Bound by Heart

Комната была тесной, тёплой, и пахла смесью: дешёвым пивом, жареными снэками и чужими духами. На полу — старый ковёр, по которому они уже год как ползали на всех четырёх во время учебных марафонов и алкогольных забегов. Сейчас он был усыпан картами, пустыми бокалами и разбросанными носками неизвестного происхождения. Юна визжала от смеха, уткнувшись лбом в плечо Чанбина, а тот делал вид, что ему смешно не так сильно, хотя от смеха у него уже слёзы блестели. Минхо ругался, что его обокрали «на глазах у боженьки», и требовал пересдачи. Где-то сбоку Джисон снимал всё на телефон под видом «архивных материалов для будущего шантажа». И в этом хаосе — Феликс и Хёнджин, сидящие рядом на полу так, словно весь шум мира их не касается. Феликс полулежал, опёршись локтем на ногу альфы, как будто это было его законное место. Хёнджин сидел, вытянув ноги, чуть наклонившись к нему — и взглядом то и дело проверял, не пуст ли бокал омеги, не слишком ли тот замёрз, не слишком ли расслабился. Вся забота пряталась в мелочах: поправить выбившуюся прядь, подвинуть ближе тарелку с чипсами, накрыть ладонью колено. Так они и жили уже год. Съёмная квартира, двое в магистратуре, два графика, два организма, которые уставали, но всё равно тащили друг друга дальше. Хёнджин подрабатывал вечерами: монтаж, фриланс, цифровые проекты — всё, что давало деньги, чтобы они могли жить вместе и не возвращаться в общежитие, где стены тонкие, а ночи у них — громкие. Феликс работал бариста на полставки. Приносил домой запах молока, кофе и терпких сиропов. Хёнджин говорил, что этот запах сводит его с ума. Феликс делал вид, что не понимает, о чём речь. Но оба знали: они держались друг за друга так, как будто это уже не студенческий роман, а что-то взрослое. Устоявшееся. Слишком настоящее, чтобы им шутить об этом вслух. — Феликс, ход! — щёлкнула пальцами Юна, та самая, у которой сегодня язык был слишком острый и фантазия опасная. Феликс передёрнулся, собрал карты, поднял подбородок, будто готовился к дуэли. Он обычно выигрывал. У него были быстрые пальцы, цепкие глаза и умение считать ходы. Сегодня — как назло — всё играло против него. Рука дрогнула, карта легла не туда, Джисон сделал вид, что случайно подсмотрел, Минхо прыснул, и Феликс проиграл. Тишина длилась секунду. Юна улыбалась до сих пор, а Феликс уже чувствовал, что это к добру не приведёт. — Ну что, Ликс… — протянула она, хитро склонив голову. — Желание? — Юна, прошу… только не— — До Нового года, — тихо, но чётко сказала она, — ты… ходишь в юбке. На пары. В универ. Каждый день. Феликс умер. Внутренне. Внешне он просто моргнул. — Ты ненормальная? — выдохнул он. — Юбки — это… это… они неудобные! И холодно! И… я же упаду с лестницы! Я… я… Ты можешь отказаться. — Юна пожала плечами, как будто речь шла не о социальном самоубийстве. — Но тогда… с вас хоум-видео и кидаете в нашу общую группу. Или в хаб, как хотите. Феликс застыл. Хёнджин перестал дышать. — Не, ну видео — это уже совсем… — протянул Минхо, и при этом выглядел как человек, который не просто посмотрел бы, а сделал бы попкорн. — Вы серьёзно? — Феликс моргнул. — Прям… видео? — Ну да. — Юна кивнула. — У нас традиции, заметим. — Ка-а-ак в прошлый раз, — криво улыбнулся Джисон и ткнул пальцем в Хёнджина. Феликс дернулся, повернулся к альфе — и тот тут же отвёл взгляд, будто его поймали на месте преступления. О да. Тот самый прошлый раз. Год назад Хёнджин проиграл в той же игре. Проиграл мерзко, позорно, с валетом против двух тузов, и получил задание, которое Юна называла «лёгким», а Феликс — «адом на земле». Побриться налысо. И — чтобы не было «слишком скучно» — перекрасить этот несчастный ёжик в розовый. Хёнджин потом рассказывал, что молился всем богам сразу — древним, новым, вымышленным — лишь бы Феликс отреагировал спокойно. Хоть как-то спокойно. Но боги, очевидно, в тот день были заняты. Потому что, когда омега увидел его на пороге — огромного, высокого, с абсолютно голой розовой головой — он сначала не узнал. — Кто ты? — выдавил он. — Ликс… это я… — Нет, — омега мотнул головой, пятясь назад. — Нет-нет-нет, мой альфа так не выглядит. Слёзы пришли быстро. Слишком быстро, чтобы Хёнджин успел хоть что-то объяснить. Потом был этап отрицания. Потом ругань. Потом обнимание этой розовой катастрофы, потому что любовь есть любовь, даже если у твоего альфы на голове не волосы, а сахарная вата. — Зато, — раздался голос Чанбина, — мы теперь точно знаем, как быстро у Хёнджина растут волосы . — Очень смешно, — буркнул альфа, тронув чёлку, будто проверяя, на месте ли. — Не дай бог кому-то ещё такое загадают. Юна, будто и не давала только что приговор на полтора месяца мучений, вскочила на ноги и убежала в свою комнату. Через секунду вернулась — сияющая, вдохновлённая, как фея хаоса — и держала в руках юбку. Ту самую, из разряда «прикрывает жопу ровно настолько, чтобы тебя не отчислили». И, что хуже всего — розовую. Не просто розовую, а «я — принцесса из аниме, спасайте» розовую. Слегка блестящую. Складочки. Короткая до невозможности. Феликс застыл, как будто на него надели ошейник перед казнью. — Юна… — медленно, выдох за выдохом, проговорил он, — это что за… это вообще… что? — Моя любимая, — гордо сказала она. — И теперь твоя. До первого января. — Я не… — Феликс даже сглотнуть забыл. — Я в неё не влезу. Она маленькая. Она… она короткая, ты посмотри на неё, это же … Он осторожно взял юбку двумя пальцами, будто та могла укусить, развернул её и поднёс к бёдрам — демонстративно, возмущённо, как будто суду присяжных доказывал собственную невиновность. — Видишь? Видишь?! — трагично произнёс он. — Она мне не подходит. Я в ней даже… ну… не помещусь? Юна стояла, скрестив руки, и смотрела на него с