Bound by Heart

Феликс сидел на последней парте, уткнувшись в учебник, но всё в нём было неестественно — от дыхания до дрожащих пальцев на листах — будто сыпалось сыпалось всё вокруг. Слова на страницах расплывались, словно написаны не чернилами, а водой, и каждый раз, когда он пытался сосредоточиться, в голове снова и снова всплывало одно и то же: Хёнджин. Они были вместе почти полгода. Вроде бы. Формально. Поцелуи, обнимания, запахи, признания без слов — всё это у них было. Но стоило подойти ближе к грани — настоящей, глубокой, интимной — как альфа отстранялся. Не резко, не обидно, не отвергая — просто уходил в сторону. Прижимал к себе, выдыхал в шею, целовал в висок и говорил: «потом». И это "потом" стало для Феликса невыносимо долгим. Он не знал, как спрашивать. Не знал, с чего начать. Что, если услышит то, чего боится? Что Хёнджин считает его слишком хрупким. Что боится причинить боль. Что воспринимает как стеклянную куклу — с внешностью омеги, но телом, которое не вписывается в привычную схему. Что стесняется его, отказывается из-за него. Эта мысль медленно, но упорно пожирала изнутри. И всё это тянулось на фоне тишины. Никто не знал, что между ними что-то есть. Слишком свежими были воспоминания об их ссорах. На первом курсе они всерьёз не переносили друг друга — громкие препирательства на семинарах, конкуренция в лабораториях, постоянное перетягивание внимания преподавателей. Все знали: Феликс и Хёнджин — как масло и вода. Вечно сталкиваются, но никогда не соединяются. И вот теперь — тайная история, завёрнутая в простыни чужих квартир и запах их меток, впитавшихся в чужие подушки. Спрятанная от друзей, от соседей по общежитию, от всего университета. Было в этом что-то интимное, как будто их мир был хрупким пузырём, и достаточно одного неосторожного слова — и он лопнет. Феликс не жаловался. Наоборот — он дорожил этими вечерами. Тем, как Хёнджин утыкался лбом ему в живот, клал голову на его бёдра, а сам Феликс перебирал его волосы, лениво, с нежностью, с привязанностью, которую никогда никому не озвучивал. Просто сидел, склонившись над альфой, и чувствовал, как тот дышит, как почти урчит от тепла, от спокойствия. Это были его моменты счастья. А потом появился тот парень. Феликс даже не запомнил, как его зовут. Слишком приторный, слишком навязчивый. Сначала улыбался на переменах, потом начинал хватать за запястья, будто не замечая границ. Феликс отнекивался, раздражался, фыркал, но... всё это не помогало. И каждый день чувствовал, как взгляд Хёнджина прожигает его спину. Он бесился. Настояще, по-настоящему. Стиснутые кулаки, сведённая челюсть, опущенные глаза, в которых бушевала злость. Он хотел подойти. Он даже вставал с места. А Феликс — всякий раз смотрел на него с мольбой и отрицанием. Молча, но так ясно. "Не надо. Не вмешивайся". Он не хотел раздувать скандал, не хотел, чтобы кто-то начал подозревать, что они — не просто сокурсники. Что между ними что-то есть. Что Хёнджин имеет право вмешиваться. И альфа отступал. Не потому что не хотел защитить — а потому что Феликс просил. Но в нём кипело. И когда они возвращались в комнату, когда наконец оставались одни, Хёнджин прижимал его к себе, зарывался носом в шею и выдыхал, будто пытался выгореть до тла. И Феликс гладил его по спине, перебирал волосы, тихо шептал, что всё хорошо. Хотя внутри самого что-то дрожало. От стыда. От неловкости. От того, что он сам не понимает, чего хочет. Один из тех вечеров, когда воздух в аудитории будто был натянут, как струна. Когда всё раздражает. Когда даже шарканье ручек по бумаге кажутся слишком громкими. Феликс сидел, стараясь не смотреть в сторону альфы, который в последние дни стал буквально его тенью. Но от него не было спасения — ни на переменах, ни в коридоре, ни даже в буфете. И сегодня… он, похоже, окончательно сорвался с цепи. — Пойдём, покажу кое-что, — нагло сказал он, хватая Феликса за руку. Феликс дёрнулся. Попытался отступить, вырваться. — Не хочу, — отрезал он. — Да не ломайся, — усмехнулся альфа и, не обращая внимания на окружающих, потащил его за собой. У омеги в животе всё оборвалось. Паника подступила к горлу. Воспоминания всплыли резко и ярко — как нож. Те же пальцы, впившиеся в запястье. Тот же взгляд, жадный, хищный. Та же глухая, пустая тишина в ушах, когда никто не слышал его "отпусти". Он пытался вырваться. Слова застревали в горле. Воздуха не хватало. Он уже не говорил — он хрипел. Влажные ресницы, дрожащие плечи. Это не просто страх — это древний, врождённый ужас, прошитый в теле омеги. И тогда — резкий звук. Глухой хлопок. Лязг челюсти. Альфа, державший его, отшатнулся, резко, будто его ударили током. Потому что так и было — его ударили. В лицо. С такой силой, что он пошатнулся, ухватившись за стену. — Отвали от него, — раздалось рядом. Хёнджин. Стоял, чуть дыша, будто бежал всю дорогу. Лицо — как камень. Челюсть сведена. В глазах — дикий огонь. Не ярость — ненависть. Та, что приходит только, когда трогают что-то по-настоящему своё. Он не посмотрел ни на кого, кроме Феликса. Подошёл вплотную, взял его за руку — не дёрнул, не схватил, а потянул мягко, но уверенно. Прижал к себе, в грудь, так, чтобы тот мог спрятаться. Защищённый. Принадлежащий. — Если омега сказал «нет» — значит, нет. И никакого «может быть», никакого «передумал», — голос у него был ровный, но в нём дрожали злые, холодные ноты. — Он не обязан повторять дважды. Тот альфа — с рассечённой губой — сдерживал гримасу