pressure sting warmth

джэхён не планирует это, не совсем. это, скорее, как импульс, тот, который пробирается к нему поздно ночью, когда он смотрит в потолок и чувствует себя нехорошо, а его тело гудит от зуда, от которого невозможно избавиться. чувство укрепляется сильнее следующим утром, когда он моется и слишком сильно трёт кожу, пытаясь притвориться, что он просто устал от всего этого, просто... просто это то, что не является его безумной одержимостью. это чувство крепнет к тому времени, когда он садится за обеденный стол, через неделю после разговора с донмином, сидя напротив ханбина и наблюдая за тем, как двигаются губы его друга, когда он говорит, и он понимает, насколько нормально здесь находиться, насколько беззаботно. ханбин хороший. ему можно доверять. тот человек, которому ты звонишь, если машина поломалась, и он тут же приходит на помощь, не задавая вопросов. он привлекателен в том смысле, о котором джэхён всегда смутно догадывался, но никогда не думал. и, что важнее всего, ханбин вампир, и готов сделать это для него без всяких условий, просто как друг, оказывающий другому другу услугу. так что джэхён делает это. он спрашивает, настолько непосредственно, насколько может, слова выходят чуть неестественно, немного неправильно, но ханбин ничего не усложняет. просто обдумывает это всего три секунды, потом пожимает плечами и говорит: — да, хорошо. если это то, чего ты хочешь. джэхён думает, что это всё облегчит. но легче не становится. но он всё равно идёт до конца. позже, в пятницу вечером, он идёт к ханбину, садится на его диван, воздух немного тяжёлый. он немного выпивает. ханбин тоже, совсем немного. они говорят, также, как и всегда, ни о чём конкретном, про учёбу, работу и херовую погоду, и игру, которая состоится на этих выходных. всё просто. всё пиздец как просто. и потом ханбин наклоняется, рука скользит по подбородку джэхёна, джэхён ему позволяет. это хорошо. ханбин хороший. он тёплый, спокойный и уверенный в себе настолько, что пульс джэхёна выравнивается, и на секунду он задумывается, что это действительно может сработать и помочь ему. потом рот ханбина опускается вниз, по линии его горла, и тело джэхёна застывает. это мгновенно, инстинктивно, вся его система напрягается, как будто в его голове сработала долбанная сигнализация. это просто неправильно. угол не тот, давление не то, руки ханбина держут его не так, как его держали ранее, и его губы не двигаются так, как джэхён хотел бы, чтобы они двигались, и его губы нажимают на кожу джэхёна, пробуя, но это не то же самое. джэхён полностью и бесповоротно облажался. он пробует, боже, он пробует. он наклоняет голову, заставляя тело расслабиться, хватаясь за рубашку ханбина, чтобы заземлиться в чём-то, похожем на реальность, похожем на норму, не похожем на донмина. но каждый раз, когда рот ханбина скользит по его коже, джэхён ничего не чувствует. никакого жара, никаких острых ощущений, никаких электрических волн. просто ничего. просто оглушительный рёв неправильно, неправильно, неправильно. ханбин определённо замечает, потому что останавливается и отстраняется, только чтобы посмотреть джэхёну в глаза. его брови чуть хмурятся. — ты в порядке? джэхён выдыхает через нос. он кивает, слишком быстро. — да. да, я в порядке. ханбин смотрит на него мгновение, затем осторожно спрашивает: — ты уверен, что хочешь этого? джэхён определенно не хочет этого сейчас. не с ханбином. не с кем либо ещё. но если он скажет нет, если он уйдёт сейчас, если он признается себе, что это не работает — что потом? что, блять, ему остаётся после этого? вот он и лжёт. — да. — его голос звучит напряженно, но этого достаточно. — я хочу. ханбин колеблется, потом кивает. — хорошо. — он вновь наклоняется. джэхён закрывает глаза и сжимает челюсти. сначала это не ощущается как что-то. доля секунды боли, прежде чем поток чего-то более глубокого, чего-то более тёмного, омывает его. тепло. движение чего-то под поверхностью кожи, медленное вытягивание крови из вен. джэхён ждёт, когда же его окончательно накроет. он ждёт волну, опьянение, всепоглощающее жжение, которое распространится по его телу, словно лесной пожар, и поглотит его так быстро, что он едва успеет ахнуть, прежде чем он потеряется в нём. но ничего не происходит. это не больно и не невыносимо. ханбин знает, что делает, в конце концов. он делал это раньше с другими, осторожно, точно, его руки неподвижны, когда они лежат на плечах джехёна. он не сжимает его слишком сильно, не впивается ногтями, не держит его на месте, как— он всё ещё ждёт, всё ещё надеется, что что-то произойдёт или его что-нибудь пронзит, и он наконец сможет насладиться тем, о чём он буквально просил. но никакие ощущения не наступают. тепло всё ещё приглушенное, тусклое, едва достаточное, чтобы заставить его дыхание сбиться. давление тела ханбина на его собственное — это в лучшем случае вес, не более, чем мёртвый груз. это вообще не похоже на то, что делает с ним донмин. его желудок скручивает, тошнота закручивается по краям его нервов. он пытается выдохнуть, сосредоточиться на чём угодно, но всё, о чём он может думать, это руки донмина на его коже, то, как он оставил бы метку из-за того, что сосал укус, который задержится на несколько дней, то, как он прижался бы достаточно, чтобы заземлить его, как будто это всё реально, что-то, чего он хочет. он чувствует это повсюду — глубоко в костях, в голове, везде, и это сотрясает его по швам. он крепко жмурится. пытаясь убедить себя, что это работает. притворяется. это жалко. после этого он сидит на краю аккуратно заправленной кровати ханбина (а не на дурацком узорчатом диване в квартире, на котором разбросаны грязные полотенца), полностью одетый, руки сжаты вместе так сильно, что костяшки побелели. он чувствует себя измотанным, словно кожа ему не подходит, словно тело отторгает его изнутри. он хочет выползти из себя, хочет прижать пальцы к своему горлу и разорвать, посмотреть, сможет ли он вырвать из него ту часть, которая была разрушена, ту часть, которую у него забрали. потому что им овладели. не ханбин. не принуждением, не словами, а чем-то более глубоким, чем-то нелепым. его перевоспитали, переделали, натренировали, как чертову собаку, чтобы он ожидал только одного, одного человека, одного прикосновения и ничего больше. он — дворняжка павлова, истекающая слюной при мысли о зубах донмина, жаждущая чего-то, чего он никогда не получит от кого-либо другого. «я просто думал, что всё зашло слишком далеко. нет. если кто и зашёл слишком далеко, так это я.» ханбин сидит рядом с ним, тихий, прежде чем спрашивает: — ты не должен отвечать, но... ты попросил это из-за кого-то другого, да? джэхён резко выдыхает, прижимая ладони к глазам. он не отвечает. ханбин не настаивает. он просто кивает, понимая, что джэхён напрягся. — я не буду спрашивать, кто, — он говорит, и в животе джехёна завязывается узел, ведь он благодарен ещё и потому, что он не хочет сейчас слышать имя донмина, ведь ханбин, конечно же, знает, что это из-за него. они ещё недолго молчат. затем ханбин, в своей глупой, бесконечно понимающей манере, добавляет: — как бы там ни было, я надеюсь, ты разобрался с этим. джэхён не может разобраться с этим. он просто поблагодарил его без всякого смысла, вернулся в их слишком тихую квартиру, ничего не сказал о новой метке прямо над ключицей, не объяснился, почему его собственное тело его отвергает, как будто что-то внутри него отчаянно пытается снова собраться воедино. он падает на кровать и пялится в потолок. он не спит. он просто думает, долго думает о том, как это должно было ощущаться, думает, как это было бы, если бы на этом месте был донмин. он думает о весе более высокого тела, об острых клыках, которые не стали бы сомневаться, о пальцах, которые оставили бы синяки, вместо того, чтобы дружелюбно его держать. он думает о том, насколько глубоко он болен, и как его болезнь усугубляет тот факт, что он всё равно этого хочет.

