Пропасть

Сон Джэ, как беспокойный призрак, которому не находилось места, явно не собирался растворяться в ночи вместе с остальными. Пока Хён Так, Баку и даже молчаливый Шиын спешили по домам — зализывать раны в одиночестве, прокручивать в голове события этого безумного вечера и, возможно, проклинать тот день, когда они связались с Союзом — Сон Джэ остался. Он неторопливо бродил из комнаты в комнату, словно осматривая свои новые владения, исследуя каждый уголок этого просторного, но какого-то холодного дома. Возможно, он искал ответы. Возможно, просто пытался оттянуть момент, когда придется остаться наедине со своими мыслями. Но с каждым пройденным метром, с каждой новой деталью, подмеченной его острым взглядом, Со Хён, хозяйка этого роскошного лабиринта, становилась для него еще более интригующей загадкой. Он не привык к таким апартаментам. Его собственная жизнь протекала в куда более скромных, если не сказать убогих, декорациях. А здесь… Ким Со Хён жила буквально как принцесса из какой-то дурацкой сказки, которую ему никогда не читали. Высоченные потолки, на одном из которых была искусно выполнена роспись, имитирующая ночное звездное небо — мириады крошечных, мерцающих точек на иссиня-черном фоне. Несколько просторных комнат, каждая со своим, явно продуманным, но каким-то безжизненным дизайном. И кухня. Огромная, нет, слишком огромная, сверкающая хромом и стеклом, способная накормить целый полк, но при этом выглядевшая так, будто на ней никогда ничего серьёзнее чашки кофе не готовили. Всё это кричало о достатке, но не о домашнем уюте. Парень толкнул одну из массивных дверей из темного дерева и, щелкнув выключателем, залил комнату резким светом. Судя по строгой обстановке, тяжёлым портьерам и запаху дорогого табака, который, казалось, въелся в саму мебель, это была комната её отца. Некоторые поверхности уже успели покрыться тонким, но заметным слоем пыли, словно сюда редко заглядывали. Другие вещи — книги, какие-то бумаги, небрежно брошенный галстук — были разбросаны по углам, создавая впечатление спешки или простого равнодушия. Ощущение было такое, будто в эту комнату если и заходили, то лишь на мгновение, не желая нарушать её застывшее, почти музейное спокойствие. У изножья широкой, застеленной безупречно белым покрывалом кровати, стоял небольшой, но внушительный бар из полированного дерева. За его стеклянными дверцами, тускло поблескивая в свете люстры, теснились ряды бутылок с дорогим алкоголем. Этикетки пестрели незнакомыми названиями и обещаниями изысканного вкуса: от выдержанных вин до янтарных коньяков многолетней выдержки. Сон Джэ, не раздумывая, аккуратно приоткрыл стеклянную дверцу, его пальцы скользнули по холодному стеклу одной из приземистых, пузатых бутылок. — Мой отец коллекционирует дорогой алкоголь, — голос Со Хён, тихий и ровный, раздался из дверного проема. Она стояла, прислонившись к косяку, руки скрещены на груди, и старалась вести себя как обычно, будто это в порядке вещей — застать малознакомого парня, роющегося в баре её отца посреди ночи. Остальные уже давно разошлись, оставив их одних в этом огромном, гулком доме. Но не Сон Джэ. Он, казалось, врос в это место. Парень с легким щелчком открутил тяжелую пробковую крышку, поднёс горлышко к носу, вдыхая сложный букет ароматов — ваниль, дуб, что-то фруктовое и терпкое. Не церемонясь, он сделал два уверенных, обжигающих глотка. Крепкий коньяк огненной волной прокатился по горлу, согревая изнутри. Он хмыкнул и, не спрашивая разрешения, решил забрать бутылку с собой. В качестве награды, естественно. Скромной компенсации за то, сколько раз ему уже пришлось спасать эту несносную девчонку из очередной передряги. Да и просто потому, что мог. Со Хён, к его легкому удивлению, даже не попыталась его остановить. Ни слова упрека, ни осуждающего взгляда. Она просто подошла к бару, молча переставила несколько бутылок, словно наводя какой-то ей одной ведомый порядок, и плотно закрыла стеклянную дверцу. Сон Джэ криво усмехнулся. Отец Ким Со Хён был тем еще показушником. Весь этот тщательно подобранный набор алкоголя, выставленный на всеобщее обозрение, был не чем иным, как демонстрацией богатства, кричащей афишей его состоятельности. А как