выражением: «Мне плевать, но ты восхитительно страдаешь, продолжай». Минхо со стороны кухни тихо сполз за стул, зажимая рот ладонью. Чанбин уткнулся лбом в колени — трясся от смеха. Джисон уже держал телефон наготове — фиксировать эту трагедию для потомков и шантажа. А Хёнджин… Хёнджин сидел, как святой, который пытается удержать мир от разрушений одной только силой мысли. Он смотрел на юбку — потом на Феликса — потом снова на юбку. И выглядел так, будто молился всем существующим богам, лишь бы его не втянули в этот карнавальный ад. — Ликс… — осторожно начал он. — Может… если… ну… Феликс повернулся к нему медленно, очень медленно, с выражением «предатель». Альфа сразу замолчал. И сделал вид, что он — часть мебели. — Она розовая, Юна! — не сдавался Феликс, прижимая юбку к себе так, будто держал живую бомбу. — И короткая! Ты что хочешь, чтобы зимой мне всё… всё отморозило?! — Колготки наденешь, — спокойно ответила она. — Ка-какие колготки?! — Тёплые. Хён тебе купит, — невозмутимо кивнула Юна. Хёнджин в этот момент чуть не поперхнулся виски. — Почему сразу я?! — хрипло спросил он. — Потому что ты его парень, — отрезала Юна. — И ты же не хочешь, чтобы у него там всё… ну… отвалилось? Феликс драматично приложил руку к сердцу. — Спасибо, что беспокоишься именно об этом, — выдохнул он. Юна закатила глаза, будто всё это нытьё её уже утомило. — Так, мальчики, — она подняла палец. — В понедельник. В юбке. И даю тебе, Ликс, целое воскресенье на то, чтобы осознать неизбежность. Она убрала прядь с лица, развернулась и ушла к себе в комнату, будто вопрос решён окончательно. Феликс уставился ей вслед, прижимая к груди проклятую розовую тряпку, как завещание. Минхо тихо шепнул Чанбину: — Суббота подошла к концу, впереди драма недели. Оба подавили смех. 🌃🌃🌃 Феликс лежал боком, отвернувшись демонстративно. Спина напряжена. Волосы растрёпаны. Вид — «жизнь кончена, хороните меня в джинсах». Юбка лежала на стуле. Молчаливая угроза. Хёнджин тихо подвигался ближе. Ложится к спине Феликса, и тянет руки к талии. Аккуратно, но настойчиво. Обнимает. Подбирает его к себе будто мелкого зверька, который собирается сбежать. — Ликс… — шепчет в макушку, тёплым голосом. — Повернись. Омега не поворачивается. Только сильнее кутается в одеяло. Тогда альфа делает хитрее: обнимает плотнее, протягивает руку вперёд… и перед лицом Феликса оказывается телефон. На экране — открытый сайт омежьего белья. Раздел: «Носки и колготы. Зима». Феликс моргнул. Потом ещё раз. И, с тихим стоном, закрыл лицо ладонью. — Ты… издеваешься? — сдавленно спросил он. Хёнджин только поцеловал его в макушку. — Чуть-чуть, — честно признался. — Но ты же не хочешь отморозить себе всё прекрасное? Давай выберем тёплые колготки. — Хочу умереть, — мрачно сказал Феликс. — Ммм… можно после Нового года. А пока — покажи, какие понравились, — Хёнджин ткнул подбородком в телефон. Омега медленно убрал ладонь от лица. Выдохнул. И ткнул пальцем в экран. — Эти. Тёмные, плотные. Чтоб ничего не видно. Хёнджин хмыкнул, но не спорил. Наоборот — ещё плотнее прижал его к себе, подбородком лёг на плечо, будто так было удобнее разглядывать каталог. — Плотные, значит… — протянул он. — Ещё скажи, что меховые нужны. — Нужны, — буркнул Феликс, и, будто назло, пролистал вниз. — Вот. С меховой подкладкой. Самые тёплые. И, как назло, нашёл. Чёрные. Утолщённые. Выглядели как спасение для человека, которому предстоит больше месяца носить юбку. Феликс ткнул в них с выражением обречённости — мол, вот, именно такие. Хёнджин тихо засмеялся. Не издевательски — тепло, почти нежно. — Будешь самым тёплым и самым красивым омегой в университете, — сказал он, поцеловав Феликса в макушку. — Я буду самым несчастным омегой в университете, — пробурчал тот, пряча лицо в подушку. — И это всё Юна… — Можем потом отомстить, — шепнул Хёнджин, легко проведя пальцами по его талии. — Очень аккуратно. Очень красиво. Со вкусом. Но сначала… — он снова повернул экран к Феликсу, — покажи мне, какие ещё тебе нужны. Колготы. Носки. Всё, что нужно для этого. Феликс закатил глаза так, что можно было услышать движение зрачков. — Ты издеваешься. — Нет, — усмехнулся альфа. — Я поддерживаю. Потому что если ты будешь ходить в юбке… я хочу, чтобы тебе было тепло. И чтобы никто не видел того, что разрешено видеть только мне. Укус в шею. Лёгкий. Собственнический. Феликс зло фыркнул — но в итоге ткнул в меховые колготы ещё раз. — Ладно. Эти… — пробурчал он, будто подписывал себе смертный приговор. Но уголок губ уже предательски дрогнул. Он ненавидел эту традицию, юбки, Юнины идеи — но от Хёнджина его настроение всегда смягчалось, даже если он яростно делал вид, что нет. Он перевернулся лицом к альфе, подтянулся ближе и положил ладонь ему на плечо. Большой палец аккуратно скользнул к метке. Погладил. Ещё раз. И снова — чуть настойчивее. Метка на коже Хёнджина отозвалась почти сразу — тихим, глубоким теплом. Словно откликалась именно на его прикосновения, только на них. Сначала лёгкая пульсация, потом мягкое, уверенное свечение под кончиками пальцев. И это тепло шло дальше — под кожу, по ключице, вниз, к груди. Феликс чувствовал всё это так же ясно, будто метка была у него под ладонью и у него под кожей. Потому что была. Эта связь стала сильнее за последний год — плотнее, насыщеннее, будто их рисунки давно перестали быть просто татуировками. Они резонировали. Реагировали. Иногда Феликс чувствовал тепло метки ещё до прикосновения. Иногда — когда Хёнджин рядом злился или переживал. Иногда — когда альфа смотрел на него слишком прямым, слишком любящим взглядом. Сейчас — она просто грела. — Ликс… — Хёнджин прикрыл глаза, поддавшись этому, — не начинай. Я так на тебе сосредотачиваюсь, что забуду, что вообще хотел