***

джэхён, конечно же, забывает об укусе. он не думает о нём, когда пялится на себя в зеркало ванной в субботу утром, чища зубы с полуприкрытыми глазами и неясной головной болью из-за нескольких часов дерьмового сна. он не думает о нём, когда он натягивает на себя кофту с воротником, который достаточно свободен, чтобы обнажить его горло, когда он двигается не в ту сторону. донмин, в конце концов, заглядывает в его комнату в тот день, устраиваясь на своё место в ногах на кровати джэхёна, как будто за последнюю неделю ничего не менялось, они просто сделают это, как всегда делали. как будто джэхён не видел выражения лица донмина, когда тот кончает. джэхён хочет верить в это. он пытается игнорировать узел, завязывающийся в животе, когда донмин наступает ближе, пульс стучит под кожей из-за грубого, тревожного ожидания. но они уже делали это, и он не собирается превращать это во что-то странное сейчас. первый признак того, что что-то действительно не так, — это то, как пальцы донмина колеблются на воротнике рубашки джэхёна. они всегда немного неловкие — руки донмина всегда немного неуклюжи, когда дело доходит до близости с джэхёном, — но на этот раз наступает пауза, от которой джэхён определённо напрягается. он не сразу понимает, что не так. он слишком сосредоточен на соприкосновении их тел, знакомом давлении, на том, как пульс подлетел ввысь, и он желает, ждёт. его пальцы чуть крепче хватаются за талию донмина, притягивая его ближе с намного меньшей осторожностью, чем обычно. он отклоняет голову, открывая всё для него, дыхание уже немного сбилось, предвкушение сворачивает его изнутри. зуд, потребность — его тело ждало этого. ждало с донмином. но он останавливается. не двигается. джэхён моргает, дымка в его мозгу рассеивается ровно настолько, чтобы под ней поселилось что-то холодное. донмин не двигается. его рука застыла на ключице джэхёна, где вырез его рубашки оттянут в сторону, а его взгляд устремлён на что-то прямо над ним. джэхёну требуется меньше секунды, чтобы понять. метка ханбина. она не свежая, просто отчетливый отпечаток зубов, изменение цвета на коже. но она такая яркая. джэхён забыл, или же он не позволял себе думать о ней, или о том, как это будет выглядеть, и что она будет означать, если донмин увидит. но теперь это большое и уродливое напоминание о том, что он сделал, и донмин смотрит на это, как будто это что-то оскорбительное, как будто он хочет соскрести это с кожи джэхёна. рот джэхёна открывается, полусформированное объяснение пытается найти подтверждение, пока его голос застревает в горле, но он не успевает ничего сказать, прежде чем донмин снова наклоняется. не отклоняется. наклоняется. и он кусает, прямо поверх метки ханбина. боль кратковременная, поглощённая тёплом, давлением, ощущением рта донмина на нём, его рук, надавливающих на плечи джэхёна, удерживающих его на месте. это хорошо, боже, это хорошо, это всегда хорошо, это намного лучше, чем с ханбином. его тело реагирует раньше, чем его мозг, пальцы сжимают ткань толстовки донмина, его дыхание выходит чем-то странным, близким к всхлипу. давление сильнее, чем обычно, просто слишком сильное — недостаточно, чтобы причинить боль, не совсем, но достаточно, чтобы оставить метку. как будто донмин пытается что-то переделать, вырезать его присутствие на коже джехёна и стереть всё, что было до этого. джэхён громко дышит, звук выходит из него, когда донмин убирает клыки и начинает сосать, руки непроизвольно сильнее обхватывают его бёдра. он знает, почему это происходит. но вокруг тишина, холодная и душащая, напирающая со всех сторон. и потом всё заканчивается. донмин не задерживается, когда отстраняется. он не прижимает язык к ране, чтобы выдавить последние пару капель, как обычно, не бормочет что-то дразнящее и самодовольное в кожу джехёна. он выпрямляется, вытирает уголок своего рта большим пальцем и тянется к полотенцу, которое принёс, движения быстрые. джэхён сглатывает, пытаясь заземлиться, смаргивая дымку со своего взгляда, когда смотрит, как донмин прижимает полотенце к его шее. его руки тверды, но отстранены, беспристрастны и полны тепла медсестры, работающей уже третью шестнадцатичасовую смену подряд. как будто он не делает ничего более, чем просто устраняет бардак. он даже не смотрит джэхёну в глаза. это удушающе. джэхён сглатывает, горло пересохло. — донмин.. — мы закончили. — донмин отвечает, обрывая его на полуслове. не озлобленно, не резко, просто всё заканчивает. он отстраняется, бросает использованное полотенце в корзину для белья и, после этого, уходит. джэхён сидит на кровати, пялится в стену и чувствует, как что-то отвратительное скребётся в его грудной клетке. он не должен идти за донмином, чтобы понять, что происходит следом. их дистанцирование начинается этой ночью. на следующее утро донмин уходит ещё до того, как джэхён проснётся. и на следующее утро. джэхён говорит себе, что всё надумывает. что он слишком на этом зациклился. что донмин просто занят, что он занят чем-то другим, что это не связано с ним. сначала джэхён пытается. тут комментарий, здесь подкол. вопрос, на который он уже знает ответ, просто чтобы донмин посмотрел на него. ничего не работает. донмин отвечает, когда надо, коротко и обрезано, но ничего больше. он не жестокий, но он исчезает, как приведение. как будто он уже ускользает, а джехён слишком глуп, чтобы это понять. он говорит себе, что ему все равно, и терпит полный провал. больше нет никаких подразнивающих касаний. никаких простых ночных разговоров. донмин больше не задерживается на кухне, не толкает джехёна в плечо мимоходом, не жалуется на его «ужасный» музыкальный вкус только для того, чтобы затеять ссору. он приходит домой после того, как где-нибудь проторчит весь ебаный день, уходит в свою комнату и остаётся там. его дверь остается закрытой. джэхён перестаёт замечать его носки с тупыми принтами на диване. перестаёт заставать его, развалившегося на ковре перед диваном и красящего ногти. джэхён ненавидит, как это грызёт его в тишине. ненавидит, как очевидно, что он — тот, кто всё испортил. снова. свежие метки на его шее заживают чуть больше, чем за полнедели. у него нет возможности показать или рассказать об этом донмину. он не уверен, что донмин хочет это видеть.