еще можно было объяснить коллекцию дорогих швейцарских часов, небрежно разбросанных на бархатной подставке на его туалетном столике? Десятки моделей, каждая из которых стоила целое состояние. Причем было совершенно очевидно, что их никто ни разу не надевал — на идеально отполированных корпусах и браслетах не было ни единой царапинки, ни следа носки. Пыль, покрывающая некоторые из них, лишь подтверждала его догадку. Просто символы статуса, мертвые артефакты роскоши. Следующая комната, расположенная дальше по коридору, оказалась заперта. Он несколько раз с силой дернул за изящную латунную ручку, стараясь то ли открыть ее хитростью, то ли просто выломать к чёртовой матери. Любопытство, подогретое алкоголем, жгло изнутри. — Это комната мамы, — голос Со Хён, последовавшей за ним, тут же потускнел, потерял свою обычную игривость. Она будто наткнулась на невидимую стену, ударилась о болезненные воспоминания. Взгляд её стал отсутствующим, устремленным куда-то вглубь себя. — Ключ есть только у моего папы. А мне или кому-либо ещё — туда вход воспрещён. Строго-настрого. — Что с ней случилось? — Сон Джэ облокотился плечом о стену, покрытую дорогими, но безликими обоями с едва заметным тиснением, и сделал еще пару глотков прямо из горлышка. Алкоголь, этот верный, хоть и сомнительный спутник, всегда помогал ему притупить остроту собственных эмоций и легче переносить чужие. И сейчас, глядя на эту внезапно сломленную, уязвимую Со Хён, он инстинктивно протянул ей бутылку. Девушка колебалась лишь мгновение. Потом взяла коньяк, сделала один небольшой глоток и тут же закашлялась, морщась от непривычной крепости. Парень на это только тихо, почти беззвучно рассмеялся. Ему не нужно было её жалеть, он просто делился тем, что помогало ему самому. Он молча ждал ответа, а Со Хён, стоявшая напротив запертой двери в прошлое, в комнату самого близкого для неё когда-то человека, тихо, почти беззвучно заплакала. Слёзы медленно катились по её щекам, оставляя влажные дорожки. Как бы она ни старалась казаться сильной, непробиваемой, как бы ни прятала свои истинные чувства за маской сарказма и безразличия, по маме она действительно скучала. Эта тоска была глубоко спрятанной, ноющей раной, которая время от времени давала о себе знать. — Она… она умерла, когда я была ещё совсем маленькой, — её голос был едва слышен, словно кто-то действительно выкрутил звук в ее ушах на самый минимум. Она не слышала себя, и это, возможно, было даже к лучшему. Каждое слово давалось с трудом, вытаскивалось из самых потаённых уголков памяти. — У неё нашли что-то вроде редкой болезни, я уже точно не помню названия. Папа говорил, что она скончалась очень мучительно. Сон Джэ громко сглотнул, ощущая, как алкогольное тепло сменяется каким-то неприятным холодком внутри. Он медленно, стараясь не напугать её ещё больше, не нарушить эту хрупкую исповедь, шагнул к ней и неловко, но крепко прижал к своей груди. Она была такой маленькой, такой хрупкой в его руках, словно напуганный котенок, потерявшийся в этом огромном, жестоком мире и отчаянно ищущий хоть капли тепла, ласки и защиты. И в какой-то момент Сон Джэ понял, что это действительно так. Он видел её разной: яростной в драке, сосредоточенной, когда она зашивала свои раны, даже жестокой, когда она без колебаний ударила одного из ублюдков Союза битой. Ким Со Хён всегда казалась ему сильной, той, которой не нужны были чужие слова поддержки или наигранные эмоции сочувствия. Она была самодостаточной единицей. И сейчас эта её уязвимость, эта внезапная открытость, обезоруживала. Она напоминала ему… его самого. Давно, в прошлой жизни. До того, как он вступил в Союз, ища там силу и признание. До той разрушительной ссоры с родителями, которая навсегда сожгла мосты. До того самого инцидента, который перевернул все его мировоззрение, оставив после себя лишь выжженную пустыню цинизма и недоверия. Девушка отстранилась от него лишь для того, чтобы снова взять бутылку из его ослабевших рук. На этот раз она сделала несколько более уверенных, хотя и все еще осторожных глотков. Сон Джэ смотрел на нее так, будто видел перед собой не обычную девушку, а какое-то неземное существо, ангела, случайно спустившегося с небес в этот