сказать. — А что? — Феликс лениво провёл ногтем по чёрно-белым рыбкам на плече. — Забыл? — Я хотел, чтоб ты примерил юбку, — фыркнул альфа и перехватил его руку, целуя пальцы, — хотя бы раз. Пока мы дома. Чтобы ты сам понял, что она… ну… не настолько ужасна, как ты думаешь. Феликс издушенно простонал, как мученик. — Хён, я выгляжу в юбке как… — Как мой идеальный парень? — подсказал альфа, выгнув бровь. — Как идиот, — буркнул омега, но уже вставал с кровати. Он поднялся, светя нагим телом. Только длинные, мягкие блонд-волосы до лопаток, чуть волнистые, смещались вперёд и прикрывали грудь, когда он наклонился за юбкой. Тяжёлый вздох. Взгляд на розовый кусок ткани — почти ненавистный. Но выбора не было. Феликс поднял юбку, просунул одну ногу. Потом вторую. Юбка села. Села идеально. До обидного идеально. Он медленно подтянул её по бёдрам, расправил, повернулся к зеркалу… и замер. Тонкая талия, плоский живот, бёдра, которые не должны были смотреться так чертовски красиво — но смотрелись. Длинные светлые волосы спадали вперёд, мягко, закрывая соски, создавая странную, хищно-нежную линию силуэта. Юбка… Юбка была смешно короткой. Даже дразнящей. Как вызов, как обещание, как что-то, что он никогда бы добровольно не надел. — …Блять, — только и сказал он. Сзади слышался тихий смешок. Тёплая ладонь легла ему на талию. Затем вторая — медленнее, требовательнее — скользнула под юбку. Поднялась выше бедра. Ещё выше. И легла туда, где у Феликса была метка — чёрно-белые рыбки, спрятанные чуть выше паховой кости. Ладонь накрыла её полностью, согревая, лаская, пульсируя в такт его сердцу. Феликс едва заметно выдохнул, чувствуя, как метка отозвалась теплом. И как тепло от ладони плавно прокатывается по животу, груди, горлу — туда, где теперь стоял ком. Хёнджин смотрел через его плечо, на отражение. Его взгляд был одновременно мягким и голодным — так, будто он разрывался между желанием схватить омегу и желанием просто стоять и смотреть. — Ты выглядишь… — голос альфы опустился куда-то ниже их отражений, тёмный, низкий, тянущий, — неприлично красиво. Феликс медленно развернулся спиной к зеркалу, отодвигая его пряди волос от своих глаз, чтобы лучше рассмотреть, не выглядывает ли что-то лишнее из-под юбки. И увидел — чёрт. Она действительно сидела на нём отлично. Слишком отлично. Розовая, короткая, дерзкая — подчёркивала всё, что он обычно прятал под оверсайзом. Бёдра, изгиб талии, линию спины. А ещё — длинные, чуть волнистые волосы, падающие до лопаток и мягко скользящие по голой коже. Но самое опасное было даже не это. Были руки Хёнджина. Большие, тёплые, уверенные — лежали на его талии так естественно, будто всегда должны были быть там. Ладони слегка сжимали кожу, будто проверяли, настоящий ли он. С каждым движением пальцев Феликс ощущал, как альфа дышит ему в шею, горячо, тяжело. Хёнджин смотрел на отражение так, будто не мог ни оторваться, ни насытиться. Полуголый омега. В короткой юбочке. Волосы, спина, кожа. Его талия в руках альфы. Красиво — чертовски. Вызывающе — ещё хуже. И запахи — будто кто-то поднёс огонь к пороху. Тепло поднялось мгновенно: у Феликса неприятно густело и мокло между ног, а у Хёнджина стояк так резко упёрся в поясницу омеги, что тот тихо выдохнул. Хёнджин не стал делать вид, что держится. Он медленно скользнул руками ниже, погладил линию бёдер, а затем уверенно прижал омегу ближе к себе — так, будто в один миг потерял последние остатки самообладания. Дыхание альфы сорвалось, стало горячим, рвущимся. Феликс знал этот звук. Знал, что за ним будет. — Иди сюда, — хрипло выдохнул Хёнджин. Он потянул омегу к кровати — не грубо, но настойчиво, точно зная, чего хочет. Сел первым, откинувшись на подушки, и потянул Феликса к себе, направляя за талию. — На меня, — коротко. Феликс едва успел вдохнуть, как оказался коленями по обе стороны от головы альфы. Юбка задралась сразу, оголив всё — ровно настолько, чтобы Хёнджин видел каждый сантиметр. — Хёндж… — голос у омеги дрогнул. — Сядь, — уже сорвано. Феликс опустился — медленно, будто плавал в горячем воздухе. Тёплые руки альфы легли на его бёдра, притянули. Он дрогнул, выдох сорвался в стон — тихий, высокий. Юбка почти полностью закрывала картину сверху, но Хёнджин не отводил глаз. Его ладони крепко держали бёдра Феликса, большим пальцем он растягивал мягкую кожу чуть шире, будто хотел видеть всё, что омега ему доверял. И стоило ему наклониться — он сразу нашёл языком вытекающую смазку. Горячий, жадный, нетерпеливый. Он провёл широким, уверенным движением снизу вверх, собирая всё, что успело стечь, и Феликс задрожал так, что юбка мягко колыхнулась. Альфа зарычал тихо, низко, как будто вкус доводил его до сумасшествия. И сразу же присосался к клитору — резко, влажно, с тем самым пошлым звуком, от которого у омеги подкашивались руки и дрожали колени. — Хё… — сорвалось у него, и он осел ниже, прижимаясь сильнее. Хёнджин только держал его крепче. Раздвигал пальцами. Щекой упирался в внутреннюю поверхность бедра, оставляя мокрые, горячие поцелуи. Он ел его так, будто голодал. Язык скользил широкими мазками, потом точечно. Он будто изучал каждый сантиметр — и каждый раз, когда находил особенно чувствительное место, всасывал его чуть сильнее, глубже, не стесняясь звучать: влажно, громко, грязно. Феликс выгнулся и, не выдержав, вцепился пальцами в его отросшие волосы, насколько это было возможно. Потянул, направляя, двигаясь сам — короткими, нетерпеливыми толчками. Вторая рука упёрлась в спинку кровати, чтобы не упасть на него всем весом. Хёнджин только хрипло выдохнул в него и сильнее раздвинул бёдра. Одна его ладонь легла на метку Феликса, тёплая, уверенная, как печать: «мой». Вторая — глубоко внутри, скользкая, двигающаяся в том же