***

всё, что происходит потом, начинается с сообщения в групповом чате. сонхо, который в последнее время играет неудачную роль заводилы, отправляет текст: yeppi 😘😘: ребята ну когда мы собираемся устроить ночёвку у меня дома 🙁 sanghyuk: ты просто хочешь, чтобы мы все посмотрели wicked вместе с тобой… ты геюга yeppi 😘😘: НЕТ. unagi: мы будем смотреть интерстеллар в четвёртый раз yeppi 😘😘: вы можете заткнуться… beautiful creature: определенно интерстеллар sanghyuk: но сначала ведь в магаз? yeppi 😘😘: дааа в 6 вечера в субботу? джэхён перечитывает сообщения три раза, пока они продолжают переписываться и выбирать время встречи, прежде чем отложить телефон и провести руками по лицу. он уже знает, что донмин тоже прочитал чат. даже если они практически не говорили за последнюю неделю, их дела настолько пересекаются, что они всегда видят одни и те же уведомления в одно и то же время. джехён считает, что он может не присоединяться. может притвориться истощенным, притвориться, что у него болит живот, сказать, что он забыл. но это жалко — не говоря уже о том, как это очевидно. они давно не виделись друг с другом. если он не придет, они заметят. они все будут донимать его такими способами, что избегание встречи станет для него более болезненным, чем просто появление и последующее страдание. так что он приходит. донмин, конечно же, тоже. все шестеро встречаются возле продуктового магазина, флуоресцентный свет проливается на тротуар болезненно-желтым пятном. воздух свежий, машины проносятся мимо, слышен отдаленный гул разговоров, изредка издаётся рёв мотоцикла. джэхён засовывает руки в карманы, пальцы крепко сжимают ткань. чувство на шее его душит. — наконец-то, – унхак выдыхает, переминаясь на месте. — мы слишком долго вас ждали. — ты тоже опоздал, унхак, — донхён подмечает, получая смешок от санхёка и его игривый толчок локтём. вид их пары — непринужденной, невозмутимой — заставляет сердце джехёна слабо колотиться. донмин стоит рядом с сонхо, кивая, слушая что-то о новом студийном проекте. он выглядит как всегда. и звучит как всегда. если бы джэхён не знал произошедшего, он бы поверил в это. они вваливаются в магазин, жужжание лампочек делает помещение ещё ярче, ещё резче. джэхён задерживается возле отдела с закусками, водя пальцами по краю пакета с чипсами, но толком на него не смотря. он оглядывается как раз вовремя, чтобы увидеть, как донмин тянется за напитком в холодильнике, его профиль освёщен холодным светом. и тут его охватывает иррациональное, глубокое разочарование. каким образом он умудряется выглядеть настолько, блять, невозмутимым? джэхён уводит взгляд, берёт одну из пачек чипсов и кидает её в корзину в руках унхака. после того, как они расплачиваются за покупки, сонхо, забывчивый, как и всегда, мычит и говорит: — вы вдвоём начали часто проводить время вместе. у джэхён скручивает живот. донмин пожимает плечами, делая глоток своего напитка: — не то чтобы. джэхён выдавливает из себя смешок, но выходит нелепо. он сжимает ладони в карманах, ногти впиваются в кожу. краем глаза он замечает, как санхёк и донхён обмениваются взглядами — быстрыми, едва заметными, словно понимают, что что-то не так. донмин смеётся над чем-то, что сказал унхак, голова чуть отгибается назад, глаза сжимаются от изумления. кажется, с ним всё в порядке. кажется, он не старается выдавливать из себя что-то. джэхёна тошнит. он, на самом деле, не может этого сделать сейчас, ведь они уже направляются в квартиру сонхо. джэхён один раз ловит взгляд донмина на себе. только один раз. во второй раз, когда их глаза встречаются, донмин отворачивается. кажется, будто донмин вовсе и не хочет на него смотреть. все разговаривают, смеются, но сейчас это звучит как фоновый шум. он не может сосредоточиться, не может дышать из-за внезапной скованности в груди, пульс колотится под кожей. что-то внутри него сжимается, острое и шипастое, разрезая его лёгкие, затрудняя дыхание. он засовывает руки глубже в карманы, ногти впиваются в ладони. идёт дальше. он не знает, каким образом собирается пережить остаток ночи в таком состоянии. как-нибудь переживёт. остальной путь до дома сонхо остаётся в тумане. он едва чувствует холодный воздух, покусывающий его кожу, отдалённо слышит бормотание остальных. он не смотрит на донмина. он не думает, что справится с этим. когда они заходят вовнутрь, прохлада меняется на тепло и прилипает к его одежде. в воздухе витает запах чего-то смутно маслянистого — вероятно всего, попкорн из микроволновки. кто-то смеётся, звук отдалённый, как будто он под водой. джэхён вздыхает, медленно и обдуманно, заставляя себя собраться. сосредоточься. веди себя, как обычно. квартира теплая, наполненная тихим мычанием разговоров и время от времени звуками шуршания пачек чипсов. сонхо держит пульт, листая фильмы на экране с лицом, будто он принимает решение жизни и смерти. унхак растянулся на полу, голова лежит на его руках, пока его глаза бегают с джехёна на донмина с вопиющим любопытством: — почему вы так странно себя ведёте? джэхён, только глотнувший свой напиток, давится. он кашляет, шипит, машет рукой, как он надеется, показывая пренебрежение: — что? мы... мы в полном порядке. донмин, сидящий на другом конце дивана, как будто джэхён — это какая-то зараза, даже не моргает. просто делает глоток своего напитка, как будто весь этот разговор его нисколько не касается. — ну, не знаю, — унхак говорит, подпирая подбородок ладонью. — вы весь вечер какие-то странные. джэхён заставляет себя усмехнуться, получается немного надрывно: — ты это себе надумал. унхак смотрит на него с подозрением: — ты говоришь так, будто врёшь. — я не вру. — теперь ты ещё сильнее звучишь так, будто врёшь. сонхо, всё ещё листающий фильмы, фыркает: — он прав, джэхён-а. джэхён бросает на сонхо предательский взгляд, но это не имеет значения. урон уже нанесён. унхак ухватился за эту тему с той неутомимой энергией, которая свойственна самому младшему в группе друзей, состоящих из неблагополучных молодых парней. донхён, всегда наблюдательный, бросает быстрый взгляд между джэхёном и донмином, прежде чем тихо выдохнуть. санхёк, раздражающе удобно устроившийся на коленях у донхёна, лишь приподнимает бровь, но ничего не говорит. — окей, но, — унхак, не отступая, продолжает, — что-то случилось? джэхён проваливается. он чувствует, что донмин намеренно не смотрит на него, словно даже простое признание его присутствия сейчас потребовало бы слишком много усилий. его пульс стучит в горле. ему нужно, чтобы унхак как можно скорее слез с этой темы. — нет, — он отвечает, немного торопливо. — ничего не случилось. мы в порядке. в полном порядке. унхак хмурится. — это именно то, что должен сказать человек, у которого не всё в порядке. донмин-хён, ты что-нибудь скажешь? джэхён громко выдыхает, проводя руками вниз по лицу: — унхак-а... перед тем, как закопать себя ещё глубже, на лице донмина мелькает мимолётная эмоция, которая тут же сменяется безразличием. и затем он говорит: — я не понимаю, о чём ты говоришь. – он отвечает, голос спокойный, незаинтересованный. — это джэхён — тот, кто странно себя ведёт. вот как донмин это говорит. непринуждённо. легко. совершенно отстранённо. джэхён — просто какой-то парень, просто ещё один человек в комнате, и последние несколько месяцев вообще ничего не значили. джэхён сильнее сжимает свой стакан, костяшки белеют. он выдавливает