Bound by Heart

Феликс шёл по коридору с привычным раздражением в глазах — пара сорвалась, толпа студентов шумела, кто-то опять пролил кофе возле раздевалки. И всё бы ничего, если бы в какой-то момент кто-то буквально не задел его плечом, едва не сбив с ног. — Смотри, куда прёшь, придурок, — выдохнул он на автомате, поворачиваясь резко. Перед ним, как назло, стоял Хёнджин. И, конечно, этот самодовольный альфа только усмехнулся, чуть склонив голову вбок, будто изучал его. — Вот это словечко, — протянул он с наигранным удивлением. — И всё это — от милого, нежного омеги? Феликс скрестил руки на груди, будто ставил барьер. — Ага, от милого омеги, которому на твой статус плевать. Держи дистанцию, альфа. — Или что? — Хёнджин сделал шаг ближе, всё так же с усмешкой. — Запищишь и побежишь жаловаться? Феликс прищурился, сканируя его лицо. — Нет. Просто врежу в следующий раз. И будет не плечо. Они стояли на грани — слишком близко, слишком громко дыша. Кто-то проходил мимо, но не вмешивался. Потому что все давно знали — между этими двумя что-то происходит. Даже если они сами это отрицали. Три года назад. Первый курс. Аудитория была душной — типичная сентябрьская духота, когда окна открыты, но воздух будто стоит, не двигается. Феликс занял место у окна, отложил рюкзак и раскрыл блокнот. Рядом поставили стул. Резко. Он поднял взгляд. — Это место занято, — тихо бросил, даже не глядя толком. — Правда? Странно, таблички я не увидел, — ответил кто-то и опустился на сиденье. Голос — чуть насмешливый, но в нём звучала уверенность, та, что от природы. Альфа. Это чувствовалось даже без взгляда. Феликс медленно повернулся. Парень был высокий, с аккуратной серьгой и дерзким выражением лица. Хван Хёнджин, как потом выяснится. И как выяснится — заноза в заднице. — Всё-таки альфам правда плевать на чужие границы, — отрезал Феликс. — Всё-таки омеги правда любят драму, — хмыкнул Хёнджин, бросив на него взгляд с вызовом. С того самого дня, когда Феликс назвал его придурком, они не сошлись. Не потому что кто-то был неправ, а потому что оба были слишком упрямыми. Слишком острыми. Слишком... одинаковыми в своём умении раздражать друг друга до дрожи в пальцах. И с каждым их столкновением, с каждым обменом взглядами, с каждой язвительной фразой между ними будто накапливалось напряжение — электричество, скользящее по коже. Оно не было злобным. Оно было живым. Жгучим. Феликс начал замечать первым. Сначала думал, что это совпадение. Но каждый раз, когда он видел Хёнджина — неважно, проходил ли мимо него в столовой, сидел через пару парт в лекционке или ловил его взгляд в библиотеке — в теле будто что-то отзывалось. Рисунок. Тот самый, чёрно-белый, две рыбки — одна светлая, другая тёмная — замкнутые в плавном круге. Инь и Ян, классика. У альфы, как потом случайно увидел Феликс на тренировке, он был на плече, чуть ближе к шее. А у него… у него тату лежала выше паховой кости, справа, огибая линию нижнего белья. Первое время он ненавидел это. За интимность. За странную символику. За то, что природа решила поставить эту метку в таком месте, как будто намекала — "ты будешь чувствовать её телом, а не головой." Но позже он признал — в этом было что-то красивое. Линия рыбок словно текла по коже, изгибаясь в идеальной симметрии, и когда её касались солнечные лучи, казалось, будто она светится. Он и не заметил, когда татуировка начала зудеть. Сначала слабо, как послевкусие мандарина. А потом — ярче. Жарче. Она реагировала. На голос, на взгляд, на запах Хёнджина. Он никак не мог признать, что знает, что это значит. Потому что связь между ними была невозможной. Они не пара. Они — спор. Они — вызов. Но каждая встреча, каждый спор, каждый этот ледяной поцелуй взглядов подогревали под кожей пульсацию. Будто судьба сама стучала в двери: «ты не туда смотришь, не туда злишься, не туда бежишь.» Сначала Хёнджин игнорировал это. Ну, раздражение. Ну, лёгкий зуд. Бывает. Но однажды — после второй особенно громкой стычки в холле перед аудиторией, когда он, перегнувшись через плечо Феликса, процедил что-то колкое — всё вспыхнуло. Не снаружи, а внутри. Как будто кто-то приложил ладонь к его плечу изнутри и начал надавливать, терпко, настойчиво. Он остановился посреди коридора, резко втянув воздух. Рука инстинктивно потянулась к плечу — к тому самому месту, где давно уже расплывался рисунок родственной души. Две рыбы — чёрная и белая — замкнуты в идеальный круг, будто Инь и Ян. Их хвосты переплетались, а тела двигались по кругу — противоположные, но неотделимые. Он не знал, кто это был, и, честно говоря, не особо стремился узнать. Ну, потому что вся эта романтичная чушь с «соулмейтами» и судьбами казалась ему чем-то наивным и не про него. До недавнего времени. Потому что после этой ссоры с Феликсом татуировка на плече вспыхнула — не буквально, а как будто кожей почувствовалось тепло. И зуд. И всё это раздражало до зубного скрежета. — Что за… — Хёнджин дёрнул ворот куртки, теря ладонью плечо. Он списал это на аллергию. Ну а что? Весна, пыльца, в помещении омега, феромоны, может, ещё какой-то гормональный сбой. Его организм просто психует. Всё логично. Только логика не объясняла, почему зуд становился ощутимее именно тогда, когда рядом был Феликс. И усиливался каждый раз, когда тот открывал рот. И Хёнджин начинал злиться. А когда злился — зуд ослабевал. И становилось легче. Он не знал, что это значит. Не хотел знать. Но рисунок на коже будто знал за него. И с каждым днём всё больше светился в полумраке ванной, каждый раз, когда он замирал перед зеркалом после встреч с Феликсом. Как будто тело уже всё решило.                            ☯️☯️☯️ Вечеринки — неотъемлемая часть студенческой жизни. Алкоголь, громкая музыка, феромоны в воздухе и куча незнакомых лиц, которые через час всё равно сольются в один шумный, липкий ком. Для кого-то это — отдых. Для кого-то — способ влиться в коллектив. Для Феликса — головная боль. Он не любил шум. Не любил, когда на него слишком пристально смотрят, особенно альфы. Не любил случайные прикосновения, слишком навязчивые фразы и фальшивые улыбки. Ему было куда приятнее остаться в общаге: зарыться в одеяло, пролистать пару глав новой книги, а может, вышить что-то для друзей. Он часто делал небольшие подарки — аккуратные, тёплые, с душой. Но сегодня его буквально вытащили. — Да ну не будь ты занудой, — почти взмолилась Юна, соседка по комнате. — Старшекурсник с архитектурного просто мечтает, чтобы ты пришёл! Он, кстати, альфа. И вроде как не совсем идиот. Это же шанс. — Шанс чего? — буркнул Феликс, натягивая худи. — Не знаю… потанцевать, пофлиртовать… связаться, наконец, с кем-то, кроме своих вышивальных ниток. Феликс закатил глаза, но сопротивляться не стал. Он знал, что это бесполезно. Если Юна что-то решила — всё, конец. А ещё он знал, что альфа «мечтает» — это кодовое: "у кого-то гон скоро, и омега в помещении будет очень кстати". Он ненавидел это. Ощущение, будто ты — не человек, а инструмент для чьего-то облегчения. Даже если это просто вечеринка, просто фоновый флирт — всё равно внутри что-то сжималось. Он не для этого здесь. Но выбора, по сути, не было. И вот он шёл в сторону старого корпуса, где обычно и собирались все тусовки. Свет окон уже играл на стенах, доносились глухие басы, а внутри росло предчувствие. Какой-то вечер обещал стать особенно… напряжённым. Толпа внутри встретила его как тёплый удар в грудь — запахи, звуки, прикосновения. Кто-то тут же сунул в руку пластиковый стакан, кто-то крикнул его имя, хотя он даже не разобрал, кто. Всё слилось в пульсацию света и тел, а где-то в стороне уже шёл смех, явно перемешанный с чьими-то феромонами. Феликс поморщился, сделал глоток — в стакане оказалось что-то кислое, как будто туда выжали целый лимон, — и двинулся дальше, пробираясь сквозь тела. Ему хотелось просто отсидеться, отстоять этот вечер и уйти. Как бы банально ни звучало, он был здесь только потому, что так было нужно другим. Феликс сел у самого края дивана, будто хотел с ним слиться. Натянул капюшон, вжался в подушки, закрылся пластиковым стаканом с недопитым коктейлем. Старался сделать лицо максимально неприветливым — всё, чтобы никто не трогал, не подходил и, тем более, не разговаривал. Идея с вечеринкой — худшая за сегодня. Но не прошло и пары минут, как перед ним вырос силуэт. Высокий, ухоженный, с нагловатой улыбкой и каким-то чересчур уверенным взглядом. Он узнал его. Конечно, узнал. Кибом. Тот самый старшекурсник, у которого сегодня день рождения. Тот, ради которого Юна выкручивала ему руки весь день, умоляя прийти, потому что “ну ты ж понимаешь, он тебя так ждал, ты ему прям нравишься, Феликс!” — Привет, — Кибом подсел без спроса, слишком близко. — Рад, что ты всё-таки пришёл. Честно, не думал, что согласишься. — Привет, — выдавил он с вежливой улыбкой. — Спасибо, что пригласил. — Ты даже улыбаешься. Я впечатлён, —   усмехнулся тот и тут же, как будто между делом, закинул руку на спинку дивана. Почти за плечи Феликса. Почти. Омега напрягся. Секунда. Другая. Его поза осталась внешне расслабленной, но взгляд стал холоднее, а пальцы крепче сжали стакан. — Тебе нравится вечеринка? — Кибом пытался завязать разговор. — Тут, конечно, шумно, но у нас обычно весело. Особенно ближе к полуночи. Самое интересное начинается позже. Феликс кивнул. Не потому, что соглашался, а потому что не хотел продолжения. Но Кибом не отставал. — Ты выглядишь немного… зажатым. Всё хорошо? — он чуть сдвинулся ближе, и теперь их колени почти касались друг друга. «Всё отлично, просто ты бесишь», — хотелось сказать, но омега только вежливо скривил губы: — Да, всё нормально. Кибом снова усмехнулся. Эта усмешка была такая, как у тех, кто уверен, что может всё. Как у альф, которым редко отказывают. Как у тех, кто считает омегами нечто между трофеем и приложением к красивой картинке. Он начал говорить что-то о своих курсах, о преподавателях, о том, как тяжело быть старшекурсником. А сам всё время двигался — то приближался, то снова откидывался на диван, то касался края рукава Феликса, будто нечаянно. Омега уже начинал жалеть, что вообще вышел из общаги. Хотелось повернуть время вспять, плюнуть на все "Феликс, ты просто посиди там пару часиков!" и остаться в комнате с пледом, книгой и спицами. Юна, чертовка. С неё станется подложить его под любого симпатичного альфу. Только бы “не сидел в четырёх стенах”. А он… он уже начинал ощущать под кожей что-то странное. Медленно поднимающееся тепло, будто изнутри. Не обжигающее — пока. Но плотное, тягучее, словно волна, ползущая вверх от поясницы. Внизу живота возникло смутное, почти щекочущее ощущение — напряжённое и тревожное. Как предупреждение. Феликс замер. Глотнул. Внутри пошёл перебор возможных причин: коктейль? духота? слишком тесно? Но всё мимо. Тело подсказывало другое. И когда он чуть сдвинулся, почувствовал, как по внутренней стороне бедра едва уловимо скользнуло тепло. Смазка. «Нет-нет-нет…» Сердце пропустило удар. Он вспомнил: течка. Эта чёртова биологическая отметка, которую он ещё накануне чувствовал где-то рядом. День, два — максимум. «Не сейчас. Только не сейчас…» Глаза забегали, тревога скреблась под рёбрами. Сердце колотилось, будто кто-то стучал изнутри, просясь наружу. Воздух стал плотнее, тяжелее, и даже смех толпы за спиной звучал будто приглушённо, не по-настоящему. Кибом что-то всё говорил — фраза за фразой, почти шёпотом, будто наслаждаясь каждым словом, каждым движением. Он чуть ближе наклонился, медленно вдыхая воздух рядом с шеей Феликса. — Персик? — ухмыльнулся. — Ты так пахнешь, или мне кажется? Феликс напрягся. Чувствовал, как его феромоны сдают позиции, как становятся насыщеннее, липнут к коже. Тепло поднималось выше, тревожно, навязчиво. Он выдохнул. — Извини… мне нужно… — коротко сказал, резко поднялся с дивана. Он двинулся к выходу, не оглядываясь. Но стоило дойти до середины комнаты, как чья-то рука крепко сжала его