темпе, что язык. Омега был на грани. Он дрожал, задыхался, стекал ему на язык так, будто тело не принадлежало ему самому. И именно в этот момент альфа остановился. Последний раз медленно, с наслаждением втянул в себя смазку. И аккуратно выбрался из-под него, оставляя Феликса на секунду в воздухе, ошеломлённым и горячим. Они оба были на грани. Хёнджин встал на колени позади, ухватил омегу за талию и притянул к себе. Губы прикоснулся к позвоночнику — поцелуи, тёплые, долгие. Он прошёлся по плечам, по влажной от жара коже, собрал пряди с лопаток и перекинул на грудь. Ладонь легла на ягодицу — крепко. Провела по форме, надавила большим пальцем на уголок бедра… и хлопнула. Глухо, звонко. Феликс выдохнул, почти сорвавшись на стон. Юбка задралась выше, открывая вид, от которого Хёнджина едва не вывело из себя окончательно. Альфа провёл большим пальцем вдоль щели — медленно, размазывая всё, что стекало. — Если ты кончишь в меня… — прохрипел Феликс, хватаясь за простыню, — я тебя придушу. Хёнджин тихо рассмеялся, наклонился, поцеловал в плечо — мягко, совсем не в духе того, что собирался сделать. И вошёл. Глубоко. Одним плавным, уверенным движением, будто всё это время просто держал себя за горло, чтобы не сделать именно этого. Феликс задохнулся, выгнулся в руках альфы, а мир на мгновение сжал его со всех сторон — жар, коснувшийся матки, прошил сладким, тянущим разрядом. Хёнджин, войдя в него до упора, не сразу начал двигаться — вместо этого обвил рукой грудь Феликса, притянул ближе, так плотно, что омега буквально дышал вместе с ним. Вторая рука скользнула под юбку, между бёдер, прямо к клитору. Пальцы сразу его нашли — тёплый, набухший, чувствительный до безумия — и начали гладить его кругами, сначала мягкими, потом всё чётче, настойчивее. Феликс выдохнул, прижимая затылок к плечу альфы, дыхание сорвалось. — Б-блять… юбку не испачкай… — пролепетал он, сам не понимая, зачем это сказал вслух. Хёнджин тихо выдохнул, прижал его к себе крепче и наклонился к губам. Поцеловал — медленно, настойчиво, будто забирал своё. Губы давили, тянули, требовали. Он прикусил нижнюю, втянул её, удержал, снова поцеловал глубже, горячее, не давая Феликсу ни секунды уйти и даже подумать о том, чтобы отстраниться. — Не думай об этом, Ликс, — прошептал он, скользнув пальцами глубже, между складок, проводя ими вдоль всей вагины, — Думай только обо мне. Он начал двигаться — погружаясь в него снова и снова. Длинными, глубокими толчками, от которых у омеги ноги дрожали. И всё это время пальцы на клиторе не прекращали работу — скользили, надавливали, ловили каждый вдох. Феликс вскрикнул, выгнулся сильнее, хватаясь рукой за предплечье Хёнджина, а второй цепляясь за спинку кровати. 🩷🩷🩷 Феликс чувствовал взгляды почти кожей. Они цеплялись со всех сторон — из-за столов, из очереди, со стороны окон. Кто-то перешёптывался, кто-то делал вид, что залип в телефон, но косился всё равно. Хёнджин сидел рядом, плечо к плечу, колено к колену, и даже этого было недостаточно, чтобы внимание исчезло. Подойти никто не решался — альфа был слишком близко и слишком явно обозначал границы. Обеденный перерыв шумел вокруг: подносы, голоса, смех. Феликс ковырялся вилкой в еде, почти не ел. — Я же говорила, — Юна наклонилась ближе, опираясь локтями о стол, и улыбнулась довольной, победной улыбкой. — Тебе очень идёт. Реально. Феликс устало вздохнул и опустил взгляд в тарелку. — Юна, пожалуйста. Я просто хочу поесть и не быть шоу-программой. — Уже поздно, — она пожала плечами. — Ты в юбке. Ты шоу. Рука Хёнджина лежала у него на бедре — спокойно, уверенно. Большой палец иногда сжимал ткань юбки, почти незаметно. Он слушал Чанбина, который увлечённо рассказывал что-то про машины, цифры и движки, размахивая вилкой. — …там совсем другой разгон, — говорил Чанбин. — Ага, — отозвался Хёнджин, не глядя на него. Феликс кивнул, делая вид, что тоже слушает. На самом деле он слышал только Юну. — Я шла сюда — и два раза услышала: «Это тот самый», — добавила она шёпотом, явно наслаждаясь. Феликс прикрыл глаза на секунду. К столу подошли Джисон и Минхо. — Ну всё, — Джисон уселся рядом с Юной. — Ты сегодня главный экспонат столовой. — Счастье какое, — сухо отозвался Феликс. Минхо посмотрел на него внимательнее — без смеха. — Слушай, это ненадолго. Неделя, максимум. Потом всем станет скучно. — А пока, — хмыкнул Джисон, — тебе правда идёт. Тут Юна не соврала. — Вот, — сразу подхватила она. — Я плохого не советую. Феликс снова вздохнул. Ладонь Хёнджина слегка сжала бедро, скользнула под край юбки по внутренней стороне — коротко, почти незаметно — и вернулась на место. Феликс выдохнул и наконец сделал пару нормальных глотков воды. Он был не один. И этого пока хватало. Первые дни были самыми тяжёлыми — не из-за самой юбки, а из-за людей. Взгляды липли к коже, будто холодные пальцы. Кто-то откровенно пялился, даже не делая вид, что ему неловко. Кто-то, наоборот, демонстративно утыкался в телефон, словно Феликса не существовало вовсе. В коридорах шептались — иногда с усмешками, иногда с откровенной злостью. Пару раз он ловил на себе слова, брошенные нарочно громко, чтобы услышал. Но были и другие. Те, кто просто кивал. Кто говорил: «Тебе идёт» — без подтекста. Кто вставал рядом, когда кто-то переходил грань. И со временем именно их стало больше. Где-то через неделю шум и правда начал спадать. Не исчез — просто стал фоновым. Феликс с удивлением поймал себя на том, что больше не думает о юбке каждую минуту. Он перестал поправлять ткань при каждом шаге, перестал ловить своё отражение в витринах с тревогой. Она стала… простой одеждой. Не заданием. Не вызовом. Всего лишь частью повседневности. Рутина сжала их обоих плотным кольцом. Утром — университет, быстрый