из себя смешок, но звучит так, будто лёд трескается под слишком резким шагом. — верно. ты ведь абсолютно в порядке. донмин поднимает бровь, склоняя голову на несколько раздражающих градусов, как будто бросая вызов джэхёну, чтобы тот сказал что-то еще. — именно так. джехён резко и наигранно смеётся через нос, сжав челюсти: — конечно. санхёк и донхён обмениваются взглядами. унхак, у которого, кажется, нет абсолютно никакого инстинкта самосохранения, смотрит на них так, словно наблюдает за разворачивающейся в прямом эфире драмой, и он глубоко вовлечён в происходящее. — ладно, давайте просто посмотрим фильм, — сонхо вмешивается и долистывает до «интерстеллара». но джехён его даже не слышит, потому что донмин, словно предыдущего выпада было недостаточно, тупо бормочет себе под нос: — не моя вина, что ты не справляешься. джэхён краснеет. — что за хуйню ты сказал? донмин наконец-то переводит на него взгляд, медленно и преднамеренно, как будто ему без разницы на всё это. — ты меня услышал. джэхён чуть наклоняется вперёд, ставя свой напиток на стол намеренно громко. — ты повторишь это? — зачем? чтобы ты опять мог сыграть жертву? рука сонхо на пульте сжимается, и он отворачивается от экрана. донхён слегка выпрямляется, его большие глаза бегают между ними, а санхёк хмурится. руки джэхёна крепко обхватывают бедра. он мог бы продолжать в том же духе, мог бы выбросить что-нибудь поострее, мог бы по-настоящему наброситься, но прежде чем у него появляется такая возможность, санхёк вздыхает: — хватит, — санхёк, в конце концов, говорит, голос твёрдый. — не здесь. не знаю, что между вами происходит, решайте это не здесь и не сейчас. донмин закатывает глаза, откидываясь на спинку дивана, выглядя полностью незаинтересованным, но джэхён видит напряжение в его плечах, то, как его пальцы чуть поджимаются, прежде чем обхватить его рукав. он заставляет себя сесть к нему спиной, но его кровь всё ещё бурлит под кожей. он больше не смотрит на донмина на протяжении всего фильма. он пытается сосредоточиться на экране, напоминая себе, что он здесь со своими друзьями, и эта ночь должна быть весёлой. фильм ебануто долгий. только сонхо может выбрать трёхчасовой фильм. но он знает, что уже испортил атмосферу, разогнав ссору с донмином, и из-за этого ужасно себя чувствует. с одной стороны, он не может отпустить это просто так. не тогда, когда донмин продолжает вести себя так, будто всё между ними ничего не значит. как будто джэхён ничего не значит. наконец наступают титры, но джехён всё ещё кипит, в его голове бесконечный цикл из каждого взгляда, каждого укола, каждого ебаного момента, который привёл к этому беспорядку. кто-то потягивается, диван скрипит под движущимся весом. сонхо бормочет что-то о том, что фильм — шедевр, и унхак ворчит о его длине. они движутся — стоят, выкидывают обёртки от снеков, тянутся к курткам. логично, что джехён должен оставаться на месте и ждать, но его тело движется на автопилоте, следуя за остальными к двери. когда кто-то приоткрывает её, в квартиру проникает холод снаружи, и от контраста с тёплом у него пробегают мурашки по спине. ну, он мог бы задержаться в квартире сонхо ещё на пять минут, дав донмину уйти первым. мог бы взять ещё один напиток из холодильника, мог бы ещё недолго пожурить унхака за его бессвязные жалобы на драму в старших классах, мог бы сделать что угодно, чтобы избежать возможности выйти с донмином одновременно. но нет. конечно же, нет. он бы вызвал подозрения, если бы держался от него подальше. и вот они идут в одном направлении, шагают к своей квартире, молча. джэхён может чувствовать донмина рядом с собой, плечи напряжены, он периодически резко вдыхает через нос, будто бы всхлипывает, его руки постоянно двигаются и сжимаются в кулаки, словно он что-то сдерживает. это означает, что джехёну либо придётся в течение следующих пяти минут притворяться, что донмина не существует, либо он может позволить своему рту двигаться быстрее, чем своему мозгу: — да боже, — джэхён фыркает, резко поворачиваясь. — если у тебя есть, что сказать, то, блять, скажи это. донмин, шагающий на пол шага позади него, даже не замедляется. он просто сует руки поглубже в карманы худи и проходит мимо его, выражение лица пустое. — что я должен говорить? у джэхёна сжимается челюсть. — не знаю, ты бы мог рассказать, почему ты ведёшь себя так, будто не существуешь в квартире, а теперь хамишь мне на людях. донмин вздыхает, резкий звук без эмоций. — ты драматизируешь. джэхён практически хохочет, но не может, потому что безумно зол, и если он засмеётся, это будет звучать совершенно неправильно. — оу, это я драматизирую? ты обращаешься со мной так, будто я рассадник чумы. донмин, наконец-то, перестаёт идти, поворачиваясь настолько, чтобы прицепиться к джэхёну взглядом. его эмоции на лице неразборчивые, и его челюсть сжата, плечи напряжены. — ты ходил к ханбин-хёну. джэхён спотыкается, всего на секунду. достаточно, чтобы он успел осознать: донмин заметил, кто это, и ему было не всё равно. что-то сжимается в животе. он даже не знает, что это — злость, вина, или отвратительный коктейль из этих чувств, но это заставляет его дышать резче и короче, его руки сжимаются в кулаки. — ты серьёзно? мы не то чтобы в каких-то эксклюзивных отношениях. челюсть донмина дёргается. теперь джэхён окончательно безрассуден, даже несмотря на то, что в его груди скручивается что-то острое и ужасное. — я пытался понять, будет ли это то же самое, если он укусит меня вместо тебя— — то же самое? что ты вообще несёшь? — донмин обрывает его, возобновляя шаг, голос резкий, как будто он уже знает ответ и хочет, чтобы джэхён его произнес. джэхён громко сглатывает и ускоряется вслед за донмином. это не было тем же самым. это не было ничем. это было пустотой, и ошибкой, и бессмыслицей, и это просто заставило его чувстовать, будто он разваливается изнутри. но он не хочет этого произносить. это подстегнёт донмина. так что, вместо этого, он просто оглядывает его взглядом. — что это значит для тебя? донмин усмехается, качая головой. — ничего не значит. — правда? потому что ты, блин, ведешь себя именно так, будто что-то значит. теперь донмин по-настоящему останавливается. джэхён практически спотыкается от резкой остановки и едва успевает остановиться, прежде чем врезаться в него. они стоят под уличным мерцающим фонарём, пустая улица тянется во всех направлениях, вокруг них холодная и пронзительная ночь. джэхён продолжает, повторяя тоже самое. — позволь мне закончить. я пошёл к ханбин-хёну, потому что хотел понять, будет ли это тем же самым. увидеть, вдруг... — он останавливается, тяжело дыша. лицо донмина каменеет. — оу, так вот чем это было? ебучий научный эксперимент, как в средней школе? джэхён тяжело выдыхает, проводя рукой по волосам. — я не про это— — нет, я всё понял, — донмин выдаёт короткий, невесёлый смешок, делая шаг назад, будто присутствие джэхёна удушает. — ты хотел понять, будет ли это тем же самым. и? джэхён сжимает челюсть до боли. — ты не хочешь знать ответ. губы донмина складываются в тонкую полоску. — конечно. потому что это было тем же самым. джехён вскрикивает: — не было. голова донмина наклоняется вбок, взгляд напряжён, будто он ищет подвох. — тогда в чём, блять, твоя проблема, хён? — проблема... — голос джэхёна ломается, и он в самом деле на грани того, чтобы заплакать, не так ли? жар становится сильнее в