боли, но всё-таки усмехнулся. — Вау… Хван Хёнджин и Ли Феликс. Так вот вы кто друг другу. Да вы, ребята, прямо картинка для статьи. Только вот ты, Хван, обычно девочек выбирал, не? Феликс замер. А Хёнджин нет. Он шагнул вперёд — и ударил снова. Быстро, метко, прямо под скулу. Альфа выругался, схватившись за лицо, зашатался. — Сука, — выдохнул он, зло глядя, но уже не приближаясь. — Псих. — Ещё раз подойдёшь — клянусь, будешь жевать через трубочку, — спокойно сказал Хёнджин, обнимая Феликса за плечи. — И это не угроза. Это обещание. Он развернулся и, не теряя ни капли спокойствия, просто увёл Феликса прочь. Не обращая внимания на застывших студентов, на перешёптывания за спиной, на кровь, что капала на пол с разбитой губы. Феликс шёл рядом, растерянный, горячий, в шоке — и уже тогда понимал: с этого момента ничего не будет по-старому. И правда — с тех пор прошло больше месяца, может, даже два. Универ, конечно, прогудел как улей: «Хван Хёнджин и Ли Феликс? Вы шутите?» Их пытались рассматривать украдкой, кто-то стыдливо отворачивался, а кто-то — наоборот — глазел с неприкрытым интересом. Но в целом, как это обычно бывает, всем было не до конца всё равно только первую неделю. А вот Хёнджин… он изменился. Он был каким-то… тёплым. Прозрачным, будто растаял. Ходил за Феликсом, словно хвостик, иногда с утомительной, но милой назойливостью. Мог просто обнять в коридоре, ткнуться носом в шею, врезать ладонью по столу, если кто-то слишком долго разговаривал с его омегой. А уж когда они собирались у кого-то в комнате — всё всегда заканчивалось одинаково. Феликс, полурастаявший, с растрёпанными волосами, лежал на коленях Хёнджина, еле дышал, а тот улыбался своей довольной улыбкой и продолжал ему волосы перебирать. Феликс, конечно, ворчал. Делал вид, что злится. Но каждый раз всё равно устраивался у него на груди, как будто место было заранее для него вырезано. Но вот уже неделя, как Хёнджин был… другой. Не то чтобы холодный — скорее, напряжённый. Словно чего-то ждал. Или сдерживал. Временами становился особенно ласковым — целовал так, что у Феликса потом тряслись ноги, обнимал крепко, прятал лицо в шее, шептал бессвязные вещи вроде «ты не представляешь, как я тебя хочу». А потом вдруг отстранялся, отводил взгляд, выдыхал и уходил на ночь к себе. И вот сегодня — он не пришёл на пары. Ни на одну. Ни одного сообщения. Ни одного ответа на звонки. Феликс пытался не паниковать. Пытался думать логично. Может, уснул. Может, заболел. Может… да что угодно. Но к последней паре он уже смотрел в одну точку и не воспринимал ни слова. Когда прозвенел звонок, он молча собрал вещи и пошёл. Не в столовку, не в библиотеку — а в общежитие. К Хёнджину. Потому что чёрт возьми, если он там и с ним всё в порядке — то ему не сносить головы. Омега быстро прошёл через вестибюль, поднялся на нужный этаж, свернул в знакомый коридор. Дверь была закрыта. Он постучал. Никакого ответа. — Хёнджин, — позвал он. Раз. Потом ещё. — Открой, слышишь? Молчание. Феликс сжал кулак, сдержал раздражённый всхлип и, не выдержав, всё же провернул ручку — открыто. Комната была в полумраке. Шторы задёрнуты, воздух тёплый, пропитанный запахом альфы. И тишина — глубокая, вязкая. Феликс без приглашения зашёл и прикрыл дверь за собой, стоя на пороге. — Если ты тут сдох, я тебя убью, — пробормотал он и сделал шаг вперёд. На кровати, среди скомканных простыней, распластавшись на животе, лежал Хёнджин. Без футболки, растрёпанные волосы спадали на лоб, кожа блестела от жары, а взгляд был… никакой не хищный. Он скорее напоминал огромного переутомлённого кота, который только что проснулся и увидел любимую игрушку. Его глаза, чуть прищуренные, вдруг распахнулись. В нос ударил знакомый, сладкий, родной запах. — О… — хрипло выдохнул Хёнджин, и уголки губ тут же дрогнули. — Феликс… Он завозился, рывком поднялся с постели, шатаясь, подошёл к Феликсу — тот даже не успел слова сказать — и уже в следующую секунду оказался схвачен. Мягко, но уверенно. Руки обвили его талию, нос зарывался в шею, и Хёнджин… заскулил. Тихо, почти по-детски. Как будто страдал всё утро, скучал, не знал, куда себя деть — и вот теперь, наконец, нашёл то, чего так не хватало. — Ты пахнешь как дом, — пробормотал он. — Как спокойствие. Так правильно… И прежде чем Феликс успел даже понять, что происходит, он оказался на кровати. Хёнджин быстро, но аккуратно стянул с него штаны и верхнюю одежду, оставив только футболку и сползшие трусы. Не торопясь, всё это отложил в сторону. Футболка сбилась, трусы слегка сползли на бедре, но Хёнджин будто этого даже не заметил — он аккуратно, ловко, как будто делал это сто раз, завернул его в одеяло. Полностью. Только лицо оставил открытым. Сделал из него тёплый, сердитый, удивлённый лавашик. — Эй! — выдохнул Феликс, пытаясь пошевелиться, но не особо сопротивляясь. — Ты с ума сошёл? — Тссс… — выдохнул Хёнджин, прижался к нему всем телом, обнял, зарылся носом в волосы и… замурчал. По-настоящему. Грудь вибрировала от звука, как у кота. Он выглядел довольным, умиротворённым, как будто Феликс — это ответ на все его вопросы. Феликс лежал, прижатый, не в силах ни двигаться, ни думать. Он даже не знал, злиться ему, смеяться или… сдаться. — Хёнджин… — голос Феликса дрогнул, но он всё же выговорил. — У тебя… гон? — Угу, — буркнул тот, даже не думая спорить.  