грязный, несовершенный мир. И с какой-то стороны, для него, Гым Сон Джэ, так оно и было. Он перестал узнавать себя с тех пор, как затеял с ней эту чертову, опасную игру. Она выворачивала их обоих наизнанку, безжалостно обнажая все слабости, все потаенные страхи и желания. Но, что самое странное, никто из них не собирался использовать эти знания друг против друга. Наоборот, в этой взаимной уязвимости рождалось что-то новое, непонятное, но пугающе притягательное. Он начал понимать, что нуждается в Со Хён. Нуждается так же отчаянно, как в никотине после долгого воздержания, как в этом чёртовом алкоголе, заглушающем боль, как в адреналине драки, заставляющем чувствовать себя живым. И это был уже далеко не первый тревожный звоночек, который он упорно игнорировал. Гым Сон Джэ давно разучился чувствовать. Или, вернее, он сознательно подавил в себе все эмоции, кроме поверхностного веселья, злого сарказма и всепоглощающего любопытства. Он запер их в самой глубокой, самой темной яме своей души, поклявшись никогда, ни при каких обстоятельствах, не выпускать их наружу. Но эта девушка, Ким Со Хён, будто специально, методично, ниточка за ниточкой, пробуждала их к жизни с каждым своим новым, непредсказуемым поступком, с каждым взглядом, с каждым неосторожным словом. И он уже не был уверен, что сможет долго сопротивляться. Сон Джэ смотрел на неё, такую неожиданно открытую сейчас, такую эмоциональную после слез и выпитого коньяка, такую… настоящую. И в этой ее подлинности, в этой хрупкой уязвимости, которую она неосознанно демонстрировала только ему, крылась особая, обезоруживающая красота, от которой у него перехватывало дыхание. Он привык к маскам, к фальшивым улыбкам и показной силе. Искренность Со Хён, пусть и приправленная горечью и алкоголем, была глотком свежего воздуха, от которого кружилась голова. В какой именно момент они переместились из коридора, от той запертой двери в прошлое, на широкую, немного по-девичьи небрежно застеленную кровать Со Хён, никто из них, кажется, так и не понял. Это произошло само собой, плавно и естественно, словно невидимая сила притянула их друг к другу, в этот островок относительного уюта посреди её большого, холодного дома. Возможно, после её слез, после его неуклюжего объятия, им обоим подсознательно захотелось более комфортной обстановки для этого странного, затянувшегося разговора, который балансировал на грани откровения и опасной близости. Бутылка коньяка, уже наполовину пустая, примостилась рядом на прикроватной тумбочке, её янтарное содержимое тускло поблескивало в свете ночника, который Со Хён включила, войдя в свою комнату. Они сели друг напротив друга, скрестив ноги по-турецки, разделённые лишь несколькими сантиметрами мягкого покрывала. И тут Со Хён, с какой-то совершенно обезоруживающей простотой, без тени кокетства или смущения, вытянула свои ноги и положила их ему на колени. Легко, будто так и должно было быть. Её ступни в тонких носочках были теплыми, и это простое, почти интимное прикосновение обожгло Сон Джэ сквозь штаны. Он замер на мгновение, ощущая, как по телу пробегает странная, непривычная волна — смесь удивления, нежности и чего-то ещё, чему он пока не мог дать названия. Он не отстранился. Наоборот, его руки инстинктивно легли поверх её лодыжек, не сжимая, просто обозначая присутствие, принимая этот жест. Молчание, повисшее между ними, не было неловким. Оно было наполненным, ожидающим. Со Хён смотрела на него внимательно, её глаза, еще немного влажные от недавних слез, но уже с вернувшимся в них живым, любопытным блеском, изучали его лицо. — Моя очередь задавать вопросы, — наконец произнесла она, ее голос был тихим, но уверенным. Легкая хрипотца, появившаяся то ли от слез, то ли от алкоголя, делала его еще более притягательным. Она чуть улыбнулась, и в уголках её глаз собрались озорные морщинки. — Теперь ты. Почему ты не трогаешь девушек? Вопрос, брошенный так просто, так буднично, как будто она спрашивала о погоде, на самом деле был острым, как бритва. Он резанул Сон Джэ по самому больному, задел те струны, которые он так тщательно прятал даже от самого себя. «Не трогаешь девушек». Это было мягко сказано. Он их избегал. Дистанцировался. Строил вокруг себя