области глаз и разочарование в груди обжигает. глаза жжет, но он не позволит слезам литься, ведь это не что иное, как ярость, всё его тело борется с ним же, пытаясь сдержаться. донмин наблюдает за ним, он всё ещё так сдержан, что у джэхёна трясутся руки. он с силой вытирает глаза. — проблема в том, что ты ведёшь себя так, как будто я нихуя для тебя не значу, — джэхён отвечает, голос плаксивый и дрожащий. на лице донмина проскакивает чувство, что-то опасное мелькает в его глазах. — может, не значишь. из джэхёна выходит смешок, он усиленно моргает, его зрение продолжает затуманиваться. — ты врёшь. ты не можешь делать вид, будто та ночь ничего не значила. я просто хотел убедиться, что не испортил всё между нами! я не знал, чего ты хочешь, донмин! я не думал, что тебе будет не плевать! ноздри донмина раздуваются, и он делает шаг вперёд, глаза горят. — так мило слышать от тебя. ты сказал, что не знал, что мне не плевать, но не сказал, что ходил к ханбину. ты просто сделал это, будто это не имеет значения. — потому что я не знал, как ещё разобраться с этим! я не знал, важно тебе это или нет! донмин усмехается, отводя взгляд, будто пытается собраться, но его руки превратились в кулаки. — верно. потому что ты ебаный трус. джэхён делает шаг вперёд, глаза горят. — а ты ебаный мудак. донмин не отступает. — ты правда не понимаешь, не так ли? — он поворачивается к нему лицом к лицу, руки крепко обхватывают грудь. его голос низкий, отточенный, но в нём есть что-то сырое и изношенное. — ты — тот, кто сам сказал, что перешёл границы. ты сам сказал, что это не моя вина. живот джэхёна сжимается. донмин, без капли сомнения, продолжает: — ты — тот, кто наговорил всё дерьмо той ночью. называл меня деткой, говорил, что я красивый. ты сделал всё, чтобы это выглядело так, будто это что-то значит, а потом вёл себя, как будто это, блять, было ошибкой, и ушёл к ханбину, будто ты ничего не делал. — я никогда не говорил, что это было ошибкой, — лицо джэхёна горит. — ты и не должен был. ты заставил меня поверить, будто это было значимо. — голос донмина негромкий, но он режет джэхёна похлеще ножа. — а потом ты всё порвал, будто это не было ничем. джэхён мотает головой, его стук сердца настолько громкий, что он слышит его в своих ушах. — я не... донмин смеётся, горько и пусто. — да? тогда что же ты, блять, пытался сделать? джэхён дышит слишком быстро, всё его тело трясётся от силы, которая вырывается из него наружу. — я пытался не потерять тебя. донмин выглядит так, будто его застали врасплох, как будто его пихнули. — тогда почему ты оттолкнул меня? что-то взрывается внутри джэхёна. — потому что я не знал, как удержать тебя! донмин замирает, выражение его лица нечитаемо. джэхён с трудом сглатывает, его дыхание становится прерывистым. затем донмин трясёт головой, усталость тенью ложится на его лицо. — ты невозможный. у джэхёна всё сжимается в груди. он шмыгает носом, голос дрожит: — в чём твоя, блять, проблема? губы донмина кривятся в какой-то безрадостной гримасе. — почему тебе не плевать? джэхён перестаёт дышать на секунду, будто его ударили в живот. его руки дрожат, ногти впиваются в ладони, и что-то невозможно громкое стучит у него в ушах, ведь— блять. блять, блять, блять. ему настолько не плевать, что он вот-вот, возможно, умрёт. донмин смотрит на него долго и напряжённо. потом, без сомнений, он разворачивается и уходит. джэхён стоит здесь, застыв, его дыхание всё ещё слишком быстрое, слишком резкое. он смотрит, как спина донмина исчезает вниз по улице, его сердце стучит в рёбрах, его живот сжимается во что-то колкое. и, позже, он, наконец-то, поворачивается в другом направлении и тоже уходит.

***

тишина в квартире теперь висит, как болезнь, густая, тяжёлая и гноящаяся. джэхён в бешенстве от этого. теперь кажется, будто холоднее, чем обычно, теперь даже звук его дыхания такой громкий в месте, которое они легко разделяли ранее. донмин просто существует здесь, как приведение, в тех же комнатах, неприкасаемый и не касающийся в своём существовании. они просто бродят мимо друг друга с болезненным расстоянием, никогда не оказываясь на кухне в одно и то же время, никогда не оказываясь слишком близко друг к другу в коридоре, никогда не смотря друг на друга. это осторожное, обдуманное избегание, которое всё истощается с каждым божим днём. это хуже, чем тишина после укуса ханбина. это хуже, чем что-либо ещё. так что джэхён делает то, на что он способен, когда всё настолько невыносимое — он саморазрушается. всё начинается понемногу. пару пропущенных обедов, ведь он не может заставить себя готовить на той же кухне, что и донмин. пару пропущенных будильников, ведь в чём смысл просыпаться рано, если он всё равно почти не спит? его тело уже достаточно изношено из-за стресса, из-за экзаменов и ебучих ломок от укусов, или как это ещё назвать, так что не проходит много времени, прежде чем он чувствует, что опустился на дно. футбольные тренировки проходят отвратительно. его тренер замечает, какой он вялый, как небрежно он работает ногами, как легко теряет фокус. дополнительные круги, которые он заставляет себя бегать после тренировки, не компенсируют ничего. он играет дольше, остаётся дольше, напрягается больше, пытаясь избавиться от постоянного гудения разочарования в голове, но ничего не помогает. он продолжает разрушаться. он всё ещё слышит голос донмина в своей голове, резкий, неумолимый: «ты ебаный трус». возможно он и правда самый ебаный трус во всём мире, потому что не смотря на молчание, на ссору, на тот факт, что донмин больше ничего не хочет иметь с ним, он всё ещё хочет вжаться в донмина, склонить голову вбок, обнажить горло и умолять. это жалко. его тело зудит. в голове постоянно жужжат мысли, мозг переполнен и в то же время очень пуст. он постоянно ловит себя на том, что подглядывает за донмином краем глаза, как изголодавшееся животное, ожидающее того, чего не произойдет. ему интересно, проходит ли донмин через то же самое. джэхён, конечно, не узнает это он него непосредственно, донмин едва ли обращает на него внимание, за исключением того, когда это действительно необходимо. но он слышит об этом от других людей. от мемберов группы донмина, когда сыин, другая вампирша и их ритм-гитарист внезапно пишет ему в личку: yooncherry: привет. донмин в норме? yooncherry: наверное не мне тут что-то говорить но он какой-то странный в последнее время джэхён пялится на сообщения и нервно меняет положение на диване, размышляя как ему, чёрт побери, ответить. _myungjae: в каком смысле странный? yooncherry: хз просто что-то не так. он не приходит на репетиции yooncherry: а недавно он взъелся на джинсу вообще без причины _myungjae: оу yooncherry: выж близки да? знаешь может что-то случилось?? джэхёну хочется рассмеяться. что-то случилось – это ебать какое преуменьшение. _myungjae: мы поссорились yooncherry: охххххх это многое объясняет джэхён вздыхает и потирает лицо. _myungjae: прости если он ведёт себя как мудак ссора была серьёзная yooncherry: да он всегда так или иначе мудак так что всё в норме yooncherry: но сейчас хуже он как будто правда злится _myungjae: ага затем наступает длинная пауза. джэхён планирует закрыть приложение, но сэын снова начинает печатать. yooncherry: ты в норме? джэхён медленно вздыхает. в груди, словно яд, разливается чувство вины. ага, он знает конкретную причину того, почему донмин так себя