кофе на двоих, пальто на плечи, поцелуй наспех. Днём — каждый в своей стороне города: Феликс за стойкой кофейни, с обожжёнными пальцами и запахом зёрен в волосах; Хёнджин — в наушниках, за экраном, закрывая смены одну за другой. Иногда они не виделись до позднего вечера. К праздникам работы стало больше. Университет не сбавлял темп, подработки — тем более. В выходные они тоже выходили на смены, потому что Новый год был уже близко, а деньги не падали с неба. Дом превращался в тихую гавань между забегами: еда на скорую руку, усталые взгляды, совместный сон. И во всём этом Хёнджин был якорем. Он забирал Феликса с работы, когда тот едва держался на ногах. Готовил, если омега возвращался позже. Молча забирал сумки, молча накидывал плед, когда Феликс засыпал на диване. В одно из редких утр — суббота, без пар и срочных дел — Хёнджин, не открывая глаз, протянул руку и поочерёдно выключил все будильники на обоих телефонах. Решение пришло быстро: сегодня они никуда не идут. Феликс проснулся не от будильника. Его тело медленно выходило из сна, когда под одеялом стало теплее, теснее, когда чужие руки уверенно раздвинули его ноги, удерживая. И хрипло выдохнул: — Ты охренел… Голос был сонный, без настоящего возмущения. Пальцы сами нашли волосы Хёнджина, сжались. Он не открывал глаз, только глубже вдохнул, когда прикосновения стали увереннее, настойчивее. — Лежи, — глухо отозвался альфа где-то ниже. — И не мешай. Феликс дёрнулся, тихо, резко, когда по телу прошла волна. Бёдра сами подались навстречу, дыхание сбилось, в горле застрял стон. Он сжал пальцы сильнее, до боли, и только выдохнул: — Чёрт… Хёнджин… Тот не спешил. Медленно поднялся, оставляя после себя тепло, провёл ладонью по бедру и наклонился, чтобы поцеловать метку Феликса — мягко, но так, что тот вздрогнул всем телом. — Всё, — тихо сказал он. Он улёгся сверху, прижимаясь всем телом, тяжело и надёжно, устроился на его животе. Феликс всё ещё держал его за волосы одной рукой, второй накрыл метку, чувствуя под ладонью живое, знакомое тепло. Сердце билось ровнее, дыхание постепенно приходило в норму. Он не сопротивлялся, когда сон снова начал тянуть вниз. Одна рука так и осталась в волосах Хёнджина — пальцы лениво перебирали пряди, медленно, почти бессознательно. Вторую он держал на метке, ладонью, будто проверяя: здесь ли, рядом ли, никуда ли не исчез. Хёнджин лежал на нём, не двигаясь, позволяя утру растянуться. Он прикрыл глаза, прислушиваясь к дыханию Феликса, к тому, как тело под ним расслабляется и тяжелеет. Во рту ещё держался сладкий вкус персика — он облизнул губы и тихо выдохнул. Ему не нужно было вспоминать, с чего всё началось. Не сейчас. Достаточно было знать, чем это стало. Просыпаться вот так — без спешки, без лишних слов, видеть его сонным, доверчивым, домашним. Чувствовать, как они дополняют — без усилий, без борьбы, просто потому что рядом. Хёнджин не говорил это вслух. Было просто и ясно: он хотел, чтобы так продолжалось. Хотел и дальше открывать глаза и видеть этого человека рядом. Хотел, чтобы это утро — с тишиной, теплом и спокойствием — стало не исключением, а привычкой. 🌇🌇🌇 К середине смены в кофейне людей стало меньше. Пик прошёл, шум осел, остались редкие заказы и тихая музыка из колонок под потолком. Феликс стоял за стойкой, протирая питчер, и краем глаза следил, как стрелка часов медленно ползёт вперёд. Юна ушла на склад, сменщик завис в телефоне у кассы, и у Феликса наконец появилось несколько минут — тех самых, когда руки делают одно, а голова уезжает куда-то совсем в другое место. Он поставил кружку под эспрессо, нажал кнопку и, пока машина гудела, вытащил телефон. Чисто автоматически — проверить время, сообщения, ничего важного. Палец сам скользнул в «TikTok». Лента шла фоном: кофе, коты, кто-то жаловался на препода, кто-то показывал украшенную квартиру. Феликс уже собирался закрыть приложение, когда взгляд зацепился. Видео было простым. Без танцев и крика. Камера стояла ровно, свет — тёплый, новогодний. За спиной — ёлка, гирлянды, окно с отражением огней. На девушке был костюм: короткая юбка и верх в стиле Санты — красный бархат, белый пушистый кант, аккуратный бантик у ворота. Она просто повернулась, шагнула ближе к камере — и всё внимание держалось на юбке. Короткой, плотной, праздничной. Ткань красиво ложилась, двигалась вместе с шагами, подчёркивая бёдра. Феликс завис. Не потому что «выйти в таком». Мысль об улице даже не возникла. Это было сразу ясно — не для чужих глаз. Не для публики. Но следующая мысль пришла сама, спокойно и уверенно. Дома. Он пересмотрел видео ещё раз. Потом ещё. Отметил детали — цвет, длину, фактуру ткани, этот белый пушистый кант, который сразу делал всё «праздником». Представил не на чужом человеке. На себе. Не под гирляндами в витрине, а в их квартире. Вечером. Без спешки. Только для одного человека. Кофемашина пискнула, возвращая в реальность. Феликс дёрнулся, быстро убрал телефон, поставил чашку под носик, занялся молоком. Отдал латте, улыбнулся клиенту — на автомате. Но мысль уже никуда не делась. Когда за стойкой снова стало тихо, он вернулся в телефон — уже осознанно. Открыл магазин, вбил запрос. Полистал варианты. Некоторые сразу отмёл: слишком много блёсток, слишком карнавально, слишком «для фото». Ему нужно было другое. И он нашёл. Новогодний костюм в стиле Санты. Мини-юбка, аккуратный верх, мягкий белый кант, без лишних деталей. Праздничный, но не кричащий. Домашний. Феликс смотрел на экран, прикусив губу. В груди было лёгкое волнение и странная, почти упрямая решимость. Это не было импульсом. Это было намерением. — Ты чего такой задумчивый? — голос Юны раздался за стойкой. Феликс вздрогнул и тут же заблокировал экран. — Да так, — ответил он слишком