запястье и резко дёрнула назад. — Куда это ты? — в голосе Кибома звучало развлечение. — Отпусти, — коротко, с нажимом, голос дрожал, но не от страха — от злости. — Не дерзи, омега, — усмехнулся тот, не отпуская. Рука альфы сжалась сильнее. — Ты же знал, что я сегодня ради тебя устроил этот вечер? Феликс резко дёрнулся, но Кибом держал крепко. Хищная улыбка разрезала лицо альфы, словно он уже решил за обоих. Его взгляд прожигал, скользил по телу, замедляясь на бёдрах, ключице, губах — с тем самым алчным голодом, от которого хотелось провалиться сквозь землю. Феликс сжал челюсть до хруста. В горле стоял ком. Хотелось закричать, вырваться, спрятаться. Просто исчезнуть. Вернуться в свою комнату, в плед, в книгу, в привычную тишину. Но вместо этого Кибом потянул его за руку и направился в сторону, которую Феликс узнал сразу. Туалеты. Проклятье. — Отпусти меня, — голос был хриплым, сорванным, будто рождался где-то в животе, там, где сейчас всё горело. Тело дрожало. Смазка стекала по внутренней стороне бёдер — липкая, горячая, слишком явная. Он чувствовал её сквозь ткань. Молился, чтобы этого не было видно. Чтобы никто не заметил. На глазах предательски заплясали слёзы — ещё не упали, но уже подступили. Паника сжимала горло, а дыхание сбивалось всё сильнее. И вдруг... Кто-то мягко, но уверенно, обхватил его за талию сзади. Рука, которую держал Кибом, оказалась прижата чужой ладонью — тёплой, но твёрдой. Движение было осторожным, но в нём чувствовалась угроза. Контроль. Кибом нахмурился, почувствовав сопротивление, и резко обернулся. — Омега не хочет, не видишь? — голос, глубокий и хрипловатый, прорезал гул вечеринки, как нож. Знакомый до боли. Феликс замер, а потом рефлекторно прижался спиной к телу за собой. Его охватило тепло. Он вдохнул — мята. Чистый, резкий альфий запах, до абсурда родной. Сразу стало легче дышать. Он вырвал руку из захвата Кибома, почти с рывком. Та пряталась между его телом и грудью того, кто стоял за ним — и тут же вцепилась в футболку альфы, сжав ткань так, будто от этого зависела его жизнь. Кибом прищурился, и усмешка медленно сползла с его лица. Он узнал того, кто стоял за Феликсом. — Хван, а тебе какое дело до него? — голос был глухим, колючим. Между двумя альфами сгустилось напряжение. Пока они, будто два волка, смеряли друг друга взглядами, Феликсу становилось всё хуже. Запахи вечеринки, алкоголь, чужие феромоны — всё сливалось в глухой шум. Глаза подёрнулись пеленой, всё плыло, пульс бил в ушах. Низ живота ноет, будто внутри что-то распускается. Смазка уже текла по внутренней стороне бёдер, и он сдерживал рыдание. Но сквозь весь этот хаос — мята. Такая чистая, хрусткая. Он хочет её, хочет вдыхать снова и снова, утонуть в этом запахе. Только он не вызывает отвращения, только он успокаивает. Омега с усилием развернулся, почти уткнулся лицом в грудь Хёнджина, судорожно вдохнув сквозь ткань футболки. Руки сами собой сжали её по бокам, цепляясь в неё так крепко, что костяшки побелели. Он не слышал, что говорили. Не различал голосов. Но почувствовал, как на его талии медленно, аккуратно завязали чью-то кофту — скрывая, прикрывая, защищая. Резкое движение — и Феликс оказывается приподнятым над землёй. Сильные руки легко подхватили его, поддерживая за ягодицы. Инстинкты сработали быстрее мыслей: он обвил бёдрами талию альфы, прильнул к нему, спрятал нос в шею, в самый источник того успокаивающего, альфьего аромата. Руки сжались на плечах, а голос, глухой и дрожащий, пробормотал: — Там… там мокро… не трогай, — и всхлип. Горло перехватило, боль внизу живота нарастала, как волна. Он больше не мог её игнорировать. Он тек, и это было унизительно, мучительно, страшно. Но рядом с ним был он. И вдруг метка… Она не жгла, как раньше. Не щипала. Не зудела. Она грела. По-новому. Тепло разливалось под кожей, будто тело говорило: «всё правильно». И даже если мозг сопротивлялся, душа уже знала. Коридоры корпуса тянулись перед ними, а шаги Хёнджина были ровными, почти бесшумными. Он держал Феликса крепко, но бережно, будто нёс самое хрупкое в мире. — Феликс, — тихо позвал он. Мягко, но с оттенком требовательности. Омега отозвался мычанием, не поднимая головы. — Как долго ты знал? — едва слышно спросил Феликс, прижимаясь к его груди. Пауза растянулась, наполненная только их дыханием и гулким эхом шагов по коридору. Хёнджин молчал. А Феликс, словно в поисках опоры, сжал пальцы в ткани его футболки на груди. — Где-то… — его голос дрожал. — Где-то с того момента, как метка начала жечь. И... когда как-то… увидел твой рисунок. У тебя такой же. С этими словами он поднял руку и осторожно прикоснулся к плечу Хёнджина, там, где под одеждой скрывалась его метка. Его пальцы чуть скользнули по коже через тонкую ткань — лёгкий, почти невесомый жест. От этого прикосновения внутри альфы что-то приятно дрогнуло, расплылось мягким, обволакивающим теплом, словно метка отозвалась на ласку. Феликс ещё сильнее прижался к нему, будто боялся услышать отказ, боялся, что всё это — ошибка. Но Хёнджин только усмехнулся — легко, тепло — и склонил голову к уху омеги, чтобы он точно всё услышал: — Знаешь... я вообще-то думал, что это аллергия. На одного маленького, вечно злого омегу, — его голос был насмешливым, но в этой насмешке звучала ласка. Феликс всхлипнул, но на этот раз — сквозь тихий смешок, уткнувшись лбом в его ключицу. — А потом... — выдохнул Хёнджин, продолжая идти по пустому коридору, крепко держа омегу на руках, — метка начала гореть. Не просто зудеть, как раньше, а будто изнутри распаляться. До боли. Я сначала не понял, что происходит. Всё внутри сжалось, как будто что-то… не так. И тогда я начал искать тебя глазами.  