невидимую стену, через которую не решалась переступить ни одна. Те немногие, кто пытался, натыкались на холод, сарказм или откровенную грубость. Сон Джэ почувствовал, как внутри все напряглось. Легкая расслабленность, которую подарил ему алкоголь и неожиданная близость с Со Хён, моментально улетучилась. Он ощутил знакомый укол раздражения, желание отшутиться, съязвить, свести все к очередной издевке. Но, взглянув в её глаза — серьезные, ожидающие, без тени насмешки — он понял, что на этот раз это не пройдет. Она не отстанет. Она видела его насквозь, эту его искусственную броню, и теперь, когда между ними возникла эта хрупкая нить доверия, она хотела знать больше. Он отвел взгляд, уставившись на свои руки, все еще лежащие на ее ногах. Кожа под его пальцами была мягкой и теплой. Контраст между этой нежностью и его внутренним холодом был почти физически ощутим. Он мог бы солгать. Придумать какую-нибудь банальную причину. Но ей почему-то врать не хотелось. Эта девчонка, сама того не ведая, шаг за шагом разрушала все его бастионы. Тишина затягивалась. Скрипнула половица где-то в доме. С улицы донесся далекий гул проезжающей машины. Со Хён терпеливо ждала, не сводя с него взгляда. Это было испытание. Очередной этап их негласной игры, где ставкой была уже не просто информация, а что-то гораздо более ценное — частичка его души, которую он так ревностно оберегал. — Решила зайти с козырей? — голос Сон Джэ был хриплым, почти надтреснутым, но в нём уже не было той злой иронии, что сквозила раньше. Он взял с тумбочки первую, уже почти пустую бутылку коньяка и, запрокинув голову, выпил всё, что оставалось на дне, залпом. Горькая жидкость обожгла горло, но не принесла облегчения, лишь на мгновение притупила острую, колючую боль внутри. Со Хён, молча наблюдавшая за ним, плавно поднялась с насиженного, уже согретого их телами места на кровати. Через несколько минут, шурша ногами по мягкому ковру, она вернулась, держа в руках новую, ещё не распечатанную бутылку такого же дорогого коньяка из отцовских запасов. Крышка с характерным щелчком поддалась её тонким пальцам. Эта игра, начавшаяся с простого любопытства и взаимных подначек, явно становилась всё тяжелее, всё серьёзнее, ставки в ней росли с каждой минутой, с каждым вырвавшимся словом. — Ты же зашёл первым, — тихо ответила она, её голос был мягким, обволакивающим, как тёплый плед в промозглую ночь. Она снова опустилась на кровать рядом с ним, её ноги так же доверчиво легли на его колени. Она немного пододвинулась ближе, и теперь их плечи почти соприкасались. Они больше не смотрели друг на друга как два случайных знакомых, вынужденных делить одно пространство. С каждой секундой этого странного, почти сюрреалистичного вечера, с каждой новой встречей, с каждым заданным и полученным ответом на мучивший вопрос, они становились всё ближе, переплетаясь невидимыми нитями понимания и какой-то необъяснимой тяги. Сон Джэ сам не понял, в какой момент, на каком именно повороте этой извилистой дороги он так безнадёжно вляпался в это дерьмо. Ким Со Хён изначально была для него просто интересной. Да, красивой, дерзкой, с характером, который интриговал и выводил из себя одновременно. Но всего лишь загадкой, ребусом, который хотелось разгадать, раскусить, а потом, удовлетворив своё любопытство, выбросить из головы и забыть навсегда. На всю его чёртову, одинокую жизнь, продолжая дальше плыть ровно по течению, которое давно уже несло его в никуда. — У меня была старшая сестра, — слова вырвались сами собой, тихие, почти шепот, но отчётливые в напряжённой тишине комнаты. Он сказал это с каким-то странным, удивлённым выражением на лице, словно сам не ожидал от себя такой откровенности, словно прислушивался к собственному голосу, звучавшему чуждо и незнакомо. В его тоне был трепет, не страх осуждения, а скорее робкая надежда на чужое понимание, на то, что его, наконец, кто-то услышит по-настоящему. — Она на тот момент и училась, и работала. Тянула всю семью на себе, так скажем. — Парень откинулся на резную деревянную спинку кровати, которая слегка скрипнула под его весом. Его пальцы автоматически нащупали новую бутылку, откупоривая её с привычной лёгкостью. Ещё один глоток, такой же