Феликс прикрыл глаза. Господи. Он шёл сюда с твёрдым намерением всё выяснить. Вытащить из Хёнджина правду, заставить его перестать избегать, потребовать объяснений. Он был готов к ссоре, к слезам, к боли. А в итоге... он лежал завернутый в одеяло, как чёртов буррито, и его альфа мурлыкал от счастья, вжимался в него и ни на секунду не отпускал. Это было нелепо. Это было до безобразия нежно. И это било прямо в грудь — потому что казалось, что вот оно, настоящее. Какое-то без слов, без оправданий, но до боли тёплое. До слёз. Феликс дёрнулся, попытался высунуть руку, перевернуться хоть немного — тело уже затекло. Но Хёнджин сразу напрягся и заскулил громче, цепляясь за него крепче. — Мне неудобно, — выдохнул омега, чуть скривившись. — Серьёзно. Ну дай... Альфа замер, затем сам развернул Феликса лицом к себе, аккуратно помог высвободить руки, расправил одеяло. Обнял крепче, не так жадно, но всё так же плотно, надёжно, будто боялся, что если отпустит — тот исчезнет. Феликс смотрел на него. В эти тёплые, чуть мутные глаза, в приоткрытые губы, в уставшее лицо, в волосы, взъерошенные от подушки. Тихо потянулся вперёд, коснулся носом носа, поцеловал в щёку, в висок. Провёл пальцами по скуле, зарываясь в мягкие пряди. Хёнджин прикрыл глаза и выдохнул, а потом вжал его к себе ещё сильнее — и ногу закинул сверху, как будто всё, теперь точно не отпустит. — Ты как щенок, — прошептал Феликс, проводя пальцем по его щеке. — Знаешь? — Щенки милые, — пробормотал Хёнджин, уже почти засыпая от контакта. — А я... я просто скучал. Сильно. Феликс снова поцеловал его — в лоб, нежно, осторожно. И не останавливался. Поглаживал пальцами щёку, трогал ухо, водил ладонью по волосам, чуть касался плеча. С каждым движением Хёнджин дышал всё тише, всё спокойнее, пока совсем не провалился в сон — глубокий, тяжёлый, будто наконец-то почувствовал себя в безопасности. Феликс тоже задремал. Тепло. Надёжно. Всё тело растворилось в этой близости, и вместе с Хёнджином он погрузился в тёмную, сладкую пустоту.                             🌯🌯🌯 Он проснулся первым. За окном было темно — может, поздний вечер, а может, уже ночь. В комнате было жарко, тихо, в воздухе стоял плотный запах гона и мяты, и от этого становилось… тесно внутри. Феликс был полон — до предела. Живот ныл, мочевой пузырь тоже. Ещё и есть хотелось. Осторожно, почти не дыша, он начал убираться из захвата. Сначала убрал руку Хёнджина — медленно, сантиметр за сантиметром, пока она не соскользнула с его талии. Потом ногу — альфа зашевелился, и сердце Феликса остановилось, но тот только что-то промычал и снова затих. Осталось вылезти из одеяла. Это оказалось самым сложным: они лежали на узкой кровати, и развернуться было почти негде. Поэтому Феликс выбрался как мог — перекатился набок, подтянул колени, пропихнул себя вперёд, скользнул по краю и в итоге встал на пол, чуть шатаясь. Он стоял босиком, в одной футболке и трусах. Лоб влажный, тело чуть липкое, и всё внутри ворчало от дискомфорта. Поправив футболку, подошёл к Хёнджину, накрыл его одеялом до подбородка. Тот вздохнул, прижался к подушке, будто чувствовал, что его укрывают. И выглядел при этом таким… родным. Феликс задержался. Посмотрел на него ещё пару секунд, а потом тихо подошёл к шкафу, достал первую попавшуюся взял футболку со шкафа — старую, чуть выцветшую, но всё равно пропитанную запахом Хёнджина — и направился в ванную. Туда, где можно было хоть немного сбросить это напряжение. Ни о чём особо не думал, просто сделал всё по инерции: умылся, посидел на крышке унитаза, прокрутил в голове события последнего месяца, а потом всё-таки решился и встал под душ — быстрый, прохладный. Гон ощущался под кожей, словно ток, но разум был ясный, без привычной пелены. И это даже пугало. Он провёл там почти двадцать минут, может, больше. К тому моменту, как вышел, был уже вполне свежий, с влажными волосами, в длинной футболке Хёнджина, которая висела на нём как платье. Потянулся, зевнул — и едва не подпрыгнул, когда прямо перед ним оказался Хёнджин. — Твою мать, ты где был?! — прорычал тот, залипая взглядом на омеге. Взъерошенный, с заспанными глазами, на полусогнутых, босиком, в одних шортах — альфа выглядел так, будто его выдернули из сна ядерным взрывом. — Я проснулся, а тебя нет... Я реально подумал, что ты ушёл. И без всяких предисловий шагнул ближе и крепко обнял его за талию, уткнулся в шею, глубоко вдохнул. — Я потерял тебя, Ликс, — пробормотал, чуть дрожащим голосом. — Не делай так, ладно? Феликс сначала застыл. А потом чуть склонил голову, позволив Хёнджину ещё сильнее прижаться. Пожалел — по-настоящему. У альфы всё ещё был гон, он ощущался во всём: в дыхании, в жаре тела, в этом голоде под кожей, но сейчас не было похоти. Была просто острая, липкая паника. — Господи, ну ты и дурачок, — выдохнул омега. — Я просто в душ пошёл. Мне… надо было. Он слегка отстранился и ткнул пальцем в грудь Хёнджина: — А теперь ты идёшь. В душ. Живо. Ты как липкий гоблин. Альфа посмотрел на него снизу вверх, прижался щекой к его плечу, и только потом нехотя поплёлся в ванную, бурча что-то нечленораздельное. А Феликс остался в коридоре — закутанный в чужой запах, и всё ещё немного потерянный. Только теперь — с ощущением, что всё ещё не закончено. Он поначалу не придал значения звукам из ванной — шум воды, плеск, шаги. Он просто развалился на кровати, в футболке до колен, с миской фруктов и йогуртом, ковырялся в телефоне и делал вид, что всё спокойно. Хотя внутри его мотало. Буря ещё не закончилась, но он знал — если сейчас начнёт разговор, если