Он говорил спокойно, негромко, будто боялся потревожить то хрупкое состояние, в котором сейчас находился омега. — Увидел тебя. Ты сидел на диване, сжавшись, как будто хотел стать невидимым. А рядом этот Кибом что-то тебе втирал, лез. Я уже хотел подойти, но рядом стоял Минхо, и он такой: «Чё с тобой?» — Хёнджин усмехнулся. — Ну я ему всё и вывалил. Про метку, про боль, про запах. А он ржать начал, как ненормальный, и говорит: «Вот твоя судьба, идиот. Сидит в двух шагах и пахнет как чёртов нектар». Феликс тихо всхлипнул, снова вдыхая его запах, уже не просто альфьей мяты, а чего-то… уже родного. — Я и пошёл, — закончил Хёнджин, бережно прижимая его к себе. — Потому что не вынес бы, если бы промедлил хоть ещё на минуту. Омега тихо рассмеялся, больше от облегчения, чем от шутки, и шепнул: — Ты всё равно дурак. — Твоя судьба, — снова усмехнулся Хёнджин. — Так что не жалуйся. Он нёс его уверенно, но бережно, будто боялся навредить лишь прикосновениями. Коридоры пустели, ночь медленно накрывала кампус. Где-то гудел старый автомат с кофе, чьи-то шаги давно стихли в общежитиях. А они шли — один твёрдо, второй, прижавшись, сжимал в пальцах край футболки и молчал. Хёнджин чуть наклонился ближе к его уху. — Какая у тебя комната? Феликс замер. Помедлил. Пальцы на его груди дрогнули. — Можно... можно к тебе? Альфа остановился. Посмотрел на него внимательнее. — Что? Омега кивнул, не поднимая головы, и, будто извиняясь, сжался в его объятиях. Хёнджин сжал губы, отвёл взгляд на секунду, глубоко выдохнул. Что-то мелькнуло в его глазах — тревога, понимание, злость на ситуацию, на этого хмыря Кибома, на то, что Феликс просит разрешения на то, чтобы чувствовать себя в безопасности. — Тогда хотя бы вещи захватим, — мягко сказал он. — Назови номер. Феликс шморгнул носом, прижался ещё сильнее, будто боялся, что его передумают нести. — Двести тринадцатая, — выдохнул он почти неслышно.                            🌿🌿🌿 Феликс стоял посреди чужой комнаты, будто посреди чужой жизни. Полумрак, разлитый от настольной лампы, отбрасывал мягкие тени на стены. Он только что вышел из душа — кожа ещё хранила тепло воды, волосы вились мягкими прядями, глаза были чуть затуманены, как всегда после приёма блокаторов. В комнате пахло мятой. Приятно, насыщенно, но не навязчиво. Этот запах уже начал оседать где-то глубоко в его голове, успокаивая, укутывая изнутри. Он подошёл к шкафу, почти машинально. Открыл дверцу. Всё — вещи, постель, простыни, пледы — пропитано этим альфьим запахом. И будто кто-то внутри него щёлкнул тумблер: надо. Надо взять. Притянуть. Окутать. Он начал вытаскивать вещи — сначала одну футболку, потом худи, потом ещё и ещё. Сложил их на кровати, кинул туда же подушку. Потом ещё одну. Потом скинул плед, закинул поверх кофту. Всё это складывалось в нечто большее — в барьер, в гнездо, в кокон. Он лёг, натянул на себя одеяло, вдохнул мяту и замер. Всё в теле отзывалось тёплым, тяжёлым расслаблением. Всё правильно. Всё на месте. Его чуть покачивало на волнах сна, когда дверь в ванную тихо щёлкнула. Хёнджин вышел, вытирая волосы полотенцем. Он замер, не сразу поняв, что именно происходит. На его кровати — куча одежды, скомканной и заботливо уложенной в овал. Внутри — омега. Маленький, светлый, почти потерянный среди его худи и толстовок. Феликс свернулся калачиком, прижимая к себе один из его свитеров, лицо едва выглядывало из-под одеяла. Хёнджин подошёл ближе. Опустился на корточки. Несколько секунд просто смотрел, не веря глазам. А потом осторожно протянул руку, чтобы убрать прядь со лба Феликса. Тот вздрогнул. Глаза приоткрылись. Усталые, но тёплые. Немного смущённые. — Прости... — прошептал он. — Само получилось. Хёнджин замер, глядя на гнездо, устроенное из его вещей, и на самого Феликса в его центре. Тёплый, тихий, почти домашний — такой, каким он ещё ни разу его не видел. — Это… очень красиво, — наконец выдохнул он, почти с благоговением. — Мне нравится. Феликс приподнял голову, взглянул на него из-под локона, с удивлением, в котором сквозила едва заметная надежда. — Правда? Альфа кивнул. Улыбка получилась мягкой, почти ласковой. — Ляжешь рядом? — вдруг прошептал омега, сжав в ладонях край толстовки. Хёнджин не заставил себя долго упрашивать. Осторожно забрался на кровать, устроился рядом, подмяв под себя один из пледов, и притянул Феликса к себе. Тот сразу устроился у него на груди, обнял за талию, а лоб уткнулся в ключицу. Метки на их телах не жгли, не ныли, не зудели. Они грели. Мягко, глубоко. Как будто с самого начала ждали этого момента, этого касания, этой близости.                                 🍑🍑🍑 Где-то посреди ночи Хёнджин проснулся. Что-то было не так. Под боком кто-то ворочался. Он приоткрыл глаза и увидел, как Феликс мечется во сне — лоб влажный, грудь тяжело поднимается, рука сжата на животе. Дышит прерывисто, почти скулит. Хёнджин мягко коснулся открытого живота, провёл ладонью, замедляя движение, как будто убаюкивая. Его пальцы двигались кругами, чуть нажимая. Феликс постепенно начал выравнивать дыхание, напряжение уходило. Он прижался ближе, носом — к шее, как будто инстинктами чувствовал, где его покой. — Блокаторы? — шепнул Хёнджин, не прекращая движения ладони. Омега помедлил, и тихо, почти на выдохе, ответил: — Закончились. Феликс сжался, когда почувствовал, как течка вновь заявляет о себе. Смазка медленно вытекала, пропитывая бельё, ползла вниз по внутренней стороне бёдер, пачкая не только его одежду, но и постельное. Альфий нос уловил перемену — сладкий, густой запах. Феромоны омеги стали насыщеннее, отчётливее, и вплелись в воздух, заполняя комнату. Феликс затаил дыхание, чувствуя, как стыд и смущение обрушиваются волной, разливаясь под кожей. — Всё хорошо, — тихо прошептал Хёнджин, заметив, как тот сжался. Его голос был мягким, тёплым, обволакивающим, почти убаюкивающим. Рука альфы осторожно, ни капли не торопясь, скользнула чуть ниже — к животу, а потом, ощущая жар тела под пальцами, спустилась ближе к паху. Подушечки пальцев начали двигаться медленно, надавливая, проглаживая кругами — будто инстинктами чувствуя, как и где облегчить состояние омеги. Феликс не сдержал тихий, дрожащий стон. Он вспыхнул, как будто в нём зажгли огонь. Резко