История для двоих.

— Жень, ты не обязан сидеть со мной, ты ведь сам устал, иди спать.   — Я хочу удостовериться, что ты нормально спишь.   На часах почти полчетвертого утра. Илья лежал, укрытый одеялом, на разложенном диване в гостиной, а рядом уселся Шварц, наблюдая за каждым вздохом и подрагиванием ресниц младшего. Когда дыхание Виногорского стало более ровным и глубоким, Женя зарылся пальцами в чужие медные кудри, перебирая их.   — Отдыхай, Илья. Это был тяжелый день.   С этими словами Шварц поплелся в свою спальню, засыпая с мыслями о парне с третьей парты, который хочет поступить на актера и очень не любит делиться своими переживаниями. В ту ночь Виногорский впервые за долгое время смог спокойно заснуть.   Илью буквально вырвало из сна. Усевшись на кровати, он подметил подозрительную тишину — почти мертвую. В голову ударили воспоминания с сегодняшней ночи. С болезненным стоном он закрыл лицо ладонями, пытаясь отогнать всплывающие картины. Глянув на телефон, он увидел время: 14:36. Твою мать… Сколько он спал? На экране блокировки висело непрочитанное сообщение от учителя истории.   [Шварц]:   «С уроков я тебя снял. Завтрак на кухне. Я вернусь вечером, подвезу тебя до дома. Отдыхай».   Куда вообще катится его жизнь? Он серьезно ушел из дома и ночевал у своего классного руководителя? Классно, гениально, Виногорский!   Звук поворота ключей раздался спустя три часа. Илья, с глазами собаки Хатико, встретил того в коридоре.   — Собирайся, поехали.   Дорога прошла спокойно. Шварц отбивал ритм музыки пальцами по рулю и тихонько подпевал словам очередной песни «Сплина», игравшей в салоне. Когда машина завернула в знакомый двор и остановилась у нужного подъезда, Илья уже потянулся к ручке, но его остановил голос педагога.   — Виногорский, если опять будут проблемы, напиши мне. Я не хочу, чтоб мой ученик ночевал на улице.   Слова остались без ответа. Лишь краткий кивок и глупая улыбка были кинуты Жене на прощание. Оказавшись у нужной двери, рыжий громко вздохнул, надеясь, что дома никого нет. Стоя на пороге и услышав гробовую тишину, он стянул с себя обувь и верхнюю одежду, проходя вглубь, но вдруг из зала послышался громкий всхлип. Заворачивая в комнату, он увидел свою мать, перебиравшую какие-то старые фотографии.   — Ма, ты чего? — Илья искренне не понимал, что сейчас происходит. Ему все еще казалось, что он во сне.   — Да я старые фотографии решила перебрать… Тут ты такой маленький…   Виногорский сел рядом, приобняв женщину за плечи. Та бросилась ему в объятия, надрывно вздыхая, моча плечо толстовки подростка горькими слезами.   — Мне так стыдно перед тобой, Илья… Больше никуда не уходи, все будет хорошо.   Парню хотелось разрыдаться в голос, но слез, впрочем, как и сил, не было. Он поглаживал мать по спине, пытаясь успокоить и ее, и шторм внутри себя. Несмотря на все конфликты и ссоры, он не мог сказать, что не любит ее. Все-таки это его родной человек, который раньше делал все для его счастья. Просто в какой-то момент все сильно изменилось. Когда он удостоверился, что мать больше не дрожит, а слезы не катятся по ее щекам, он поковылял в свою комнату, падая на небольшую кровать, испепеляя взглядом потолок. Ему, конечно, всегда хотелось иметь интересную жизнь, но не настолько…   [Катя]:   «Илья Константинович, если вы сейчас же мне не ответите, я завалюсь к вам домой и голову тебе оторву, понял? Я сижу, волнуюсь за своего рыжего бесценного друга, а он игнорировать меня вздумал! Совсем осмелел, что ли?»   Рыжего это даже позабавило. Он вспомнил, что так и не ответил на вопросы девушки, какого черта он ушел и где пропадает.   [Вы]:   «Привет. Сегодня ночью я ушел из дома и случайным образом оказался дома у Шварца. А у тебя как дела?»   [Катя]:   «Что, блять?»   Коротко и ясно — ничего лишнего. Решив, что оставит этот рассказ на потом, Илья сел за маленький рабочий стол и принялся творить на листах в своем скетчбуке. Но из раза в раз на бумаге вырисовывался аристократичный профиль, выразительные карие глаза, россыпь веснушек и до безумия красивая улыбка. Всё. Достаточно. Не надо нам такого. Слишком много Шварца в его жизни.   Утром следующего дня, по пути в школу, Илья поймал себя на мысли, что одной из причин его похода туда — Евгений Юрьевич. Приплыли.   Выслушав на химии о том, какая он бездарность и «как вообще в 11 классе можно не знать, как определять атомную массу вещества», он со звонком одним из первых вылетел из кабинета, направляясь к помещению, где следующим по расписанию стоял урок обществознания. Сидя за своей давно полюбившейся третьей партой и сверля взглядом пустоту, он погрузился в свои мысли, не заметив, как рядом к нему кто-то подсел. В реальный мир его привел щелчок пальцами перед лицом.   — Илья, ты с нами вообще? — вот и виновник торжества нарисовался.   — Ой, извините, Евгений Юрьевич! Вы что-то спрашивали?   — Ты как? Дома все в порядке?   Вспоминая дрожащее тело матери в его руках и ее извинения, тот немного подумал. А действительно, все ли в порядке?   — Да, все хорошо, не беспокойтесь.   — Как скажешь.   С этими словами прозвенел звонок, заставляя всех подтянуться в класс и занять свои места. На интерактивной доске, слайд за слайдом, мелькал новый материал. И как бы Илья ни старался погрузиться в тему, взгляд его был прикован к лицу преподавателя. Небольшая жестикуляция, короткие шажки у доски и горящие глаза. Видно, что ему нравится его работа и что он ощущает себя на своем месте.   — Так, теперь немного попрактикуемся. На доске написаны некоторые факты, вам надо распределить в таблице, к какой политической системе относится тот или иной фактор. К доске пойдет… — Пробежав взглядом по классу, он остановился на Виногорском, который, по ощущениям, ни на секунду не оторвал свои голубые глаза от преподавателя. — Илья, прекращай меня пилить влюбленным взглядом и шуруй к доске.   Рыжего будто током прошибло. Чего? К доске? Что делать и что они сегодня вообще проходят? По классу, где секунду назад стояла тишина, раздались смешки и шепоты, а на Илью уставилось свыше десяти пар глаз. Опустив глаза в пустую тетрадь и состроив максимально жалостливый вид, он пытался съехать и сделать так, чтоб отвечать вышел кто-то другой.   — Боюсь, Евгений Юрьевич, я не готов к практике. Не совсем понял материал. — Всё, дело в шляпе! Но не так все просто.   — Вот как раз попрактикуешься — и в голове все уляжется. Давай, выходи.   Одарив преподавателя не совсем добрым взглядом, тот нехотя поплелся к доске. Шварц, в свою очередь, расплылся в довольной ухмылке. Когда классу уже надоело смотреть на жалкие попытки Ильи выполнить задание, ему в спину начали прилетать подсказки, озвученные шепотом.   — Класс, тишина. Садись, Виногорский. Так уж и быть, четыре с натяжкой поставлю.   Блаженно усевшись на свое место, его одноклассник решил, что озвучить свои недовольства — его долг.   — Но это ведь нечестно! Другим вы бы тройку поставили, если бы не два.   Вопросительно подняв бровь, Виногорский уставился на парня, со стороны которого прозвучала претензия.   — Просто кто-то, в отличие от некоторых, и правда учится. Да и я сам буду решать, кому какие оценки ставить. Рекомендую оставить свои недовольства при себе. Продолжаем урок.   Ого, что за резкий приступ благородства у Шварца? Неожиданно, но несомненно приятно.   Последним уроком стояла физкультура. Желания идти на нее, впрочем, как и формы, не было. Илья принял тупое решение — уйти. Ну серьезно, кому нужна физкультура последним уроком, когда он перед ней отсидел еще семь занятий? Юркнув в гардероб, сдернув легкую куртку с крючка и накинув ее, он уже направлялся к выходу, как вдруг чья-то сильная хватка оказалась на его плече, лишая шанса на побег.   — Куда? В расписании еще урок, а известий о том, что тебе надо уходить, я не получал.   Перед ним возвышался Шварц, на губах которого красовалась хитрая ухмылка.   — Ну, Евгений Юрьевич, там же физкультура… А у меня формы еще нет. — Илья не терял надежды на то, что ему все-таки получится внаглую уйти пораньше.   — Ничего страшного, на скамеечке посидишь. Я лично проконтролирую твое присутствие. Бегом в зал. — Женя развернулся, направляясь по коридору, не дав Виногорскому и слова вставить. Твою мать…   Сжав зубы, он все-таки повесил куртку обратно в гардероб и направился в спортивный зал. Усевшись на скамейку и наблюдая за игрой одноклассников в волейбол, он заметил на горизонте фигуру человека, из-за которого вынужден тут сидеть. Зацепившись взглядами, Шварц аккуратно приблизился к скамейке, пытаясь не попасть под летающий по залу мяч. Плюхнувшись рядом, тот с нескрываемым удовольствием начал беседу.   — Чего угрюмый такой, Виногорский?   Вот черт же.   — Представляете, Евгений Юрьевич, захотел уйти с последнего, никому ненужного урока домой, а меня схватил какой-то высокий рыжий мужчина, гоня отсиживаться в зал на скамье!   — Какой кошмар, Илья! — учитель наиграно удивился, взмахнув руками в воздухе. — Он, наверное, красивым еще был?   — У вас, Евгений Юрьевич, наглости хоть отбавляй!   Илья промолчал, хотя в голове красным шрифтом мелькало: «Настолько красивый, что все листы в моем скетчбуке — в его портретах».   — Наглость — мое второе имя, Виногорский. Не хочешь задержаться после уроков? У меня окно как раз.   Младший поперхнулся воздухом. Что? Ему не послышалось?   — Хотите как можно дольше насладиться моим видом? — Илья тоже не промах, поэтому принял вызов.   Женя лишь хмыкнул и совершенно ровно, без сомнений, ответил коротко:   — Да, почему бы и нет?   Бой был проигран.   Они общались обо всем на свете, перепрыгивая с темы на тему, изредка посмеиваясь со слов друг друга.   — Евгений Юрьевич, а почему вы решили начать… сближаться именно со мной?   — Я просил общаться со мной без формальностей вне школы. Почему с тобой? Ты мне изначально показался интереснее других. Ну, знаешь же, когда человека не знаешь, но чувствуешь, что он хороший. Вот у меня с тобой такое. А еще ты один из немногих в этой школе, кто смотрит на меня как на человека, а не как… на куклу в красивой коробке.   — Вот оно как. Мне приятно, что произвел на вас… — оговорка, от которой Илья сразу себя отдернул, — на тебя такое впечатление.   — Да брось, ты просто настоящий. Ты не носишь маски притворной гордости. Пускай я почти ничего о тебе не знаю, но ты для меня — как открытая книга. Только вот написанная совсем на другом языке, и я надеюсь, что когда-нибудь она станет мне понятной. Что ж, мы засиделись с тобой, у меня урок скоро. Топай домой, спасибо, что задержался.   — Хорошо, до завтра, — уже стоя на пороге, Илья повернул голову через плечо и тихо сказал, будто боясь, что его слова прозвучат неправильно: — Спасибо, что позвали. Благодаря вам я чувствую себя так, будто играю какую-то роль в чужой жизни.   Не дождавшись ответа, Виногорский вышел из кабинета, пуская внутрь восьмой класс, у которого в расписании стояла история.   Зайдя домой, в нос ударил запах чего-то приятного. Проходя вглубь, он увидел на кухне своих родителей. Так рано? Что ж, удивительно.   — Привет? — тихо, с нотками недоверия, бросил Илья.   — О, сын вернулся! Переодевайся, руки мой и за стол садись. С семьей хоть посидишь, расскажешь, что нового.   Слова встали комом в горле. Услышать такое от отца — что-то на грани невозможного.   Разговоры на кухне двухкомнатной квартиры продолжались на протяжении трех часов. Мать с отцом, как оказалось, совсем не знают собственного сына. Диалог закончился на приятной ноте, и Илья, ощущая полное облегчение, поплелся в комнату. Ответив на все непрочитанные сообщения, он начал проваливаться в сон, хотя время на часах еще даже не перевалило за девять вечера. Отложив телефон, тот сразу провалился в царство Морфея в полной уверенности, что проснется ближе к двенадцати, успеет сделать все уроки и закончить другие незавершенные дела. Не тут-то было. Из блаженного сна подростка вырвала трель будильника. Утро уже не задалось. Поправляя одежду у зеркала, Илья чувствовал, как к нему подкатывает приступ тревоги. Пытаясь унять дрожь в пальцах, он вышел из квартиры, надеясь, что учителям не приспичит его подергать и поспрашивать именно в тот день, когда он совершенно не готов. Надежды его оправдал только Евгений Юрьевич. И вот он стоит у доски перед всем классом на уроке литературы, потупив взгляд в пол, пытаясь догадаться, о чем может быть рассказ Куприна «Гранатовый браслет». Учительница русского языка и литературы всегда была не совсем уравновешенной женщиной, но сейчас она словно сорвалась с цепи. Илья стоял в надежде, что еще немного — и она сорвет голос и замолчит, но в его адрес продолжала литься поэма ненависти. Ее крик отбивался от стен эхом и, наверное, даже слышался за пределами кабинета. Виногорский ее уже не слушал. Он лишь чувствовал, как к горлу подкатывает неприятный ком, а перед глазами встает пелена. Илья закипал с каждой секундой все больше и больше. Не выдержав давления и подкатывающих слез, он пулей вылетел из кабинета, сталкиваясь в дверях со Шварцем, который, вероятнее всего, пришел поинтересоваться, почему в кабинете стоит такой ор.   Добежав до уборной, он прислонился к кафельной стене, сползая по ней вниз. Слезы уже неслышно стекали по щекам и разбивались о колени. Он плакал не из-за того, что ему было стыдно за то, что его, словно первоклассника, отчитали, а из-за бури скопившихся эмоций за последние дни. Дверь тихонько скрипнула.   — Илья, ну ты и дурак… — перед ним опустился Шварц, обхватывая его лицо руками, стирая с щек ручейки слез. Подросток прижался лбом к чужому плечу, не в силах сдерживать чувства. Женя молча поглаживал его по спине, давая выплакаться.   — Пойдем в кабинет, все мне расскажешь.   «Ты всхлипы услышал — и сделал мне легче».