ворошить, вытягивать, требовать... может быть, слишком поздно. Или слишком рано. Поэтому он выбрал банальный способ переждать: перекусить и зависнуть в ленте. Слава богу, у Хёнджина в холодильнике нашлось хоть что-то — пара йогуртов, нарезанные фрукты в контейнере, бутылка воды и две пачки рамена. Минимум, но сейчас — настоящее спасение. Омега закинул ногу на ногу, грызя кусочек яблока, и делал вид, что не прислушивается к шуму из ванной. Когда дверь ванной отворилась, и в комнате снова появился Хёнджин — волосы мокрые, кожа влажная, горячая, запах ещё сильнее — Феликс даже не поднял глаз. Просто подвинул коленку, давая ему место. Альфа, словно магнитом потянутый, тут же устроился там, где и должен быть: голова на бёдрах, руки обвивают сзади. Он не сказал ни слова. Только выдохнул — будто вернулся домой. Феликс покормил его несколько кусочков фруктов, кормя то с ложки, то с руки, в промежутках продолжая листать экран. А потом отложил телефон, включил ночник и, по старой привычке, зарывался пальцами в тёмные влажные волосы, перебирая пряди, затем скользнул ладонью ниже, поглаживая метку на плече. Делая то, что всегда успокаивало Хёнджина лучше любых слов. Но альфа, видимо, не искал спокойствия. Он скользнул ниже, медленно, почти лениво, уткнулся лицом в ткань, прикрывающую низ живота Феликса. Лобковая кость, паховые складки, тонкая ткань футболки, впитавшая запах омеги. И Хёнджин просто затаился там, глубоко вдохнул, зажмурился. — Хёнджин… — голос был чуть надломленный. Омега вздрогнул, попытался выпрямиться, отстраниться. — Ты… Но альфа уже поднялся чуть выше, обнял Феликса за бёдра, расставил их и аккуратно положил себе на плечи, скользнув головой под футболку. Та задирается, открывая тело. Под ней — ничего. Ни трусов, ни защиты. Только горячая кожа, аромат — насыщенный, густой, почти пьянящий. Феликс судорожно втянул воздух, пальцы сжались в простынях. — Хёнджин, не надо, — выдохнул он. Неуверенно, сбивчиво. — Я не хочу, чтобы ты… Но тот не отвечал. Его руки нежно гладили бёдра и бока, щекотали пальцами рисунок, а нос уткнулся между паховых складок. Он просто дышал. Ужасно глубоко. Тяжело. Словно пытался вобрать запах под кожу. Вибрировал грудью — не от возбуждения, от потребности быть ближе. И Феликс чувствовал это. Чувствовал, как гон, зажатый и сдерживаемый, выливается у альфы не агрессией, не вожделением — а вот этим. Потребностью быть рядом. Закопаться. Обнять. Присвоить. Дыхание Хёнджина щекотало кожу — тёплое, прерывистое, как от жара. Оно не просто касалось, оно будто впитывалось, пробирало под футболку, сквозь тело, будоражило. И Феликс чувствовал, как его собственный запах становится насыщенней, ярче — будто сам организм отвечал на прикосновения, на дыхание, на этот нос, уткнувшийся в пах. Хёнджин фыркнул, прижался крепче. Повернул голову, провёл щекой по внутренней части бедра, где под пальцами ощущался мягкий пушок. Чуть выше — на лобке и ниже — тянулась мелкая щетина, и альфа будто намеренно задержался там, втянул воздух глубже, словно этот естественный аромат тоже был частью его. Потёрся — как будто хотел влиться под кожу, стать ближе. Как зверёк, как кот, у которого единственная мысль: «Ты — моё». А потом начал водить носом — медленно, осторожно — по самому центру, по клитору. Иногда касался половых губ, иногда сдвигался чуть в сторону, будто пробуя всё целиком, разбирая запах по слоям. Как сомелье, как охотник, как влюблённый. Феликс всхлипнул. Едва слышно. Горло перехватило, тело дрогнуло. Он закинул голову на подушку, сжал пальцами волосы альфы, чуть дёрнул. Молча. Без слов, без просьб. Но Хёнджин понял. Почувствовал. Запах стал ещё сильнее. Терпкий, сладкий, как будто теплился аж у самого корня языка. И от этого у альфы задрожали пальцы. Он не двигался вперёд, не вторгался, не рвался. Он просто дышал. Просто пил этот аромат. Зарывался глубже. Его ладони гладили бока — нежно, ласково. Как если бы он не гладил омегу, а клялся ему в преданности. Феликс дрожал. Но не от страха — от нехватки. Он хотел большего, сильнее, глубже. Но язык не поворачивался сказать. Только тело говорило за него — вздрагивало, выгибалось, поддавалось. А Хёнджин слушал. Не ушами — кожей. — Феликс, — позвал Хёнджин, почти мурлыча, голосом низким, будто зовущий сон. Омега поднял голову — медленно, с опаской — и застал его в самой нелепой, умилительной и в то же время безумно интимной позе. Альфа уткнулся носом точно в переднюю спайку губ, прямо туда, где кожа особенно тонкая, где пульсирует, где чувствуется всё. И при этом… улыбался. Как ребёнок, которому дали конфетку. Счастливо. Блаженно. Совершенно. — Удобно? — хрипло спросил Феликс, не веря глазам. Хёнджин, не вынимая носа, помотал головой. Специально. Медленно, но достаточно, чтобы Феликс вздрогнул, всхлипнул — и короткий, рваный стон сорвался с губ. Как по сигналу, из него вытекла порция смазки, влажно, ощутимо, и это только сильнее всё подчеркнуло. Омега зарычал — ну, как смог — и пнул его. Ладонью, по спине. С шлёпком. — Дебил, — пробормотал он. А Хёнджин только сильнее прижался. Щекой к бедру, руками обнял, будто подушку. Мурлыкал себе под нос, уткнувшись носом в чувствительные складки кожи: — Люблю тебя… Сильно. До потери пульса. До дури. Хорошо, что ты здесь… что ты со мной… что ты в безопасности. Он притих. Поднял голову и заглянул Феликсу в глаза, искренне, почти с мольбой: — Правда же? Феликс кивнул. Улыбнулся чуть-чуть, пригладил пальцами мокрые