втянул воздух и сжал ладонь на простыне. Хёнджин тут же остановился. — Что? — выдохнул он, чуть наклонившись, чтобы заглянуть в лицо Феликсу. — Всё в порядке? Омега чуть повернул голову, глаза блестели от напряжения и растерянности. Он с трудом выдавил: — Там… моя метка, — тихо пробормотал Феликс, глядя вниз на свой живот. Он провёл ладонью по коже и замер — краешек татуировки, выглядывающий из-под пояса штанов, мерцал мягким, тёплым светом. — Она… светится, — почти с изумлением добавил он. Хёнджин тоже увидел это. Его глаза чуть расширились, и он осторожно потянулся рукой к рисунку. Когда пальцы коснулись кожи рядом с татуировкой, свет усилился, стал плотнее, насыщеннее. Она будто отозвалась на прикосновение альфы — пульсируя, вибрируя, словно подтверждая: да, это он. — Можно? — Хёнджин заглянул ему в глаза, сжимая пальцами край штанов. Феликс чуть сжал ноги, заливаясь краской. Глубоко вдохнул, сжал простыню под пальцами. — Не снимай полностью, — прошептал он, голос дрожал от смущения и возбуждения. — Только чтобы увидеть метку, — пообещал Хёнджин, кивая. Он аккуратно стянул штаны и бельё Феликса чуть ниже, ровно настолько, чтобы освободить всю татуировку. Затем устроился между ног омеги, его лицо оказалось совсем рядом с источником тепла и света, а руки мягко обняли Феликса за бёдра, прижимая к матрасу. Он наклонился и без лишних слов коснулся татуировки губами. С губ Феликса сорвался сдавленный, хриплый стон. Всё тело отозвалось на этот поцелуй волной жара. Метка вспыхнула ярче — как будто светилась изнутри. В следующую секунду он почувствовал, как новая порция смазки тёплой струйкой вытекает наружу, скользит по коже, и зажмурился от острого, почти мучительного удовольствия. — Хёнджин… — только и смог выдохнуть он. Хёнджин поцеловал метку ещё раз. И ещё. Каждое прикосновение его губ словно наполняло Феликса током — тёплым, ласковым, пульсирующим. Живот омеги поддрагивал от этих ощущений, дрожал в ритм поцелуев, а вместе с этим в теле становилось легче — боль утихала, как будто растворялась в нежности. Смазка текла нескончаемо, струилась по коже, и Феликсу казалось, что он просто тает. Волна возбуждения накрыла с головой. Воздуха не хватало, как будто сама атмосфера в комнате наполнилась альфьим феромоном, мятой и чем-то ещё — чем-то родным, успокаивающим, его. Хёнджин тоже чувствовал это. Его собственная метка под футболкой будто согревалась изнутри, отзываясь на каждое движение, на каждый стон, на биение чужого сердца. Это было не просто возбуждение — это было чувство, как будто каждая клеточка тела находит своё место, наконец-то. Он целовал не только метку. Мягко поднимаясь выше, альфа коснулся кожи под пупком, провёл губами по низу живота, туда, где тонкая ткань футболки омеги встречалась с кожей. Его пальцы легко подняли ткань вверх, открывая всё больше. И он вернулся обратно — к метке, снова целуя её, как будто в ней был центр мира. Феликс выгнулся чуть навстречу, цепляясь пальцами за простынь. Его дыхание стало сбивчивым, с губ слетали короткие, влажные вздохи. — Так хорошо, — выдохнул он едва слышно, почти невесомо. Хёнджин медленно потянулся к поясу его штанов, но руки Феликса мягко, но твёрдо остановили его. Альфа замер, поднял взгляд. Потом, не убирая рук с боков омеги, медленно подался вперёд, поднимаясь выше, пока его лицо не оказалось напротив лица Феликса. Он всё ещё находился между его ног, создавая интимное пространство, но не нарушая границ. Он откинул с лба омеги пару влажных прядей и, заглянув в его глаза, тихо спросил: — Что случилось? Феликс молчал. Только глаза бегали, и дыхание сбивалось. Хёнджин не отводил взгляда. — Ты боишься? Омега сжался и еле слышно выдохнул: — В каком-то смысле… да. Хёнджин кивнул. Терпеливо. Он не стал торопить, только чуть сильнее сжал его талию: — Чего именно ты боишься, Ликси? Расскажи мне. Молчание. Альфа не стал настаивать. Он тихо вдохнул его запах, насыщенный, густой, такой родной, и продолжил: — А ты… хочешь этого? Ответ был не словами, а угуканьем. Таким тихим, будто признание. Но настоящим. — Знаешь… — произнёс Хёнджин, его голос был мягким, чуть хриплым, — разницы между нами почти никакой. Только размер — и то неважно. У нас с тобой одна и та же метка. Один и тот же ритм. Феликс всхлипнул, и его подбородок задрожал. Хёнджин нежно поцеловал его в щеку. Потом — в другую. В лоб. И, наконец, коснулся губ. Осторожно, без давления. Давая попробовать, распознать, впустить. И только когда Феликс потянулся к нему, обвивая шею руками, Хёнджин позволил себе углубить поцелуй. Медленно, чувственно. Как будто прикасался не к телу, а к душе. Пальцы Хёнджина, мягко касаясь влажных прядей у виска, скользнули к щеке, и он почувствовал — слёзы. Он не стал сразу что-то говорить, только прижался лбом к его лбу, дыша в такт. Потом тихо, почти шёпотом: — Эй… что случилось? Феликс судорожно вдохнул, сжал в кулаке край подушки и попытался выдохнуть ровнее. Говорить было трудно, но он всё же заговорил — тише, чем обычно, почти прячась в эти слова: — Там… вообще нет размера. — Он криво усмехнулся сквозь дрожь в голосе. — Я родился таким. Недомальчиком. Родители ждали девочку-омегу, а получили вот… это. Хёнджин не шелохнулся. Не удивился. Только крепче обнял его за бока, дав понять, что слышит. — Хорошо ещё, что тесты на первичный и вторичный пол делали сразу. — Голос омеги был сухой, почти безэмоциональный. — Иначе даже не знаю, сколько бы лет я ещё жил как чья-то ошибка. Хёнджин чуть усмехнулся, уткнувшись носом в щёку омеги. — Дурашка, — сказал он, тёплым, почти ленивым тоном. — Но я догадывался. Давно уже. А сейчас вот — жмёшься ко мне, и ничего ж не торчит. Феликс фыркнул, глаза всё ещё были влажными, но в них мелькнула искра. — Ты офигел? — пробурчал он и шлёпнул альфу по плечу. — Я тут вообще-то душу изливаю, а ты… про не торчит! — Ну а что, — невинно отозвался Хёнджин, обнимая его крепче. — Мне что, врать тебе, что у тебя там торчит, если