Ладно, мне точно пора! — резко, с неприкрытой грубостью оборвал он, наконец подняв глаза на пастора. — Спокойной ночи, «святейший отец». Не забудьте совершить вечернюю молитву и не проспать утреннюю мессу. Ведь это ваша прямая обязанность! Последние слова он растянул с притворной, слащавой почтительностью, насыщая их откровенным ядом, и стремительно вышел. Кастиэль сглотнул, чувствуя, как у горла застревает тяжёлый, холодный ком. В гнетущей тишине он сделал укол, механически массируя лапку щенка. Краем глаза он наблюдал, как Дин лихорадочно перебирает чётки, уставившись в тёмное, непроглядное окно, в котором отражалось его собственное лицо. Стыд накатывал с новой силой — горячей, удушающей волной. — Пастор… простите. Всё вышло так неловко… Я просто хотел помочь, ничего больше… Дин не повернулся. Лишь губы дрогнули, сложившись в неестественную, напряжённую гримасу, похожую на попытку улыбнуться. — Не понимаю, о чём ты. Всё в порядке, Кастиэль. Тебе не за что извиняться. Новак поднял щенка, встав вплотную перед Дином, нарушая его личное пространство. Пальцы дрожали — он сам не понимал своих противоречивых, путаных порывов, этого безумного, иррационального желания услышать подтверждение, что между ними действительно промелькнула искра, та самая, запретная. Что он не сошёл с ума, воображая то, чего, возможно, не было… но что он так отчаянно хотел ощутить вновь. — Пастор… Со стороны это могло выглядеть… И Сэм мог подумать… — замялся Кастиэль. Дин резко перехватил инициативу, почти выхватывая собаку из его рук. — Мы не в ответе за чужие домыслы, — голос пастора прозвучал неестественно громко. Он улыбался, но взгляд упорно скользил мимо Кастиэля, уставившись в пространство где-то над его плечом. — Спасибо за помощь. Жду тебя на утренней мессе. Дверь захлопнулась с оглушительным грохотом, от которого в окнах звякнули стёкла. Кастиэль прислонился к стене, прикрыв глаза, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу. В голове вертелся навязчивый, неотвязный вопрос: «А что, если бы Сэм не вошёл?» С каждым прожитым днём контроль ускользал всё сильнее, таял, как лёд под солнцем. Дин будто играл на каждой его струне, заставляя чувствовать себя беспомощным ребёнком, запутавшимся в хаосе собственных эмоций. Последние капли самообладания утекали сквозь пальцы, как песок, — неумолимо и безвозвратно.

***

Целый месяц напряжённого ремонта преобразил дом Новака: из стройплощадки он превратился в обжитое пространство. Дальнейшие работы пришлось отложить — Винчестеры срочно уехали по городским делам, а осенние ливни, постепенно сменяющиеся зимними морозами, ясно давали понять: пора закругляться до весны. Но жить стало можно. Самые необходимые работы были завершены, бытовые неудобства — сведены к минимуму. Каждое утро приходилось растапливать камин, но Кастиэль и не ожидал иного — таковы основы деревенской жизни. Запас дров на всю зиму, заботливо заготовленный, решал эту проблему. Вскоре слух о новом ветеринаре разнёсся по округе. К Кастиэлю потянулись местные жители — кто с коровой, кто с овцой, кто с собакой. Он принимал пациентов с профессиональным рвением, заранее закупив необходимые лекарства. На его счету были уже десятки спасённых животных, но самым важным пациентом оставался Сердечко — пёс весёлый и жизнерадостный, явно радовавший своего хозяина. Жизнь понемногу налаживалась. Дни мелькали в череде приёмов, выездов к больным животным и домашних хлопот. Порой Кастиэль ловил себя на мысли, что это и вправду его место — родные стены, знакомые с детства запахи, неторопливый деревенский ритм. И главное — отречённость. Горы надёжно укрывали его от посторонних глаз, от суеты, что осталась там, за сотни миль. Но по вечерам, когда за окнами завывал ветер, а пламя в камине трещало особенно громко, наполняя дом запахом тлеющего дерева, в груди поселялась странная тоска — безграничная и до боли знакомая. Причина была одна: навязчивый образ зеленоглазого священника, не выходивший из головы. Чувства крепли без видимых причин, наперекор его воле. Кастиэль замечал, что задерживается после служб всё дольше, наблюдая за Дином. За тем, как тот читает Писание, общается с прихожанами — всегда с той особой теплотой, что отличает истинного пастыря. Как молится, сложив руки у груди, как шевелятся его губы, произнося святые слова… Эти мгновения врезались в душу, становясь одновременно отрадой и мукой. Ровно неделю назад — тогда и было его последнее посещение церкви — во время одной из таких молитв он, заворожённый, не отрывал взгляда от священника. Солнечный свет, падающий через витражное окно, золотил волосы Дина и освещал его профиль. Кастиэль мысленно проводил пальцем по этому сиянию в своих полуночных грёзах. Он видел, как напрягается сильная шея, когда пастор склоняет голову в молитве, как движутся под рясой плечи, и представлял, какими они были бы без этого тёмного сукна — голыми, тёплыми, покрытыми веснушками, которые он мечтал коснуться губами. Его собственные уста беззвучно повторяли святые слова, знакомые с детства, но мысли уже давно умчались в иную, грешную сторону. Он представлял, как эта твёрдая, приученная к дисциплине рука сжимает его бедро, как те самые губы, что сейчас шепчут молитвы, прижимаются к его шее — не в благословении, а в поцелуе, горячем и безрассудном. Чем бы Дин пах в такие мгновения — не ладаном и свечами, а кожей, потом, грехом. И вдруг осознание ударило, словно молния: он отчаянно жаждал услышать с уст пастора уже не молитвы, а нечто порочное. Хотел услышать, как Дин будет стонать его имя в пылу страсти, как горячие губы скользнут по обнажённой коже, шепча жадные, лишённые святости слова. Желание вспыхнуло так ярко, что с губ Кастиэля сам собой сорвался шёпот… — Дииин… И священник внезапно поднял глаза, не прерывая молитвы, и устремил взгляд прямо на него, в первый ряд. Смотрел он без гнева и осуждения — напротив, Новаку показалось, или он так отчаянно хотел это увидеть, что в тех зелёных, как летний лес, глазах читалось нечто… иное. — Извините, пастор, — еле слышно выдохнул Кастиэль и, не дожидаясь окончания службы, покинул церковь, сгорая от стыда и чувствуя на себе удивлённые взгляды прихожан. Той ночью, глядя на потрескивающие в камине поленья, Новак наконец признался себе в главном: он приходил в церковь не за Богом. Он искал человеческого тепла — того, что Дин так тщательно прятал под своей рясой.