быстро. — Думаю. Юна прищурилась, но только усмехнулась: — Опасное занятие. Феликс фыркнул, сделал вид, что занят заказами. А через пару минут — вернулся к телефону, открыл корзину и нажал «оформить заказ». Тишина снова растянулась — мягкая,  почти вязкая. Музыка под потолком сменилась на что-то медленное, и Феликс поймал себя на том, что двигается в такт, машинально, пока протирает стойку. Телефон снова оказался в руке сам. Он не собирался. Честно. Просто хотел закрыть магазин, проверить, не пришло ли подтверждение. Палец соскользнул не туда — и экран мигнул новым разделом. Алгоритмы, как всегда, были безжалостны. Интимные товары. Феликс тихо фыркнул. — Ну конечно, — пробормотал себе под нос. Интернет-шутка. Злая, точная, как удар ниже пояса: посмотрел на костюм — держи продолжение. Он уже хотел выйти, но взгляд задержался. Не из любопытства даже — из какого-то упрямства. Полистал вниз. Потом ещё. Без картинок «в лоб», без пошлости — аккуратные карточки товаров, нейтральные описания, будто речь шла не о теле, а о кухонной утвари. И всё равно внутри что-то дёрнулось. Вагинальные шарики. Феликс остановился. Прокрутил обратно. Вернулся к одному из вариантов. Вчитался внимательнее, медленно, будто проверяя себя. Закусил губу. Мысль пришла не сразу — сначала ощущение. Тёплое, чуть стыдное, но не неприятное. Он представил не сам предмет, а контекст. Дом. Вечер. Закрытая дверь. Хёнджин — слишком внимательный, слишком понимающий, чтобы не заметить. Чтобы не почувствовать. Феликс медленно выдохнул. Отложил телефон. Потом взял снова. Зачем? А почему бы и нет? Он действительно взвесил. Не как подросток, не как импульсивную глупость. Это было почти взрослое решение — внести что-то новое, чуть сместить привычный ритм. Не ради «шока». Ради интереса. Ради того, чтобы посмотреть, как изменится ощущение, как Хёнджин отреагирует, как сам Феликс будет чувствовать себя — зная, что внутри него есть что-то лишнее. И от этого — опасно возбуждающее. Палец завис над экраном. Он пролистал ещё раз. Вернулся. Выбрал не самое вызывающее — аккуратные, минималистичные вагинальные шарики, без лишнего. Почти невинные, если не знать, для чего они нужны и что с ними можно сделать. — Чёрт с ним, — тихо сказал он и нажал «оформить заказ». Экран подтвердил покупку. Феликс откинулся на спинку стула, выдохнул и почувствовал, как внутри разливается странное, щекочущее возбуждение — ещё не телесное, а мысленное. От одной только идеи. От осознания, что скоро это станет реальностью. Что он сам принёс это в их жизнь. Юна снова мелькнула где-то сбоку, но Феликс уже был спокоен. Он убрал телефон, расправил плечи и вернулся к работе, будто ничего не произошло. Но уголки губ всё равно предательски тянуло вверх. Он уже знал: это будет интересно. ☕☕☕ 31 декабря чувствовалось с самого утра. Город жил на повышенных оборотах: в магазинах — очереди, тележки, забитые под завязку, нервные кассиры и люди с глазами «я просто хочу дожить до курантов». Пакеты рвались, мандарины сыпались по полу, кто-то ругался, кто-то смеялся, кто-то уже пил шампанское прямо на парковке. Феликс тоже бегал с утра — кухня, список, телефон, снова кухня. В какой-то момент он просто сунул Хёнджину куртку в руки и сказал: — Сбегаешь? Мы забыли оливки. — Сейчас? — Хёнджин посмотрел на часы. — Сейчас, — кивнул Феликс. — До курантов полчаса. Они срочно нужны. Отмечать решили вдвоём. Спокойно, дома, без толпы и шума. А днём — уже с ребятами, как обычно. Сейчас хотелось тишины, своего ритма, своего вечера. Хёнджин вышел в этот предновогодний хаос, простоял очередь, выслушал чужие вздохи и шутки про «успели — не успели», забрал банку оливок, ещё пару мелочей «на всякий случай» — и уже через несколько минут поднимался обратно. Пакет в руке тихо шуршал. До боя курантов оставалось меньше пятнадцати минут. Подъезд был неожиданно тихим — будто весь дом затаился. Шаги Хёнджина глухо отдавались по плитке, лифт ехал слишком медленно, как назло. Он смотрел на цифры этажей и ловил себя на странном ощущении: будто сейчас он возвращается не просто домой, а куда-то, где его ждёт что-то другое. Дверь открылась легко. В квартире было тепло. Тихо. Никакого смеха, никакой громкой музыки — только приглушённый звук телевизора где-то в гостиной, спокойный голос ведущего и отсчёт времени внизу экрана. Стол был накрыт: салаты, бокалы, бутылка шампанского уже стояла в ведёрке со льдом. Горели свечи, отбрасывая мягкие тени на стены. Хёнджин разулся, прошёл дальше, на кухню, поставил пакет на стол. — Я пришёл, — сказал он вслух. Он уже собирался развернуться, сделать шаг обратно в коридор — и в этот момент его обняли сзади. Тёплые ладони легли на талию, прижались ближе, и в воздухе сразу запахло персиками — сладко, густо, так бывает только тогда, когда Феликс возбуждён и даже не пытается это скрыть. Хёнджин медленно выдохнул. Повернулся. И сразу положил руки на талию омеги, будто боялся, что тот исчезнет, если отпустить. Новогодний костюм сидел идеально. Короткая юбка подчёркивала бёдра, белые чулки тянулись вверх ровными линиями, а лёгкая накидка делала образ почти невинным — если не знать, кто именно стоит перед ним. На светлых волосах — маленькая заколка в виде новогодней шапочки, чуть перекошенная, будто надетая наспех. Феликс смотрел на него снизу вверх и улыбался — смущённо. Щёки у него заметно порозовели, дыхание было чуть сбитым, и он явно старался выровнять его, делая медленные, контролируемые вдохи. Получалось плохо — слишком близко стоял Хёнджин, слишком внимательно смотрел. — Ты долго, — тихо сказал Феликс. — Очереди, — так же тихо ответил Хёнджин, большим пальцем машинально проведя по его талии. — Но… стоило того. Феликс улыбнулся шире и наклонился ближе. Запах