не торчит? — Господи… — простонал Феликс, но уже без злости. Он уткнулся в грудь альфы, пытаясь спрятать предательскую улыбку. — Ты просто худший. — Ага. Худший, но твой, — хмыкнул Хёнджин, целуя его в макушку. — И мне плевать, какой ты был, кого ждали твои родители, и что у тебя там есть или нет. Мне важно только одно — ты. Сейчас. Вот такой. Мой. Хёнджин снова наклонился к губам Феликса, целуя его мягко, но с нарастающим напором. Омега откликнулся сразу — губы дрогнули, открылись, пропуская альфу внутрь. Его дыхание сбилось, а в теле от каждого прикосновения разливалось тепло. Рука Хёнджина скользнула по телу — от груди до живота, задержалась на метке, проведя по ней пальцами с особым трепетом. Он оторвался от губ Феликса, и взгляд его стал более серьёзным, почти жадным. Осторожно снял с него футболку, не торопясь, как будто разворачивал драгоценный подарок, и отбросил в сторону. Тепло его дыхания коснулось шеи. Поцелуи были мягкими, влажными, чуть-чуть щекочущими. Хёнджин целовал линию шеи, медленно опускаясь к ключицам, затем ниже. Он замер у груди, провёл носом по коже, вдохнул сладкий, терпкий запах, и обхватил губами сосок. Осторожно, с уважением, будто это самое важное место на теле. Феликс задрожал, зацепился пальцами за плечи альфы и выдохнул глухо — между стоном и всхлипом. Соски откликались особенно остро: от каждого поцелуя по ним пробегала волна удовольствия по всему телу. Хёнджин не торопился, уделяя внимание каждому, лаская одними губами, а второй — подушечками пальцев, мягко сжимая, изучая, чувствуя отклик. Он поднял взгляд. В глазах омеги плыл блеск — и вожделения, и доверия, и чего-то ещё, гораздо более глубокого. Хёнджин прошептал: — Ты просто чудо. Моё чудо. Хёнджин будто прочувствовал каждой клеткой — сейчас нельзя спешить. Он касался кожи омеги с благоговейной нежностью, как будто запоминал на вкус и на ощупь каждый сантиметр. Его губы скользили всё ниже — по животу, по бокам, чуть возвращаясь к центру. И снова — к метке. К этой живой, будто пульсирующей части Феликса, от которой шёл особенный жар. Феликс уже не пытался сдерживать ни дыхание, ни запах. Он был мокрым насквозь — смазка струилась по внутренней стороне бёдер, липла к коже, пачкала ткань. Внутри тянуло, зудело от желания, от ожидания, оттого, как медленно и уверенно альфа доводит его до безумия. Хёнджин поднял голову, встретился с затуманенным взглядом омеги. Тот весь дрожал под ним, с руками, сжимающими простыню. — Можно? — голос альфы был мягким, почти хриплым, но без тени давления. Он держал пальцы на краях штанов, ожидая. Феликс едва кивнул, и выдохнул: — Да… пожалуйста. И в следующий момент Хёнджин медленно потянул вниз край. Ткань поддалась, открывая бёдра, пах, мягкую, влажную, пульсирующую зону. Бельё тоже ушло — одним движением, ловко, осторожно, без спешки. Он замер на секунду, любуясь тем, как красиво и естественно смотрится всё его тело. Ни стыда, ни страха — только принятие. И тёплая дрожь от желания. Хёнджин снова склонился ниже, лёг между ног, его лицо оказалось на уровне метки, и он поцеловал её — мягко, почтительно, как нечто священное. Феликс всхлипнул. Ещё одна волна смазки вытекла, и альфа почувствовал, как в ответ его собственная метка вспыхнула жаром — не больно, а приятно, мощно, будто подтверждая: да, это оно. Это — твой омега. Хёнджин склонился ниже, его губы оставляли мягкие, медленные поцелуи на гладко выбритой лобковой зоне. Рука в это время скользнула по внутренней стороне бедра, нежно, почти лениво, словно у него впереди — целая вечность. Смазка щедро липла к коже, растекаясь по пальцам, когда он размазывал её круговыми движениями, всё ближе подбираясь к самому желанному месту. Пальцы прошлись по нежной, пульсирующей вагине, не входя, лишь скользя по складкам, дразня, поддёргивая, вызывая у Феликса сдавленные, тягучие стоны. Персиковый аромат будто стал гуще, насыщеннее. Он окутал сознание, сводил с ума. Хёнджин вдохнул глубже, прикусил нижнюю губу, не в силах отвести взгляд. — Я сейчас тебя съем, — прохрипел он, взглядом прожигая трепещущего под ним омегу. Хёнджин устроился на коленях, двигая Феликса ближе к себе. Он ловко подхватил его за бока и потянул вперёд, чтобы омега скользнул по простыням, оказавшись у самого края кровати. Его ноги мягко легли на плечи альфы, чуть раздвинувшись, предоставляя полный доступ. Голова Феликса покоилась на подушке. Он зажал рот ладонью, стараясь хоть как-то приглушить стоны, которые рвались наружу с каждой секундой. Хёнджин провёл ладонями по бёдрам, медленно, чувственно, а затем склонился ниже. Его горячее дыхание обдало чувствительный клитор, и Феликс вздрогнул. Альфа чуть подул — легкий, едва ощутимый ветерок — и тут же лизнул, пробуя. Вкус — тёплый, терпкий, пропитанный сладковатыми феромонами — сорвал с него сдержанность. Язык заскользил увереннее, глубже. Он ласкал клитор круговыми движениями, дразнил его кончиком, иногда резко сжимал губами. Он ел его. По-настоящему. Не торопясь, с жадностью, с голодом, который рос с каждым глотком, каждым прикосновением. Хёнджин втягивал вытекшую смазку, не давая пропасть ни капле, словно запоминал вкус, как самую важную деталь этой ночи. Под руками кожа Феликса дрожала, мышцы судорожно напрягались, а пальцы сжимали его волосы. С каждым новым движением языка тело омеги изгибалось навстречу, вырываясь из подчинения. И всё это — под сдавленные, рваные стоны, спрятанные в ладонь. Хёнджин не отрывался. Он пил Феликса жадно, не торопясь, будто хотел выучить его вкус наизусть. Язык работал уверенно — скользил по клитору, опускался ниже, к дрожащим, разгорячённым складкам. А потом… потом он слегка надавил. Кончик языка мягко вошёл внутрь — едва, на долю секунды, но этого оказалось достаточно, чтобы Феликс дёрнулся, тихо всхлипнул, вцепившись в волосы альфы сильнее. Он не ожидал. Не думал, что будет настолько чувствительно. Воздух вокруг был пропитан феромонами омеги — сладкий, насыщенный