волосы на затылке альфы. — Правда. Со мной всё хорошо. И тогда Хёнджин будто расслабился. Глаза чуть сощурились, по лицу скользнула лёгкая улыбка. Он провёл ладонью по боку омеги, по ребрам, и прошептал: — Скажи, чего хочешь… Я сделаю. Всё. Только скажи. Феликс замолчал. Несколько секунд просто смотрел — мягко, внимательно. Затем чуть приподнялся, подтянул Хёнджина ближе и выдохнул ему прямо в висок: — Хёнджин. Альфа затаил дыхание. — Я тебя хочу. Хёнджин будто окаменел. Зрачки расширились, в теле прошла дрожь — короткая, резкая, как ток. Он моргнул, как будто не поверил. Потом резко сел, склонился к лицу омеги, впившись взглядом, полным желания и страха одновременно. — Правда?.. — выдохнул, почти беззвучно. Феликс кивнул. Губы приоткрыты, глаза блестят. — Хочу тебя. Сейчас. Всего. Хёнджин сел, будто вдруг всё понял. Его дыхание сбилось, но не от страсти — от волнения. Он медленно склонился вперёд и уткнулся лбом в плечо Феликса, обнял его крепко, но бережно. Пальцы сжались на спине омеги, а грудь вибрировала — не от рычания, от тихого, почти не слышного мурлыканья. — У меня… — начал он, глотая воздух, — впервые такой гон. Не рвёт крышу, не хочется сразу схватить и на кровать. Я просто… хочу держать тебя. Быть рядом. И это, чёрт возьми, пугает. Он выдохнул в кожу, чуть дрожащими пальцами провёл по пояснице. — Раньше… я с катушек слетал. Меня несло. А сейчас… спокойно. Слишком спокойно. И страшно. Что, если вдруг опять нахлынет? Я же… не хочу тебя напугать. Ни за что. Феликс молчал. Слушал. Просто гладил его затылок, шею, спину. А потом поднял лицо Хёнджина ладонями и посмотрел ему в глаза. — Я готов, — сказал он тихо. — Я столько намекал, что это уже не намёки. А если что — рука у меня тяжёлая, сам знаешь. Он улыбнулся уголками губ, а потом поцеловал его — в одну щёку, в другую, в лоб. И, наконец, задержался на губах. Тепло. Спокойно. Со всем доверием, которое только мог дать. Хёнджин легко перевернул их, приподняв и усадив Феликса себе на бёдра. Омега обвил его шею руками, устроившись удобно, как будто именно тут и должен был быть. Их лбы почти соприкасались, дыхание смешивалось. А потом альфа опустил руки ниже — на бёдра, на ягодицы, сжал, раздвинул, словно прикидывая, как будет чувствоваться, когда войдёт. Пальцы касались жадно, но не грубо. Как будто ждали этого прикосновения всю жизнь. Губы Хёнджина пошли вниз — по шее, к ключицам, тёпло, влажно, с осторожными прикусами. Иногда он оставлял следы — метки, чтобы никто не забыл: «этот омега — мой». А Феликс тем временем провёл рукой вниз — по груди, животу — и добрался до резинки штанов. Скользнул туда ладонью, прижал к горячему, твёрдому члену, обведённому тканью. Начал массировать, ритмично, неторопливо, будто проверяя, насколько сильно он нужен. Из Хёнджина вырвался низкий, глухой выдох — почти стон. Голову он уткнул в плечо омеги и сжал бёдра, будто хотел сдержаться, не сорваться. — Только скажи, если что… — прохрипел он, не открывая глаз. — Я могу. Подождать. Но не хочу. — А я не хочу ждать, — прошептал Феликс, и это прозвучало почти как признание. Как приговор. И всё сразу стало тесно. Воздуха — мало. Пространства — тоже. Но поцелуев — в самый раз. Они впились друг в друга губами — жадно, глубоко, будто пытались проглотить всё, что ещё не сказано. Рука Хёнджина скользнула между тел — туда, где пульсировало тепло. Пальцы нашли клитор и начали массировать, с нарастающим напором, осторожно, но с жаждой. Скользнули ниже, во влажность, во вход, будто знали туда дорогу на ощупь. Феликс дёрнулся, подался вперёд, но не остановился — не мог. Его ладонь уже оказалась внутри штанов альфы. Он обхватил член — горячий, тяжёлый, как в фантазиях. Провёл пальцами по стволу, вдоль вен. Почувствовал, как тот подёрнулся в ответ, и отстранился лишь на миг, чтобы взглянуть вниз. У самого основания темнела аккуратная полоска волос — короткая, ухоженная, подчёркивающая грубую мужскую красоту. Деталь, от которой картинка становилась ещё более неприлично настоящей. И прикусил губу. — Как и думал, — хрипло прошептал он, не отводя взгляда. — Идеально. Хёнджин тяжело выдохнул, стянул с себя шорты, как будто каждая секунда без тела омеги была пыткой. Уже потянулся к подолу футболки парня, но Феликс перехватил его руку и мотнул головой: — Оставь. Мне так нравится. Альфа улыбнулся, будто услышал самое красивое признание в жизни. Не спорил. Феликс раздвинул его ноги чуть шире, устроился между ними, лёг, опираясь на локти, и замер — лицо у самого члена. Горячее дыхание коснулось чувствительной кожи. Он провёл кончиком носа вдоль основания, будто вдыхал и вбирал. И остановился на головке, влажной, налитой, красивой. Он не торопился. Омега обхватил основание пальцами, провёл языком по всей длине — медленно, будто изучал каждый миллиметр. Член был слишком толстый, тяжёлый, живой, пульсирующий в ладони. Задержался на головке, поцеловал, облизал кругами, с нарастающей жадностью. И только потом, осторожно, взял его в рот. Не полностью — настолько глубоко, насколько мог. Даже напрягаясь, он не доставал до лобка — длины хватало, чтобы оставлять пару сантиметров недосягаемыми. Губы сомкнулись плотно, язык мягко скользнул по нижней части, внутри. И Хёнджин сразу выгнулся. — Твою… — прошептал он сквозь зубы, голос сорвался. Феликс двигался ритмично, неспешно. Задерживался внизу, давил языком, потом вытягивал медленно, с тихим чавкающим звуком. Его взгляд был опущен, щёки