персиков стал густым, сладким, почти тягучим — таким, от которого у Хёнджина внутри всё сжималось. И тут он почувствовал собственный ответ: от него самого пошла мята — плотная, прохладная, с резкой ноткой перечного масла. Альфий запах смешался с персиком, столкнулся с ним, и воздух между ними стал почти осязаемым. Хёнджин медленно вытащил телефон и вложил его Феликсу в руку, не отрывая взгляда. — Сюда, — коротко сказал он и мягко, но уверенно развернул омегу к столу. Феликс понял сразу. Без слов. Он включил камеру, экран мигнул, отражая гирлянды и свечи, и лёг животом на столешницу. Холод поверхности пробежал по коже, заставив его вздрогнуть. Одну руку он оставил сбоку, держа телефон так, чтобы камера снимала всё, что происходило позади — не лица, не детали, а движение, напряжение, близость. Хёнджин опустился на колени позади него, медленно, словно боялся спугнуть момент. Юбка задралась ещё выше, обнажив гладкую кожу бёдер в белых чулках и то, что пряталось под ней. Из Феликса торчала тонкая силиконовая верёвочка — нежно-розовая, почти невесомая, с маленьким кольцом на конце. Складки вокруг блестели от смазки, слегка раскрытые, влажные, и от этого зрелища у Хёнджина в горле пересохло. Он наклонился ближе. Персиковый запах омеги стал невыносимо густым, тёплым, с ноткой чего-то глубокого, возбуждённого — таким, что мята в его собственном аромате ударила резче, будто прохладой обволакивая воздух. Феликс замер, лишь лёгкая дрожь прошла по ногам, и он инстинктивно чуть шире расставил бёдра, отдаваясь ощущениям. Хёнджин провёл языком по внутренней стороне бедра — от края чулка вверх, медленно собирая вкус кожи и сладкой смазки. Феликс тихо, прерывисто выдохнул, пальцы с телефоном дрогнули, но кадр он удержал. На экране мелькали только тени, блики гирлянд, изгиб спины и напряжённые линии тела. Затем Хёнджин зубами осторожно ухватил кольцо верёвочки. Не резко — мягко, но уверенно потянул на себя. Первый шарик медленно вышел, скользнув с тихим влажным звуком, и Феликс издал низкий, сдавленный стон, выгибаясь сильнее. Тело его напряглось, бёдра задрожали, а персиковый аромат хлынул новой волной — сладкой, почти приторной. Хёнджин тянул дальше, чувствуя, как второй шарик следует за первым, растягивая, дразня. Каждый выход сопровождался лёгким чмоканьем и новым стоном омеги — всё громче, всё беспомощнее. Когда верёвочка наконец выскользнула полностью, оставив внутри только пустоту и жар, Феликс опёрся локтями о стол сильнее, дыхание сорвалось в тихий всхлип. — Хёнджин... — прошептал он, голос дрожал, хриплый от желания. Хёнджин поднял взгляд — только на миг, но достаточно, чтобы поймать в отражении экрана дрожащие губы Феликса и его полузакрытые глаза. — Не отвлекайся, — тихо, но твёрдо сказал он, голос низкий, с хрипотцой. — Снимай. Всё снимай. Феликс слабо кивнул, пальцы крепче сжали телефон, хотя руки уже дрожали. Он выровнял кадр, и на экране снова заплясали блики свечей — теперь вместе с тенью головы Хёнджина, склонившейся ниже. Хёнджин наклонился и медленно провёл языком по влажным складкам — от самого низа вверх, собирая смазку, оставшуюся после шариков. Вкус был точно таким же, как феромон Феликса: густой, сладкий персик с лёгкой кислинкой, от которого по языку разливалось тепло. Феликс вздрогнул всем телом, выдохнул прерывисто, почти всхлипнул, но телефон удержал крепче, пальцы побелели от напряжения. Язык Хёнджина двигался неторопливо, дразняще — обводил вход кругами, проникал чуть глубже, пробуя жар и пульсацию внутри. Феликс тихо постанывал, бёдра подрагивали, юбка сбилась окончательно, обнажив всё до пояса. Затем он отстранился на миг, только чтобы вложить большие пальцы и мягко, но уверенно раздвинуть складочки в стороны. Феликс внутри был розовый, блестящий, подрагивающий — раскрытый, готовый, слегка приоткрытый после шариков, словно ждущий. Хёнджин взял вынутые вагинальные шарики — ещё тёплые, скользкие — и медленно поднёс их обратно ко входу. Он не вставлял сразу: просто провёл ими по влажным половым губам, размазывая остатки смазки, дразня чувствительную кожу. Феликс вздрогнул сильнее, выгибаясь, тихо выдохнув его имя. На экране телефона снималось всё. Камера, направленная вниз, ловко фиксировала каждый кадр: как розовые складки подрагивают от прикосновений, как бёдра Феликса напрягаются и слегка расходятся шире, как между них мелькает движение — шарики, пальцы, язык. А чуть выше, в нижней части кадра, виднелась макушка Хёнджина — тёмные волосы, слегка растрёпанные, опущенные между ног омеги, исчезающие в тени. Феликс старался держать телефон ровно, но рука дрожала — от удовольствия, от напряжения, от того, что знал: всё это останется, будет пересматриваться потом, в тишине, с теми же чувствами. 🎁🎁🎁 Юна проснулась ближе к полудню, когда солнце уже нагло лезло в окно сквозь неплотно задёрнутые шторы. Голова гудела тяжёлым колоколом, во рту был вкус вчерашнего шампанского, смешанного с коктейлями и чьим-то ещё парфюмом. Перегар стоял в комнате плотной завесой, на полу валялись чьи-то туфли, не её, а на стуле висело чужое пальто. Обычное утро первого января. Она с трудом села, придерживая виски ладонью, и потянулась за бутылкой воды на тумбочке. Выпила половину залпом, потом вторую. Мир постепенно переставал качаться. Только тогда Юна взяла телефон. Экран разблокировался с опозданием, будто тоже страдал похмельем. Уведомлений было море: поздравления, стикеры, голосовые от друзей, которые орали «С Новым годом!» под музыку. Но одно сообщение выделялось — от Хёнджина. Просто файл и текст под ним. «Твой подарок. С Новым годом, Юна 🥂» Омега нахмурилась. Подарок? Какое ещё подарок в файле? Вчерашний вечер был сплошным размытым пятном: музыка, танцы, шампанское, глупые