обжигающий, как и предыдущие. Слова, повисшие в воздухе, казалось, растаяли на кончике языка, застряли в горле колючим комком. Со Хён, почувствовав его внезапную заминку, его борьбу с подступающими эмоциями, пододвинулась ещё ближе. Её рука с неожиданной, почти материнской мягкостью коснулась его локтя. Простое прикосновение, но оно говорило больше любых слов. — Ни через день, ни через неделю, ни через месяц, — Сон Джэ глубоко, судорожно вдохнул, пытаясь проглотить предательские слёзы, жгущие глаза. Голос его дрогнул, но он заставил себя продолжать. Это нужно было выплеснуть, выговорить, иначе оно сожрало бы его изнутри окончательно. — Родители думали, что моя сестра нашла себе какого-нибудь богатого ухажёра и просто сбежала из этой нашей нищеты, из той дыры, в которой мы жили. Я же не верил во всю эту чушь. Я знал её. И, в конце концов, оказался прав. Её труп нашли спустя полгода. В каком-то грёбаном заброшенном здании на окраине. Её… — он запнулся, слова застревали, царапая горло, — её изнасиловали, избили до полусмерти и просто оставили там умирать. Ещё живую. Эта страшная исповедь, вырвавшаяся наружу, сдавила его горло холодными, безжалостными пальцами. Внутри всё сжалось от вновь нахлынувшей боли, от бессильной ярости и всепоглощающего чувства вины, которое он носил в себе все эти годы, как незаживающую рану. Он никому. Никогда. Об этом не рассказывал. Ни единой живой душе. Даже своим так называемым «друзьям» из Союза. Это была его тайна, его крест, его личный ад. — Знаешь, что самое ироничное во всей этой истории? — он заставил себя посмотреть на Со Хён. Её глаза, широко распахнутые, полные ужаса и какого-то глубокого, неподдельного сочувствия, смотрели прямо в его душу. Она не отводила взгляд. Её пальцы, до этого легко касавшиеся его локтя, теперь крепче сжали его руку, даря опору, которой ему так не хватало. — Она мне в тот самый день звонила. Звонила несколько раз, я помню эти пропущенные вызовы. Но я так и не взял трубку. — Сон Джэ громко, истерично, почти безумно рассмеялся. Смех был сухим, надрывным, полным горечи и самобичевания. — Я, придурок, предпочёл тусить с этим отбросом Джун Тэ, чем просто ответить на звонок своей родной сестры. Может, если бы я взял… может, всё было бы по-другому. Но я им всем отомстил. Каждому. По-одному. Медленно и мучительно. Я тогда пообещал себе, там, над её могилой, что каким бы последним ублюдком я ни был, как бы низко ни пал, но я никогда в своей жизни не поступлю, как те твари. Никогда не причиню такого женщине. В комнате снова повисла тяжелая, гнетущая тишина. Только слышно было его прерывистое дыхание и тихое тиканье часов где-то в глубине дома. Эхо его слов, его боли, его клятвы заполнило всё пространство. Сон Джэ, опустошённый, обессиленный этим признанием, протянул дрожащую руку к бутылке коньяка, ища в алкоголе привычное забвение. Но Со Хён оказалась быстрее. Её рука мягко, но настойчиво перехватила его запястье, останавливая. А потом её пальцы осторожно, но уверенно сплелись с его, тёплые и нежные. И этот простой, почти незначительный жест — переплетение их пальцев — действовал лучше любого алкоголя. Тепло её руки, её молчаливая поддержка, её присутствие рядом — всё это волной прокатилось по его напряжённому телу, немного отпуская ту ледяную хватку, что сжимала его сердце годами. Впервые за долгое время он почувствовал не острое жало одиночества, а что-то другое. Что-то похожее на… надежду? Или просто человеческое тепло, о котором он давно забыл. — Сон Джэ… — начала она тихо, её голос был полон такого сострадания, что у него снова запершило в горле. Он не привык к такому. Он привык к осуждению, к страху, к отвращению в глазах других. Но не к этому. Он молчал, не в силах вымолвить ни слова, просто смотрел на их сцепленные руки. Её ладонь была такой маленькой, такой хрупкой по сравнению с его, покрытой шрамами и ссадинами от бесчисленных драк. Но в этой хрупкости была невероятная сила. Сила, которая сейчас удерживала его от падения в бездну отчаяния. Он ощущал, как бешено колотится его сердце, как по капле уходит многолетнее напряжение, оставляя после себя странную, пугающую пустоту и одновременно — робкое предчувствие чего-то нового. Они так и