аромат персика будто бы туманил разум. Он был повсюду: на коже, во рту, на пальцах. С каждым вдохом Хёнджин будто погружался глубже в желание, в эту одурманивающую близость. Он отозвался глухим мурлыканьем, довольным, почти хищным. Повторил движение — снова и снова, кончиком языка дразня вход во влагалище. Не торопился, играл: скользил, уходил, возвращался. Каждый раз Феликс тянулся к нему навстречу, бедра дрожали, тело говорило за него — прося, умоляя. Смазка текла гуще, стекая по внутренней стороне бёдер. Хёнджин слизывал её подчистую, не давая ускользнуть ни капли. Его пальцы крепко удерживали омегу за талию, пока тот извивался под ним, не в силах больше терпеть это сладкое мучение. Хёнджин оторвался от омеги лишь на мгновение — его губы блестели от смазки, а дыхание сбивалось, будто после долгого бега. Он провёл языком по нижней губе, слизывая остатки вкуса, и с лёгкой усмешкой поднял взгляд. — Сядь мне на лицо. Одной рукой он уже тянет вверх край футболки, стягивая её через голову. Мышцы перекатываются под кожей, пока он неспешно отбрасывает ткань в сторону и ложится на спину, устраиваясь рядом. Его глаза блестят в полумраке — жадно, призывно. Феликс судорожно сглатывает и благодарит богов за темноту — потому что если бы Хёнджин увидел, как он краснеет, было бы слишком стыдно. Он молча перелез, устраиваясь над альфой, и аккуратно перекинул ногу так, чтобы оказаться лицом к изголовью кровати, но пока не сел, замирая в нерешительности. Хёнджин снизу придвигается ближе, ладонями обхватывает внутреннюю сторону его бёдер, проводит по ней пальцами — уверенно, но не торопливо. — Феликс, — выдыхает он, — садись. Я хочу тебя почувствовать. — А тебе… не будет тяжело? — неуверенно пробормотал Феликс, приподнявшись на коленях и бросив взгляд вниз, в полумрак. Хёнджин усмехнулся, обхватывая его за бёдра крепче. — Тяжело? — переспросил Хёнджин, крепче сжимая бёдра Феликса в ладонях. В его голосе звучала улыбка. — Это то, чего я хочу больше всего. Он потянул омегу вниз, неторопливо, настойчиво, и Феликс сдался. Смущение всё ещё стягивало его кожу тугим обручем, но он перекинул ногу через Хёнджина, устраиваясь сверху. Воздух холодил затылок, пальцы цеплялись за изголовье кровати, а сердце стучало так громко, что гулким эхом отдавалось в ушах. Он ещё пытался удержать вес на коленях, не позволяя себе полностью сесть, когда резкий хлопок нарушил тишину. Звонкий шлепок, ладонь по бедру. Феликс ойкнул, вскинувшись от неожиданности. — Расслабься, — хмыкнул Хёнджин, ласково, тепло. — Сядь. Как следует. Смущение сковывало движения, но тело, разогретое и трепещущее, слушалось без сопротивления. Феликс опустился, позволяя себе коснуться губ Хёнджина влажной, пульсирующей кожей. И сразу же почувствовал — язык. Горячий, цепкий, уверенный. Хёнджин тянул язык по нему медленно, нарочито грязно, будто собирая на вкус всё, что омега ему отдавал. Руки альфы крепко держали его за бёдра, не позволяя даже мысли отстраниться. Только вперёд — только в это нарастающее безумие. Аромат персика пропитал воздух, тягучий, сладкий, дурманящий. Хёнджин будто пил его, дышал им, зарываясь носом в нежную паховую складку, облизывая клитор, затем вновь погружаясь языком в глубину, обводя внутренние стенки медленными, круговыми движениями. Феликс застонал, не в силах сдерживаться. Его рука скользнула вверх, к груди, пальцы нащупали соски, теребя их вслепую, жадно, неуклюже. Он двигался над Хёнджином, ловя каждый новый всплеск удовольствия, а альфа только крепче сжимал его, только жаднее погружался в него — до последней капли. Хёнджин утонул в нём. Его язык снова скользнул по чувствительной коже, ловко находя клитор, чтобы втянуть его в рот, поиграть, нежно пососать, а потом снова — долгий, ленивый, насквозь чувственный поцелуй по всей длине складок. Нос утопал в паховой впадине, дыхание было горячим и прерывистым. Он раз за разом проникал языком внутрь, обводя влажные, дрожащие стенки круговыми движениями, каждым разом уходя чуть глубже, чуть настойчивее. Смазка щедро заполняла всё, текла по его губам, по подбородку, скользила вниз. Феликс стонал чаще, громче, невольно приподнимаясь и снова опускаясь на его рот, словно инстинктом ища большего. Его тело дрожало над Хёнджином, такое горячее, живое, нуждающееся. И тогда альфа решился. Одна рука, державшая бёдро, скользнула ниже. Осторожно, медленно, чтобы не спугнуть этот сладкий поток стона, он провёл пальцами по влажной вагине, чувствуя, как Феликс сжался от нового прикосновения. Он потерся подушечками пальцев, а затем, дразня, едва-едва надавил у самого входа. Феликс всхлипнул и чуть сильнее вцепился в изголовье кровати. Хёнджин усмехнулся — едва слышно — и скользнул одним пальцем внутрь. Медленно, растягивая момент, заставляя омегу дрожать от одного только ощущения. Его язык продолжал работать над клитором, нежно облизывая, втягивая в рот, пока палец внутри начинал осторожные, ритмичные движения. Смазка щедро обволакивала кожу, движения были лёгкими, плавными. Хёнджин терпеливо растягивал Феликса одним пальцем, чувствуя, как тот постепенно расслабляется, принимая его. И только когда омега заёрзал, подаваясь навстречу, он добавил второй палец — осторожно, но без промедления, чуть шире разводя их, дразня нежные стенки и доводя Феликса до отчаяния. А сам продолжал вжиматься лицом в трепещущее тело омеги, ловя каждым нервом его стоны, дрожь, каждый отчаянный толчок бедрами навстречу его рту. Хёнджин становился всё напористее. Одной рукой он крепко удерживал Феликса за талию, не давая ему соскользнуть, а другой, скользнув глубже, медленно работал пальцами, ощущая, как омега сжимается вокруг них. Его язык не останавливался ни на секунду — он игрался с чувствительным бутоном: то всасывал его в рот, то мягко теребил, то обводил круговыми движениями, смакуя каждую каплю липкой, сладкой смазки. Каждое новое движение языка в паре с напористыми толчками пальцев заставляли Феликса терять