втянуты, губы красные, влажные. Как будто он и правда был всё ближе к раю от каждого движения. Он отстранился, сжал основание рукой, несколько раз провёл по стволу — вытирая слюну, но и добавляя давление. А потом — взял вторую руку Хёнджина, дотронулся до запястья и уверенно положил себе на макушку. Альфа замер. Посмотрел на него — с разом открывшимся безумием в глазах. Пальцы легли на волосы, мягко, почти неуверенно. А Феликс уже вернулся к члену. На этот раз глубже, и от него пошла лёгкая, едва ощутимая вибрация — гортанная, будто он что-то мурлыкал в горло. Хёнджин захрипел. — Боже… — выдохнул. — Ликс… Он неосознанно сжал волосы, пальцы вцепились, и бёдра дёрнулись. Он начал направлять движения — осторожно, будто боялся навредить, но не мог больше просто лежать. Его живот дёргался, дыхание сбивалось, тело было как натянутая струна. — Я не выдержу… — прохрипел он, запрокидывая голову. — Ещё немного — и я… Но Феликс только усилил ритм. Вибрации. Движения. Подсасывания. А рука на члене помогала — сжимала, тянула, ласкала основание, пока рот был занят головкой. Он работал всем телом, будто хотел выжечь в Хёнджине память о себе. И когда альфа почувствовал, как тяжелеют яйца, как всё тело уже пульсирует от желания, Феликс вдруг остановился. Медленно выпустил член изо рта, провёл языком вдоль, до самого конца, и посмотрел снизу вверх. Хёнджин выдохнул тяжело, как после бега. Потянул Феликса на себя — уверенно, но сдержанно. Одной рукой обхватил за ягодицу, пальцы тут же вжались в кожу, раздвигая её, прижимая, двигая в нужную сторону. Второй он скользнул между ног — уверенно, в область паха, где уже всё было влажным от возбуждения. Его пальцы раздвигали, скользили, ласкали, а оттуда тянулась тёплая струйка смазки. Омега буквально тек — без стыда и совести, как будто это самое естественное в мире. Феромоны заполнили комнату — персик и мята. Терпкие, сладкие, возбуждающие. Они смешивались в воздухе, сливались на коже, въедались в ткани, в волосы, в дыхание. Метки обоих вспыхнули жаром и вновь засветились— зудящим, тянущим, почти болезненным. Они пульсировали в унисон, как сердца, словно требовали: «Сейчас. Здесь». Хёнджин отдёрнул руку. Глубоко вдохнул, провёл по бедру Феликса и подтянул его ближе. Его рука легла на член, он провёл по нему, сжал у основания и направил ко входу. Феликс помог — подался вперёд, приподнялся чуть, взял его в руку и аккуратно навёл. Кончик уткнулся, головка наткнулась на сопротивление… и омега начал опускаться. Медленно. Затаив дыхание. Хёнджин не двинулся. Только смотрел, распахнув глаза, словно не верил, что это происходит. А Феликс ловил каждое ощущение. Он чувствовал, как головка проскальзывает внутрь, как мышцы тянутся, принимают, как тело будто раздвигается изнутри. Миллиметр за миллиметром. Он сжимал бёдра альфы, задыхался, но не останавливался. — Блять… — прошептал Хёнджин, и голова у него откинулась назад. — Какой же ты… Феликс застонал — низко, гортанно. Он дошёл до конца, почувствовал, как всё внутри натянулось, как плоть обхватила альфу, приняла до самого конца. И остался так — сидя, дыша тяжело, дрожа. Там, внизу, ощущалось лёгкое давление — не больное, а тянущее, приятное, будто член упирался прямо в матку, оставляя внутри глубокое, волнующее чувство наполненности. — Чувствуешь? — выдохнул он. — Как ты во мне? Феликс втянул живот, будто стараясь прижаться сильнее, глубже. Взял ладонь Хёнджина и опустил её ниже пупка, туда, где внутри уже пульсировал член альфы. Придержал её, мягко надавил. И оба почувствовали — дёрнулся. Твёрдый, горячий, глубокий. От этой простоты и близости Феликс застонал снова, прерывисто, шепча что-то бессвязное себе под нос. Он покачивался — едва заметно, будто нащупывал нужный угол. Футболка сползла с плеча, открывая вид на давние светлые засосы, ключицу, запотевшую кожу. Его бёдра дрожали, а лоб был мокрым от жара и феромонов. Хёнджин тяжело сглотнул, приподнялся немного, обхватил бёдра омеги — крепко, властно. Приподнял, почти полностью вытягиваясь, и резко насадил обратно. Воздух в груди у Феликса вырвался стоном, высоким и протяжным, будто выжали изнутри всё. — Хёнджин… — прохрипел он, снова дрогнув, сжав плечи альфы. — Да… Альфа повторил. Снова и снова. С каждым толчком в воздухе будто трещало от влажных звуков и звона тел. И когда Феликс начал сам — жадно, раскованно, толкаясь вверх и вниз — Хёнджин только зарычал, сжал ягодицы, позволяя ему двигаться, позволяя себе раствориться. Феликс скакал на альфе, всё громче дыша, всё чаще срываясь на всхлипы и громкие стоны. Его бедра наливались напряжением, руки скользили по плечам Хёнджина, срывались на его шею. Он прижимался лбом к чужому, потом откидывался назад, выгибаясь, давая телу двигаться так, как оно само просит — без контроля, без стеснения. Альфа под ним — весь в поту, в тяжёлом дыхании, в хватке, будто его инстинкты вырывались наружу. Хёнджин то поднимал бедра навстречу, то резко опускал Феликса вниз, глубже, сильнее. Их тела соприкасались с влажными шлепками, каждый толчок отдавался в позвоночнике омеги, будто электрическим током. Когда ритм начал сбиваться, Хёнджин прижал Феликса к себе, перевернулся, не разрывая связь, и уложил под собой. Тело омеги обмякло от смены позиции, от усталости, от перегруза ощущений, но альфа не дал передышки. Он встал на колени, приподнял бёдра Феликса, сцепил пальцы у него под поясницей и начал двигаться. Быстро. Глубоко. Без жалости. Волнами, толчками, от