ведёт. он знает, что он – и есть причина. но признаться в этом не может. _myungjae: ага просто стресс от учёбы yooncherry: точно джэхён смотрит в экран. вот здесь стоит закончить разговор, дать ситуации утихнуть. но вместо этого пальцы начинают набирать текст до того, как он себя останавливает. _myungjae: хз кажись я ебать как облажался сэын отвечает не сразу. но когда отвечает, делает это ещё аккуратнее. yooncherry: хочешь об этом поговорить? джэхён сглатывает, кидает взгляд на закрытую дверь донмина. ему хочется. немного. но как начать это разговор? как рассказать, не говоря: «думаю, я разрушил единственное, что имело для меня значение», не втягивая бедную сэын в то, что её делом совсем не является? _myungjae: не всё норм я не хочу тебя в личные дела ввязывать _myungjae: нужно было просто выговориться yooncherry: ну если это поможет не думаю что донмин тебя ненавидит или чтото такое лол джэхён не знает, помогает ему это или нет. внутри всё гноится, застревает под кожей, скручивается всё туже каждый раз, когда они проходят мимо друг друга в тишине, каждый раз, когда донмин отказывается смотреть на него. одним вечером джэхён приходит позже обычного с тренировки, тело ноет, настроения нет. его одежда влажная от пота и впоследствии леденящая из-за холодного ветра, волосы липнут ко лбу, и он просто хочет упасть на кровать и на пару часов притвориться, что его жизнь не превратилась в беспорядок. донмин не спит. он сидит на диване, делает что-то, что он делает только тогда, когда джэхёна нет дома, обернутый в плед, смотрит сериал по телевизору. в руках у него кружка чая. не та, которую он использует под кровь, эта ярко-синяя. картина знакомая, джэхён видел её сто раз до этого, и это должно умиротворять. но его живот сжимается. донмин не обращает на него внимания, когда он заходит в комнату, но глаза скользят по шее джэхёна. джехён замирает, сжимая ремешок сумки ещё крепче. его не кусали несколько недель. донмин его не кусал. никто его не кусал. метки уже давно потускнели, кожа гладкая, нетронутая. донмин вздыхает, мягко и практически неслышно, и джэхён абсолютно не знает, что это означает. облегчение? разочарование? что-то абсолютно другое? он не спрашивает. он просто проходит мимо и растворяется в своей комнате. на следующий день из группового чата приходит уведомление. сообщение от санхёка. sanghyuk: привки группа донмина играет в баре в субботу давайте поддержим нашего тэняни джэхён пялится в телефон. сообщение простое. привычное. санхёк ведёт себя как обычно, как всегда сплочает группу, искажает сценическое имя донмина, написав его в милой форме. но в момент, когда он читает это сообщение, что-то скребётся внутри, впиваясь острыми концами в его ребра. ему должно быть похуй. джэхёну стоит проигнорировать. он может выключить звук с чата, бросить телефон на стол и жить свою привычную жизнь как нормальный, здравомыслящий человек. вместо этого он постоянно перечитывает сообщение. вновь. и вновь. донмин избегал его, это очевидно, но он занимался чем-то ещё вне квартиры. он ходил на практики. готовился к выступлению. у него была целая жизнь вне этого бардака, люди доверяют ему, а джэхён... джэхён провёл последние несколько недель, пожирая или отвлекая себя, думая, что любое малейшее дистанцирование происходит из-за него. укол вины потихоньку начинает постукивать у него в голове. потому что, если рассуждать логически, кем он вообще был, чтобы представлять себя центром вселенной донмина? конечно, всё это было напряжённым, конечно, они думали, что это что-то значит, но это не означало, что донмин прекратил своё существование вне ситуации с джэхёном. от этой мысли ему становится дурно. неделя проходит как в тумане. он никому об этом не говорит, не признаётся, что слишком много об этом думает. он продолжает топить себя в других вещах, притворяется, что всё в норме, но эта мысль не отпускает. она остаётся с ним, липкая, долготечная и удушающая. и вот, каким-то образом, наступает суббота. джэхён даже не помнит, чтобы принимал решение прийти. он просто снова просматривал сообщение, когда входная дверь захлопнулась за донмином и его чехлом с бас гитарой, и потом, через неделю, он уже здесь, прокладывает себе путь через маленький, но набитый танцпол, ему жарко от количества тел, жмущихся к нему. бас из динамиков, музыка перед выступлением группы, гул в его груди, заставляющий дребезжать кости, и на секунду он задумывается, не ошибка ли это. следом он замечает донхёна в толпе. донхён, кому блестящий шиммер на скулах и подводка достались, несомненно, от сонхо, потягивает напиток, лениво оглядывая толпу, словно ждёт кого-то. когда его взгляд цепляется за джэхёна, что-то меняется в его лице на секунду. изумление, возможно, или молчаливое понимание. но он не акцентирует на этом внимание — просто поднимает напиток в приветствии, пока джэхён расталкивает себе путь. — ты храбрый, что пришёл, хён, — комментирует донхён, как только джэхён оказывается в пределах слышимости. — ну, да, — джэхён вздыхает, проводя рукой по волосам. ему нечего добавить. донхён мычит, не впечатленный, но не давит. вместо этого он чуть наклоняется, голос звучит чуть громче, чем гул разговора, когда музыка затихала: — иногда дела ухудшаются перед тем, как стать лучше. джэхён хмурится. — что? донхён медленно делает глоток своего напитка, глаза пробегают от плеча джэхёна по направлению к сцене. — или они совсем не улучшаются. иногда они просто меняются. джэхён не понимает. — донхён-а. что за хуйня? донхён лениво пожимает плечами, выглядя уж слишком самодовольно очевидным замешательством джэхёна. — ты поймёшь. и, прежде чем джэхён успеет задать вопросы, он хлопает его по плечу и исчезает в толпе, уходя к санхёку и другим. джэхён выдыхает, расправив плечи, будто мог бы стрясти с себя этот диалог. у него едва есть время всё это обдумать, прежде чем свет тускнеет. по толпе пробегает волна. энергия меняется, нарастает. разговоры стихают, превращаясь в некое предвкушение, люди приближаются к сцене. звучит первый акорд. джэхён забывает, как дышать. донмин делает шаг вперёд, под освещение, будто был создан для этого. нельзя сказать, что джэхён не видел этого раньше. он был здесь с самого начала, с того момента, когда донмин был каким-то парнем/соседом-вампиром/знакомым с гитарой и большими мнениями о теории музыки и альбомах oasis. он десятки раз видел, как донмин играет, наблюдал, как из маленьких концертиков в дешёвых барах он вырос до... ну, средних концертов в нормальных барах. но его игра никогда не перестаёт так поражать. как удар под дых, выбивающий его из колеи. донмин выглядит отлично, одетый в чёрную одежду, которую специально готовил для выступлений, его макияж чуть размазан, только для того, чтобы создать ощущение опасности. губы накрашены приглушённым, тёмным цветом, глаза зорко сверкают под светом софитов. у него тот самый взгляд — тот, который сводит людей с ума, заставляет толпу сжиматься, а лицо джехёна становится ужасно горячим. и его клыки, они блестят, когда он поёт, его губы складываются в слова с уверенностью, заставляющей живот джэхёна сжиматься. пальцы в кольцах танцуют на струнах баса, невероятно ловкие. музыка громкая, вибрирует сквозь рёбра джэхёна, но его глаза сосредоточены на донмине, на том, как он двигается — плавно, легко, как будто бас — это просто его продолжение. и, вдруг... он просто осознаёт, что, в