контроль. Он стонал так громко, что казалось — стены дрожат вместе с ним. Его тело металось — то откидывалось назад, то, напротив, толкалось к Хёнджину, и омега уже не мог остановиться, не мог ни убежать от чувств, ни сдержать себя. Пальцы внутри уверенно надавливали на сладкие, чувствительные стенки, скользя и растягивая их под натиском. Феликсу было дурно от такого напора, от такой власти над его телом. Он ласкал себя, хватался за волосы Хёнджина, дергал их в такт движениям языка и пальцев. Он весь дрожал, бедра сводило судорогой. А когда волна удовольствия подступила совсем близко, Феликс неосознанно скользнул рукой вниз, захватывая голову альфы за затылок, крепко прижимая его лицо к себе. Его голос срывался, стоны были уже почти криками. Одним длинным, пронзительным стоном Феликс кончил, почти наваливаясь на Хёнджина всем весом. Его бёдра дрожали, тело трясло от переполняющей разрядки, а рука всё ещё цеплялась за тёмные волосы, будто боясь отпустить его от себя хоть на секунду. Но Хёнджин не остановился сразу. Он продолжал вылизывать его — медленно, тщательно, будто хотел забрать себе каждый остаток вкуса, каждый дрожащий вдох омеги. Язык скользил по набухшему клитору, по внутренней стороне складок, а пальцы всё ещё держали его на месте, не позволяя отстраниться. Феликс застонал тише, болезненнее. Его тело начало подрагивать не от удовольствия, а от острой, обжигающей чувствительности — каждое новое прикосновение было слишком, почти больно. — Хёнджин, — выдохнул он сдавленно, задыхаясь. — Хватит... П-пожалуйста... Омега попытался подняться, оттолкнуться, но альфа только сильнее всосал его клитор в рот, игриво потеребил его кончиком языка, заставляя Феликса дернуться всем телом. И только тогда, услышав отчаянный всхлип, Хёнджин наконец отпустил его. Он в последний раз обвёл языком дрожащую, пульсирующую вагину, всосал крошечную чувствительную горошину в рот — и мягко выпустил его, позволяя Феликсу отстраниться. Затем нежно лизнул его складки ещё раз, будто извиняясь за свою жадность, и осторожно убрал руки с талии, предоставляя омеге свободу. Феликс дрожащими руками оперся о постель, пытаясь подняться. Хёнджин сразу подхватил его, крепко, но бережно поддерживая под бёдра, и усадил рядом, не давая омеге потерять равновесие. Омега лёг на спину, тяжело дыша. Его колени были сведены вместе, ладонь покоилась на животе, словно пытаясь унять пульсацию где-то внутри. Течка, немного утихшая после разрядки, снова начинала подниматься, но пока всё было тихо, тепло и по-особенному спокойно. Хёнджин остался рядом. Он лёг на бок, одной рукой опираясь на матрас, другой невольно потянулся к омеге, словно боясь упустить момент. В тусклой полутьме он видел только расплывчатые очертания Феликса — его растрёпанные волосы, горящие щеки. Не выдержав, Хёнджин привстал и, перегнувшись через омегу, щёлкнул выключателем ночника. Мягкий свет заполнил комнату, высветив их тела — такие живые, уязвимые, настоящие. Альфа без лишних слов устроился между разведённых ног омеги, опустил голову на его плоский живот. Его дыхание приятно щекотало кожу, а ладонь легла чуть ниже — туда, где на теле Феликса расцвела их общая метка. Осторожно, с трепетом он начал гладить её кончиками пальцев, чувствуя, как тепло от рисунка отдаёт в его ладонь. Феликс вздрогнул от нежности и тоже потянулся к нему. Его рука скользнула по плечу Хёнджина, нащупала его метку — та словно откликнулась, приятно нагреваясь под его пальцами. Омега поглаживал рисунок, едва касаясь кожи, словно закрепляя эту связь между ними. Хёнджин прикрыл глаза, слушая их общее дыхание, вжимаясь щекой в живот омеги, впитывая его тепло. Он чуть крепче обнял Феликса за талию, будто клянясь, что больше никогда не отпустит. Но тело выдавало его чувства сильнее, чем он хотел бы. Возбуждение неприятно тянуло, заставляя бёдра подрагивать, и ощущалось острым, давящим уколом, упираясь в мягкую ткань простыни под ними. Альфа вздохнул сквозь стиснутые зубы, стараясь не двигаться, чтобы не напугать, не спугнуть Феликса. Он знал — сейчас не время. Сейчас важен только он, омега, его спокойствие, их связь. Хёнджин мягко поглаживал тёплый рисунок под пальцами, словно давая себе время успокоиться, дать телу привыкнуть к этому ощущению без нужды требовать большего. Он решит эту проблему позже. Когда Феликс будет готов. Когда они оба будут готовы. Сейчас — только тепло. Только их дыхание. Только их. Несколько минут они просто лежали так, позволяя себе тишину, в которой было больше слов, чем в любой самой долгой беседе. Феликс первым нарушил её: — А что теперь? — его голос был хриплым от слёз и эмоций. — Сначала как кот с собакой, а сейчас... — он тихонько фыркнул, двигаясь под руками альфы, — лежим почти голые в постели. Хёнджин улыбнулся краешком губ, не открывая глаз. Его ладонь всё ещё гладко скользила по коже Феликса, особенно долго задерживаясь на светящейся метке. Он прикусил нижнюю губу, чувствуя, как где-то глубоко в груди поднимается что-то тёплое, трепетное. Он ведь... всегда чувствовал что-то. Даже тогда, когда они спорили, когда Феликс смотрел на него снизу вверх своими сердитыми глазами и отпускал едкие замечания. Где-то за всем этим раздражением и упрямством тлело странное тепло — нежное, тихое. Тёплые чувства. Тянущие, упорные. Они не были спрятаны — Хёнджин просто не думал о них. Не хотел думать. Что он, серьёзно тогда должен был признаться себе, что упрямый, вздорный омега каким-то чудом поселился у него в душе? Он фыркнул тихо, чуть поворачивая голову так, чтобы дышать прямо в мягкую кожу живота Феликса. — Думаю, — начал он медленно, лениво, будто каждое слово обволакивал их обоих, — мы с самого начала были ближе, чем думали. Просто... никто из нас не хотел признать. Он приподнял голову и посмотрел на Феликса снизу вверх — взглядом тёплым, тёмным, искренним. — И мне... — он на секунду запнулся, прежде чем улыбнуться чуть шире, — мне нравится, где мы сейчас.