которых у Феликса каждый раз перехватывало горло. Омега задыхался, жмурился под ним, метался под жаркими прикосновениями. Глаза его были затуманены, губы припухли от поцелуев и стонов. — Мой. — Хёнджин прошептал это срываясь, зарываясь в шею. — Слышишь? Только мой. Моя сладость. Мой свет. Мой омега. Метки горели так, будто в них впрыскивали раскалённый мёд. Смесь запахов — мяты и персика — заполняла комнату, заглушала всё остальное. Хёнджин опустился ниже, одной рукой сжал бёдра, другой принялся гладить живот, грудь, щёку — как будто пытался сказать «я рядом», даже когда двигался яростно, тяжело, будто хотел вдавить себя глубже. — Ты чувствуешь это? — хрипло выдохнул он. — До самого конца, Феликс. Всё тебе. Всё. Омега застонал. Больше не мог сдерживаться. Руки разжались, тело выгнулось дугой, и волна оргазма захлестнула его целиком. Он судорожно вдохнул, издал протяжный всхлип и осел под альфой, ещё дрожа, когда мышцы внутри всё сжимались. Хёнджин кончил, всё его тело дрогнуло в едином, обжигающем импульсе. Он вдавился лицом в ключицу Феликса, издав сдавленный, почти звериный звук. Его пальцы сжались на талии омеги, а дыхание сбилось, тяжёлое, прерывистое. Он с трудом удерживал себя от того, чтобы не вжаться ещё сильнее, не потерять над собой контроль окончательно. Феликс чувствовал, как его наполняют — горячо, обильно, до самого края. И как тёплая влага медленно стекает обратно, впитываясь в кожу. Тело омеги было расслабленным, податливым, как после долгого заплыва — мышцы гудели, сердце стучало в горле. Он так и лежал совсем не двигаясь, тяжело дыша, футболка сбилась на плечах, а прядь волос прилипла ко лбу. Хёнджин медленно вышел из него, замирая на миг, чтобы не причинить боли. И когда взгляд его упал на то, как семя стекает по внутренним сторонам бёдер Феликса — густыми, блестящими нитями, — в нём снова что-то дрогнуло. Что-то тёплое, острое. Желание, не схлынувшее, а затаившееся, копившееся волной. Он подался вперёд, не сдерживаясь. Губы скользнули по паху, по чувствительной коже бедра, пока он не добрался до самого входа. Аккуратно, осторожно провёл языком — один раз, затем второй. Слизывал, будто лакомство, будто не хотел терять ни капли. Не из вожделения — из потребности быть ближе. Стать частью этого тела, этой близости. Феликс дрогнул, сжал простыню. Тело снова отзывалось, как натянутая струна. И когда язык альфы прошёлся по клитору — нежно, почти робко, — он судорожно втянул воздух. Хёнджин не торопился. Он просто пил его вкус. Его запах. Его остатки. Он скользил губами, дышал, тянулся ближе. Феликс тихо застонал. Грудь то поднималась, то опускалась, пальцы сжались в волосах Хёнджина. Он не просил, не говорил — только дышал в темноту комнаты, тёплую, наполненную ароматом их тел. А Хёнджин не останавливался. Ему было мало. Ему хотелось снова. Ещё. До дрожи. До стонов. До капли. Сознание Хёнджина будто поплыло — в этом спокойствии не осталось ни разума, ни слов. Только ощущения. Он не думал, что может хотеть так — снова, сразу, почти без паузы. Он перехватил Феликса, аккуратно поставил на колени, развернул. Тот подчинился, дыша прерывисто. Грудь и щека коснулись простыни, руки — заведены за спину, переплетены и зажаты в одной ладони альфы. Голова немного отвернута в сторону, так, что волосы прилипли к вспотевшей щеке, губы приоткрылись. Феликс выглядел так, будто принадлежал ему целиком. Только ему. Навсегда. Ноги омеги были широко расставлены, бёдра дрожали, пах блестел от смазки и спермы. Хёнджин опустился на колени сзади и провёл пальцем между ягодиц — медленно, лениво, с нажимом. Большой палец без сопротивления вошёл внутрь влагалища. Феликс резко выдохнул, дёрнулся, но не отстранился — наоборот, подался навстречу, будто просил большего. Альфа размазал всё, что вытекало, по коже. Провёл влажной рукой вверх — к пояснице, обратно — к промежности. Его пах пульсировал, сердце бешено колотилось. Он взял член рукой, направил, прижался головкой к входу — и вошёл. Глубоко. До самого конца. Феликс вскрикнул, низко, хрипло, будто у него воздух выдавило из лёгких. — О, чёрт… — выдохнул Хёнджин и застыл внутри, чувствуя, как стенки омеги сжались, приняли, обволокли. Феликс снова дёрнулся, спина прогнулась. Хёнджин начал двигаться — сначала медленно, втягиваясь и входя обратно, заставляя омегу чувствовать каждый толчок, каждую секунду этой новой волны. Свободной рукой он держал за бедро, пальцы оставляли вмятины. Толчки становились быстрее. Жёстче. С каждым движением альфы Феликс стонал всё громче — срываясь, почти хрипя. Простынь под ним была влажной от пота и смазки, всё тело дрожало от напряжения. — Дай мне… всё, — выдохнул Хёнджин, уткнувшись носом в спину. — Ты мой. Он продолжал вбиваться, грудью наваливаясь на спину омеги, удерживая руки, пока Феликс не сорвался в новый оргазм — крича, выгибаясь, утыкаясь лбом в подушку. Но Хёнджин не остановился.                               