каком-то смысле он, возможно, и правда любит донмина. мысль приходит ниоткуда, проскальзывает так естественно, что чуть не выбивает ему воздух из лёгких. он любит его. когда это, блять, произошло? когда это начало его так разъедать? когда появилось ощущение, будто это его раздавливает? его мозг пытается найти логику, какую-то структуру, чтобы сдержать это, но всё, что он находит, — это обрывки всех случаев, когда он пытался игнорировать это, убеждая себя, что это всего лишь укус, всего лишь напряжение, всего лишь доза чего-то химического. когда он снова и снова искал то же самое чувство, но только с донмином. его мучения, когда донмин отстранялся, как его сердце болело из-за дистанции, как от отказа, как он пытался заменить её и терпел такую эффектную неудачу, что ему становилось плохо. то, как донмин смотрел на него после той ночи — после того, как он целовал его, внося значимость всему этому, после того, как он шептал все эти вещи, которые не должны были стать бессмысленными. как донмин поёжился, когда джехён попытался вернуть его обратно. ох, джэхён думает, что что-то пустое оседает у него в груди, ох. донмин чуть поворачивает голову, его взгляд скользит по толпе, и на одну ужасную, выворачивающую наизнанку секунду джэхён думает, что он смотрит на него. у него перехватывает дыхание. он чувствует, будто прирос к этому месту, абсолютно исчез, как будто донмин смотрит через него, может слышать каждую мысль, пульсирующую у него в черепе. но взгляд донмина проскальзывает мимо, к кому-то другому, к чему-то другому, и момент исчезает. джэхён дрожаще выдыхает, руки сжимаются в кулаки. он так облажался. он даже половину песен не запомнил. не до конца, в любом случае. музыка продолжает играть, толпа продолжает двигаться, но он чувствует, будто его мозг обездвижили, слова сливаются в непонятную мешанину. он едва понимает несколько последних песен, едва слышит последние аккорды, прежде чем свет на сцене утихает и группа исчезает со сцены. в момент, когда донмин уходит со сцены, джэхён чувствует, будто вновь может дышать. и вдруг его поражает реальность. выступление закончилось. люди выходят, голоса громкие, тела проползают мимо него, и джэхёну тоже стоит идти, ему стоит сбежать отсюда, прежде чем кто-то (донмин) увидит его, но его ноги вялые, голова отяжелела. его сердце всё ещё стучится об ребра, слишком сильно, слишком сильно. где-то среди этого хаоса, — возможно, это донхён, — ему дают воду с ухмылкой, словно он знает что-то, чего не знает джэхён, но джэхён бормочет какое-то оправдание, что-то о том, что ему нужен свежий воздух, и выталкивается из зала. на улице холодный ночной воздух ударяет его по лицу, оживляя. в каком то смысле это помогает. не до конца, ведь его мысли всё ещё в беспорядке, не тогда, когда он знает, что донмин всё ещё внутри, знает, что он, наверное, собирает свои вещи или разговаривает с работниками бара, или с участниками своей группы, или делает что угодно, но не думает о джэхёне. джэхён проводит рукой вниз по лицу. ему нужно сбежать отсюда, уйти домой, поспать, забыть, что это вообще когда-то происходило... — эй. живот сводит. джэхён оборачивается, и он стоит здесь. донмин, он стоит в нескольких шагах, капюшон худи натянут на голову, остатки его макияжа всё ещё размазаны под глазами. волосы, выглядывающие из-под капюшона, торчат от того, что он постоянно трепал их под светом прожекторов. он устал. уже не похож на того человека, что с лёгкостью управлял толпой как вокалист и басист, теперь он тот донмин, которого джэхён действительно знает. тот, которого джэхён никогда не видел вне его правил. джэхён открывает рот, но оттуда ничего не выходит. донмин протяжно выдыхает, засовывая руки в карманы. его взгляд скользит мимо джэхёна, словно он раздумывает, не уйти ли ему просто так. но затем, спустя мгновение, он кивает в сторону улицы. — пойдём. джэхён просто идёт за ним. никто не говорит. напряжение, что висело между ними неделями, уже не то, что прежде. теперь это что-то другое, что-то более тихое. возможно, истощение. смирение. он поглядывает на донмина краем глаза. он выглядит… измождённым. его плечи не так расправлены, как обычно, даже несмотря на то, что единственное оборудование, которое они не таскают в фургоне, — это бас-гитара, перекинутая через его спину, его взгляд проходится по нему, но не может сосредоточиться на чем-либо. нелепо то, как хорошо он выглядит. особенно вот так. джэхён ненавидит это. а может не ненавидит. вот в этом-то и вся проблема, полагает он. он вздыхает, засовывая руки в карманы куртки, не отрывая взгляда от земли. — ты сегодня очень хорошо выступил. сначала донмин не реагирует. но, чуть погодя, он отвечает, низко и устало: — ага. джэхён борется с желанием закатить глаза. — это был комплимент. донмин уклончиво мычит. — прозвучало как простое наблюдение. — отвали. на губах ухмылка, едва заметная. она тут же исчезает. снова тишина, но уже не такая удушающая. джэхён откидывает голову, устремляя взгляд в небо. в городе слишком много светового загрязнения, чтобы увидеть звёзды, но он всё ещё разыскивает их, тупая привычка, которую он никак не перерастёт. всё ощущается таким большим и маленьким одновременно. его кожа кажется натянутой, мысли сликшом громкими. ему хочется что-то сказать. он просто не знает, что говорить. донмин опережает его. — почему ты пришёл? джэхён не отвечает сразу. ему стоило бы ожидать этого вопроса, но он всё равно застаёт его врасплох. он сглатывает, зажимаясь, прижимая язык к щеке во рту. — я не знаю. донмин фыркает. — враньё. джэхён вздыхает, проводя рукой по лицу. — я не... — он останаливается. челюсть сжимается. он пытается вновь. — я не хотел не быть там. донмин ничего не говорит, но джэхён чувствует, что он смотрит. чувствует вес его взгляда, прикованному к лицу. он продолжает смотреть с пол. нужные слова здесь, царапают горло внутри. он даже не уверен, какие именно, ведь всего слишком много, и всё накапливалось и накапливалось, накладывалось друг на друга с каждым укусом, каждой ссорой, каждым моментом, который привел их сюда. он немного устал. от всего этого, от себя, от попыток притворяться, будто он не знает, что именно не так между ними. — я пошёл к ханбину не потому, что хотел его, — он говорит, в конце концов, и его голос тише, чем ему хотелось бы, но он тверд. — я пошёл к нему, потому что хотел понять, только ли ты заставляешь меня так себя чувствовать из-за укусов. шаги донмина замедляются. он не остнавливается, но джэхён чувствует изменение. — ага. ты уже это говорил. и? джэхён выдыхает, медленно и размеренно. наконец он поднимает взгляд на донмина, пристально смотрит на него и видит, что тот уже смотрит на него в ответ. его глаза глубокие, и в них есть что-то, с чем джэхён не знает, как справляться. — и только ты заставляешь меня так себя чувствовать. плечи донмина слегка сдвигаются вперёд, и джэхён смотрит так, словно они удерживают ответы на все вопросы, или вот-вот подскажут ему, что нужно сказать дальше. джэхён сглатывает, его теперь его голос более грубый: — я не знаю, когда захотел большего. — он издаёт короткий выдох, это не совсем смех, а скорее облегчение. — я не знаю, в какой момент захотел, чтобы всё было по-другому. когда это было больше не про укус, а про... — он обрывает себя на полуслове, челюсть сжимается и разжимается, пока он пытается подобрать слова. — я