уснули, держась за руки, в причудливом переплетении конечностей на широкой кровати, под тусклым светом одинокого ночника, отбрасывающего длинные, пляшущие тени на стены. Воздух в комнате был густым и тёплым, пропитанным ароматом дорогого коньяка, лёгкими нотками её ромашкового парфюма и чем-то ещё, едва уловимым — запахом доверия, хрупкого, как первый лёд, но уже начавшего сковывать их души. Вторая бутылка стояла на полу, наполовину пустая, забытая, как и все их прежние маски и защитные барьеры. Со Хён, измученная эмоциональным напряжением дня и убаюканная алкоголем, облокотилась ему на плечо, её голова уютно устроилась в изгибе его шеи. Её волосы, мягкие и шелковистые, щекотали его кожу, вызывая непривычную, почти болезненную нежность. Она тихо посапывала, её дыхание было ровным и глубоким. Её грудь мерно поднималась и опускалась, касаясь его бока при каждом вдохе, и это простое, живое движение было самым успокаивающим звуком, который Сон Джэ слышал за последние годы. Наверное, это действительно была её первая ночь за долгое время без кошмаров, без теней прошлого, тянущих её в пучину страха. Рядом с ним, в его неожиданном, но таком надёжном присутствии, она, казалось, нашла временное убежище. А Сон Джэ… Сон Джэ не спал. Не сразу. Он сидел, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это хрупкое мгновение. Его рука всё ещё сжимала её тонкие пальцы, и это простое прикосновение было якорем в бушующем море его собственных эмоций. Он смотрел в полумрак комнаты, на причудливые узоры, которые отбрасывал ночник, и чувствовал, как тяжесть её головы на его плече постепенно становится такой привычной, такой правильной. Впервые за всю его чёртову, искалеченную жизнь, он позволил себе так запросто, так беззащитно уснуть рядом с другим человеком. Не с кем-то из своих «братьев по оружию», где сон был всегда начеку, а с ней. С этой девчонкой, которая ворвалась в его упорядоченный хаос и перевернула всё с ног на голову. Его мысли были путаным клубком. Воспоминания о сестре, боль от её потери, жгучее чувство вины — всё это никуда не делось, но сейчас оно было как будто приглушено, отодвинуто на задний план теплом её тела, её спокойным дыханием. Он думал о том, как странно и непредсказуемо устроена жизнь. Он, поклявшийся отомстить и жить по своим волчьим законам, вдруг обнаружил в себе эту странную, почти забытую потребность в простом человеческом тепле, в доверии. Когда её дыхание стало совсем ровным, и он понял, что она крепко спит, он осторожно, стараясь не разбудить, чуть повернул голову и уткнулся носом в её волосы. Они пахли домом. Уютом. Тем, чего у него никогда по-настоящему не было. Тишину нарушил её сонный, едва слышный шепот. Она не проснулась, скорее, говорила во сне, или на самой грани сна и яви. — Сон Джэ, — её голос был мягким, как пух, и от него у парня по спине пробежали мурашки. Он замер, боясь дышать. — Ты действительно не такой уж отмороженный, — пробормотала она, чуть крепче сжимая его руку во сне, её губы едва заметно изогнулись в подобии улыбки. — Ты на самом деле очень хороший. Эти слова, сказанные бессознательно, без всякой задней мысли, ударили его сильнее любого обвинения или признания в ненависти. «Хороший». Кто бы мог подумать. Он всегда считал себя неисправимым ублюдком, монстром, порождением тьмы. А она, эта девчонка, спавшая сейчас на его плече, увидела в нём что-то другое. Что-то, что он сам давно похоронил под слоями цинизма и жестокости. Сон Джэ закрыл глаза. Неожиданно для самого себя он почувствовал, как уголки его губ тоже дрогнули в слабой, почти незаметной улыбке. Он не ответил ей, не хотел нарушать её покой. Но её слова эхом отдавались в его сознании, принося с собой странное, незнакомое чувство… облегчения? Или, может быть, надежды. Он осторожно притянул её чуть ближе, стараясь не нарушить хрупкую гармонию этого момента. Мир за пределами этой комнаты, с его опасностями, врагами и нерешёнными проблемами, на время перестал существовать. Были только они вдвоём, ночник, остатки коньяка и это неожиданное, пугающее, но такое желанное чувство близости. И под мерное дыхание Со Хён, Сон Джэ, впервые за бесконечно долгое время, позволил себе провалиться в глубокий, спокойный сон.