💤💤💤 Солнце било в глаза — ярко, нагло, через тонкие, сдвинутые занавески, пробивалось сквозь утреннюю тишину. Оно ослепляло даже сквозь закрытые веки, тянуло наружу, в реальность. Хёнджин поморщился, не открывая глаз, и тяжело выдохнул. Тело ломило, как после тренировки, как после падения. Он перевернулся на бок, и его лицо уткнулось в тёплую макушку. Волосы пахли — сладко, мягко, как персики, чуть отдавали мятой и потом. Этот запах был до боли знакомым. Таким личным, интимным, будто врастал в его сознание. Родной. Рука, будто по инерции, легла на талию рядом. Под ладонью — кожа. Голая, теплая, гладкая. Она поддавалась нажатию, живая, отзывчивая. Пальцы сжались чуть крепче, и он почувствовал лёгкое дрожание, будто тело, к которому он прижимался, только-только начинало просыпаться. Рядом кто-то пошевелился. Осторожно, медленно, с тем натужным выдохом, который вырывается после долгой ночи. Как будто всё болит. Затем — голос. Охрипший, шершавый, тихий, как шорох простыней. — Ты как? Это был Феликс. Узнал бы из тысячи. Этот тембр, хрипотца, особый, будто бархатный надлом. Хёнджин приоткрыл глаза. Щелчок боли — от света, от сна, от всего. Ресницы слиплись, веки тяжело открывались. Мир был размытым, тёплым, как в акварели. Он моргнул, и перед ним появился Феликс. Феликс лежал на спине, подмяв под себя одну руку, другая покоилась на животе. Одеяло было стянуто до пояса, открывая худые плечи, ключицы, горло. Всё — в следах. Засосы, укусы, багровые точки, почти синие синяки, которые начинались у основания шеи и спускались вниз. Они будто горели на свету, словно ожоги. Свежие и уже выцветшие, тянущиеся, как будто оставленные в разные моменты. Как отметины, как клеймо: здесь был альфа. Хёнджин сел. Резко. Как будто от шока. Как будто внутри его что-то зазвенело. Сердце — вниз, в живот, в пятки. Он смотрел — в ступоре. Руки дрожали. Одна инстинктивно прикрыла рот, вторая вцепилась в край простыни. Он не верил. Не хотел верить. — Когда я… когда я всё это сделал?.. — прошептал он, голос пересох, едва ли не осип. Феликс моргнул. Его взгляд был ясным. Немного усталым, немного отрешённым — как у человека, который не спал по-настоящему много часов. Но он не выглядел напуганным. Ни капли. Он смотрел на Хёнджина, как будто знал, что тот спросит. И всё равно дождался. — Ну… если считать с самого начала гона… — он выдохнул, медленно, — то, наверное, за последние три дня. Не всё сразу, конечно. Но ты был… настойчивым. Он даже усмехнулся. Слабой, почти ласковой усмешкой, в которой не было обиды. Только констатация факта. У Хёнджина побелели костяшки пальцев. Он вцепился в одеяло, как будто хотел разорвать его или сам себя сдержать. Его дыхание сбилось, грудь ходила тяжело. Он пытался вспомнить. Хоть что-то. Но память отзывалась обрывками — приглушёнными звуками, резкими кадрами: мокрые губы, дрожащие руки, то, как Феликс выгибался, стонал его имя, как тело билось в экстазе. Но он не мог сложить это в единый пазл. Всё было как сквозь воду — мутно, искажённо. — Чёрт… — он сглотнул, голос сломался. — Я почти ничего не помню. Как будто всё это было не со мной. Как будто я... отключился. Тебе было больно? Почему не остановил? Он посмотрел на Феликса — испуганно. В глазах плескалась паника. Он боялся услышать, что стал чудовищем, что пересёк черту. Что позволил инстинктам взять верх над разумом. Боялся, что по-настоящему причинил боль. Что Феликс терпел. Что он сам — был не тем, кем считал себя. Феликс не отвёл взгляда. Он сел медленно, будто каждое движение отзывалось в теле. Ладонь скользнула по бедру Хёнджина, остановилась чуть выше колена, тёплая, живая. А потом — поверх неё легла его вторая рука, сжав дрожащие пальцы альфы. Слишком дрожащие для такого утра. Феликс чуть склонил голову, разглядывая Хёнджина снизу вверх. Взгляд — уверенный, мягкий, с той тёплой иронией, что появляется только у тех, кто пережил что-то настолько крышесносное, что теперь всё остальное кажется просто… фоном. — Какая боль, Хён? — протянул Феликс, усмехнувшись лениво, хрипло, будто голос всё ещё пробирался сквозь последствия ночных стонов. — Я этот твой член давно хотел, если что. И, между прочим, получил по полной. Он чуть сильнее сжал бедро альфы, не отводя взгляда. — Пару раз меня вообще вырубало. Не шучу. Просто… накрывало, и я отключался. Я даже не знал, что можно так кончать. Чисто физически. Это было нечто. Он подался чуть ближе, скользнув пальцами по шее Хёнджина, и хмыкнул: — И да. Если ты вдруг не слышал, ребята из соседних комнат явно всё слышали. Один даже пару раз по стенке лупанул. Ну, типа "потише там, звери". А мне хоть бы что. Затем он перебрался, как кошка, на бедра Хёнджина, оседлав его. Руки обвились вокруг шеи, прижались, приласкали, и в следующую секунду омега наклонился, чтобы поцеловать его. Поцелуй был тягучим, тёплым, ленивым — будто запоздалое "доброе утро", полное послевкусия. Губы Феликса двигались медленно, с нажимом, чуть прикусывали, языком скользили по губам альфы, будто дразнили, но не требовали большего. Просто дразнили тем, как сладко это может быть. А потом он отстранился, уткнулся в шею Хёнджина, выдохнул прямо на кожу — горячо, влажно. — Пошли в душ, а? — прошептал почти капризно. — У меня всё липнет. Неси меня, я не в состоянии идти. Сам меня до такого довёл — сам и отмывай. Губы Феликса коснулись шеи — чуть ниже уха, туда, где у Хёнджина всегда дрожала кожа от любого прикосновения. И даже если где-то глубоко в груди ещё теплилась тревога, она медленно растворялась — под тяжестью его взгляда, под весом доверия. Хёнджин медленно выдохнул, провёл рукой по спине омеги, опустил её ниже и легко подхватил Феликса под ягодицы. Тот обвил его ногами без слов, будто так и должно быть. Альфа поцеловал в обнажённое плечо — мягко, сдержанно, почти нежно — и поднялся с кровати. — Если мой омега доволен, — пробормотал он, уткнувшись носом в шею, — то и я спокоен. И пошёл в сторону душа, не выпуская его из рук.