игры, голова на утро гудела неимоверно… Может, шутка какая-то? Вирус? Она нажала на видео. Первые секунды — дрожащая камера, тяжёлое дыхание двоих. Короткая красная юбка задрана до талии, белые чулки, бёдра Феликса дрожат мелкой дрожью. Руки Хёнджина крепко держат его за талию, движение медленное, глубокое. Лиц не видно — только тела, напряжение, блики гирлянды. И вдруг голос Хёнджина, низкий, чуть насмешливый, прямо в камеру: — Ты хотела домашнее видео? Получи. Видео резко обрывается. Чёрный экран на долю секунды — и сразу новый кадр, уже совсем другой. Теперь телефон явно стоял на тумбочке у кровати: ракурс чуть сверху, сбоку, ловит почти всю постель и часть комнаты. Свет приглушённый, не новогодний — обычная лампа, тёплый, вечерний. Хёнджин стоит на коленях позади Феликса, ухватил омегу за талию и притянул к себе. Губы касаются позвоночника — поцелуи тёплые, долгие, неспешные. Он проходит по плечам, по влажной от жара коже, собирает упавшие вперёд светлые пряди и перекидывает их на грудь. Ладонь ложится на ягодицу — крепко. Проводит по форме, надавливает большим пальцем на уголок бедра… и хлопает. Глухо, звонко. Феликс выдыхает, почти срываясь на стон. Розовая юбка — та самая, блестящая, короткая до безумия, с аккуратными складочками — задралась выше, открывая всё. Юна замерла, сердце ухнуло куда-то вниз. Это была точно её юбка. Та самая розовая, которую она пару месяцев назад, в пьяном угаре на одной из домашних посиделок, вручила Феликсу как наказание. «До Нового года ходишь в юбке каждый день. Или — домашнее видео в общую группу». На видео Хёнджин проводит большим пальцем вдоль щели — медленно, размазывая всё, что стекало. — Если ты кончишь в меня… — прохрипел Феликс, вцепившись в простыню, — я тебя придушу. Хёнджин тихо рассмеялся, поцеловал в плечо — мягко, почти нежно. И вошёл. Глубоко. Одним плавным, уверенным движением. Феликс задохнулся, выгнулся в руках альфы. Хёнджин притянул его ближе, обвил рукой грудь, вторую скользнул под юбку — к клитору, начал гладить кругами, всё настойчивее. — Б-бля… юбку не испачкай… — выдохнул Феликс, прижимаясь затылком к плечу Хёнджина. Хёнджин только сильнее прижал его к себе, поцеловал в губы — глубоко, жадно, не давая отстраниться. Видео обрывается на этом — на дрожащем выдохе Феликса, на движении бёдер, на розовой ткани, смятой в кулаке альфы. Омега сидела, уставившись в чёрный экран телефона, и чувствовала, как кровь медленно приливает к лицу. Не от стыда — от чего-то совсем другого. Сердце стучало где-то в горле, а внизу живота разливалось тёплое, предательское тепло. Она перемотала видео ещё раз. Только второй фрагмент. Замедлила на моменте, где розовая ткань — её ткань — сминается в крепком кулаке Хёнджина. Где Феликс выгибается, где его голос срывается на том самом «юбку не испачкай…». Где всё становится слишком очевидно, слишком горячо, слишком… близко. Юна выдохнула сквозь зубы и откинулась на подушку. Юбку свою она точно просить обратно не будет. Никогда. Пусть остаётся там, где она сейчас — в какой-то квартире, на полу, или смятой в углу кровати, или, упаси боже, всё ещё на Феликсе. Эта мысль почему-то ударила ещё сильнее. Она открыла чат с Хёнджином — пальцы сами потянулись. Сначала набрала:  «Вы серьёзно это сделали из-за того старого спора?»  Стёрла. Потом:  «Я требую юбку обратно. Немедленно.»  Снова стёрла. Усмехнулась. Нет, не потребует. В итоге написала то, что вертелось на языке уже минуту: «Спасибо, ребята.  Возбудилась.  Очень. Пиздец как.  С Новым годом ещё раз, спасибо 🖤» — И уебанское сердечко,— пробормотал она, ставя смайлик в сообщение. Юна только-только уткнулась лицом в подушку, всё ещё тихо матерясь от смеси похмелья и внезапного жара в теле, как телефон вибрировал. Раз. Ещё раз. Упрямо. Она вынырнула из подушки, нахмурилась и перевернула телефон. Новое сообщение. От Феликса. Сначала — простое: «С Новым годом, Юна!  Наказание подошло к концу.» А под текстом — фото. Юна открыла его на весь экран и замерла. Феликс снял его сам: селфи, держа телефон на вытянутой руке. Он лежал в постели, только что проснувшийся, волосы торчали во все стороны милым беспорядком, щёки розовые, губы припухшие, улыбка ленивая, но такая счастливая, что аж светилась. Простыня сползла низко, оголив ключицы, грудь и шею — и вот там Юна сразу заметила: россыпь свежих засосов, от ключицы вверх по шее, яркие, тёмно-красные, явно оставленные совсем недавно. Некоторые ещё с лёгким отпечатком зубов. Феликс повернул руку тыльной стороной ладони к камере — якобы просто помахать или показать что-то смешное. Но Юна увидела сразу. На безымянном пальце — тонкое золотое колечко. Не простое: в центре маленький, но яркий бриллиантик, который ловил свет лампы и искрился даже на фото. Новое. Абсолютно новое. Она увеличила изображение. Пригляделась внимательнее. В кадр попало плечо и шея Хёнджина — он лежал сзади, обнимая Феликса за талию. Кожа альфы была в следах: засосы, царапины от ногтей, лёгкие покраснения. Юна медленно выдохнула. «Ахуеть…» Пробормотала вслух, в пустую комнату. Голос вышел хриплый. Вот это подгон от ребят. Не просто видео в качестве «утереть нос». А целый, блять, тайный новогодний сюрприз. Она снова посмотрела на фото: на эту улыбку Феликса, которая была не просто довольной, а… светящейся. На то, как он прижимался к Хёнджину даже во сне. На колечки. Юна усмехнулась, потом рассмеялась — тихо, но искренне. Набрала ответ: «Вы, блять, серьёзно???  КОГДА???  И ПОЗДРАВЛЯЮ, ИДИОТЫ СЧАСТЛИВЫЕ 💍💍  Я В ШОКЕ  И ВСЁ РАВНО ВОЗБУДИЛАСЬ ОТ ВИДЕО, СПАСИБО ЕЩЁ РАЗ» Отправила, бросила телефон на кровать и упала спиной на матрас, глядя в потолок. Голова гудела уже совсем по третьей причине. Новый год точно удался. И не только им двоим.