просто... начал хотеть тебя. теперь это было про тебя. не про момент, когда ты меня кусаешь, но тогда было легче притвориться, что это именно так. донмин всё ещё ничего не говорит, но что-то меняется в его выражении лица. джэхён продолжает, сердце стучит в глотке: — и всё становилось только хуже. я не просто хотел, чтобы ты был рядом. я хотел тебя целиком. я хотел, чтобы ты был только моим, и хотел, чтобы ты тоже этого хотел. и я, ну, испугался этого. донмин вздыхает, практически беззвучно: — думаешь, я не знал? — его голос звучит ровнее, чем ожидает джэхён, в нём есть нотки резкости, почти смирения. — думаешь, я не почувствовал этого? у джэхёна перехватывает дыхание. — донмин... — я чувствовал это целый год, — признание звучит тихо, но но работает, как удар наковальни. — и я ждал. ждал, когда ты сделаешь шаг вперёд. джэхён чувствует, что внутри него что-то ломается, но есть ещё что-то... что-то всё ещё дрожит в его измученном теле. надежда. его тон становится нерешительным и осторожным. сказать что-то не то — значит снова всё разрушить: — ну... мы можем перестать ссориться? — он чешет свою шею. — мы можем просто... вернуться к нормальной жизни? донмин хмыкает, взгляд ускользает, прежде чем встретиться с глазами джэхёна вновь. он не выглядит озлобленным. он просто устал. — мы не вернёмся к нормальной жизни. потому что, — он намеренно не даёт джехёну ответить и неопределенно водит руками между ними. — всё нормальное закончилось там, где всё это началось. до того, как я начал кусать тебя. до того, как ты... — он останавливается, выдыхая через нос. — захотел меня. джэхён смотрит на него, сердце колотится в груди. и донмин смотрит на него, так трепетно, и говорит: — но мы можем разобраться с тем, что будет дальше. когда они заходят, в квартире стоит тишина. донмин всегда чувствовал себя комфортно в тишине, в тихих паузах между разговорами, в отсутствии лишних слов. он снимает туфли. джэхён тоже, но его руки не слушаются, когда он стягивает куртку, и пальцы неуклюжи, чего обычно не бывает. донмин проходит вглубь квартиры, останавливаясь возле дивана, переминаясь на месте, едва заметно, но джэхён замечает. донмин обдумывает, пытается решить, стоит ли ему сесть или продолжить стоять. джэхён не позволяет ему принимать решение самостоятельно. — ты сказал, что знал, — джехён начинает, голос становится тише, первоначальный выброс адреналина сменяется чем-то более тяжёлым. — что я хотел тебя. донмин поднимает взгляд. — да. джэхён сглатывает. его рот иссох. — тогда почему ты ни разу... — он останавливается, соображая. — почему ты ждал, что я сделаю первый шаг? почему ничего не сказал? донмин дышит глубоко, медленно и устойчиво, он рассеянно водит по большому пальцу. — потому что я не думал, что ты когда-нибудь сделаешь это. джэхён в замешательстве. — что? пальцы донмина слегка дёргаются, но голос остается ровным. его взгляд убегает в угол комнаты, прежде чем вновь зацепиться за джэхёна. — я так долго любил тебя, хён, — слова выскальзывают так, будто он себя контролирует, словно он сдерживает что-то более резкое, что-то более грязное. — и ты никогда не смотрел на меня так. ни разу. у джэхёна сводит живот. — это неправда. губы донмина кривятся в невесёлой гримасе. — точно ли? джэхён открывает рот, готовый поспорить, но резко останавливается. потому что он знает, про что донмин говорит — до укусов, до того момента, как всё смешалось между ними, до того, как джэхён позволил себе полностью прочувствовать это вместо того, чтобы абстрактно влюбляться в донмина, не настолько сильно, чтобы не мочь игнорировать это. донмин трясёт головой, вновь переминаясь с ноги на ногу, движения зажатые. — и потом ты захотел кое-что от меня, но это не было... — он останавливается, его нос морщится, как будто слова ощущаются неправильными на языке. — ты хотел укусов. ты хотел то, что я мог тебе дать, но не меня. не совсем. джэхён делает шаг вперед, прежде чем успевает сам это осознать. — это тоже неправда. донмин не делает шаг назад, но в его глазах мелькает что-то взволнованное. — ты не хотел меня, хён, — он говорит, на этот раз тише, но всё ещё твёрдо. — ты хотел то, что я мог сделать для тебя. и я позволил это тебе. потому что это всё, что я мог получить. сердце джэхёна замирает. — донмин... донмин на секунду прижимает пальцы к вискам, прежде чем встряхнуть головой. — знаешь, каково это было? когда ты хотел этого от меня, нуждался в этом от меня, даже если это не было так, как я хотел? я убеждал себя, что благодарен за всё, что ты мне позволяешь. что этого было достаточно. — он издает глухой вздох, смешок, опускает глаза. — но этого не было достаточно. никогда. джэхён чувствует, будто его ребра втыкаются в него изнутри. — почему ты ничего не говорил? донмин колеблется лишь долю секунды, прежде чем ответить: — потому что я боялся, что ты отдалишься. это же просто до безобразия. вот почему он отстранился, почему избегал джехёна после ханбина, почему он был так зол. не из-за укуса, а потому что джэхён позволил ему думать, что ничего между ними никогда не имело значение. и есть ещё кое-что, о чём джэхён почти не позволяет себе думать, не говоря уже о том, чтобы говорить. но они же всё равно должны это обсудить, не так ли? они выкладывают всё начистоту, выкладывают напоказ всю неприглядную, грязную правду. и эта слишком долго ждала своего часа. — в ночь, когда... — джэхён останавливается, вдыхая. — когда мы потрахались... челюсть донмина сжимается, но он не отводит взгляд. не затыкает его. джэхён недоверчиво фыркает, его голос звучит грубее, чем раньше: — я хочу, чтобы ты знал, что я хотел этого. я хотел тебя, — он сглатывает. — я не сожалею об этом. ни на секунду. губы донмина слегка приоткрываются, и впервые за сегодня в его выражении лица появляется что-то неконтролируемое. джэхён продолжает: — я погорячился после этого, да. я... я подумал, что натворил херни, думал, что я испортил всё, что у нас было. и я думал, что ты сожалеешь. что это было просто... что для тебя это было просто ошибкой. донмин тут же качает головой. — это не было ошибкой. джэхён выдыхает практически со смешком, но звучит слишком натянуто и дрожаще: — тебе стоило бы сказать мне об этом. — тебе тоже. вновь тишина. джэхён проводит рукой по лицу вниз, вздыхая: — мы ебанутые идиоты. донмин издаёт изумлённый выдох, короткий и практически незаметный, но многозначительный: — ага. джэхён смотрит на него, что-то робкое закручивается у него в груди. — так что теперь? донмин моргает и смотрит на него так, будто он ждал, что джэхён закончит мысль, просто пялится секунду. когда джэхён не заканчивает, он глубоко вздыхает, потирая свои виски вновь, прежде чем пробормотать: — уже поздно. джэхён фыркает: — хуёво. донмин качает головой, усталый, но уже не такой напряженный, и поворачивается в сторону своей спальни. он останавливается на пол секунды, как будто у него есть ещё что-то, что он может сказать, но потом он просто вздыхает и всё-таки уходит. джэхён смотрит ему вслед. ему тоже, наверное, стоит идти спать, но его мозг всё ещё на взводе, прокручивает то, что они сейчас наговорили, то, чего они не сказали. вместо этого он на какое-то время остаётся в гостиной, пялясь в стену, пальцы рассеянно стучат по его колену. к моменту, когда он всё-таки заставляет себя потащиться в кровать, в квартире тихо. он засыпает, думая о голосе донмина: «это не было ошибкой».